Не помню, как именно очутилась на той улице, а, быть может, и не была никогда. Слабые фонари смотрелись полумертвыми, радовало даже отсутствие трупного запаха, хоть канализацией разило за версту. Все никак не улавливаю в чем связь фонарей и трупного запаха, помню, он тогда преследовал меня постоянно.

– Клеменс, стой…

Рори шагал вровень со мной, но я точно знала, что он немного позади. Все так и должно было быть.

– Ты ведь даже не знаешь, что все это значит, – молил он.

Я резко остановилась и, взглянув на него в упор, спросила:

– Ты любишь меня, Рори? – Старалась не подпрыгивать от нетерпения и тревоги.

– Конечно…

Когда он обеспокоенно хмурил брови, мне хотелось расцеловать его, чтобы Рори вновь озарил темную ночь улыбкой. Но сегодня не могла.

– Я просто хочу жить, – сдавленно прошептала я.

В тот же миг губы задрожали, щеку обожгла слеза, которую он тут же смахнул. Я сжала трясущиеся руки в кулаки, больно впившись ногтями в кожу.

– Но ты будешь жить. С тобой все будет в порядке, – обязывался Рори, водя рукой по линии моих скул.

– Ты не можешь обещать мне этого. Как только все узнают, мои дни сочтены, – по щекам одна за другой катились слезы, ведь это признание звучало, как приговор.

Я старалась не думать об этом. Полагала, что со мной все будет иначе. Нужно было раньше понять, что не будет.

– Я этого не позволю, – взяв мое лицо в ладони, тихо, но уверенно пообещал Рори.

– Знаю, – слабо улыбнулась я. – А еще я вижу, что не над всем ты властен.

– А он? Клеменс, сейчас он обыкновенный пропойца.

– Пропойца, который служил Богине, создал целый род, определил судьбу тысяч фидей и итейе.

– Ты уверена, что он тебе поможет?

– Нет. Но едва ли я рискую больше, чем, существуя рядом с итейе. Мне не нужна сила, если я умру. А я хочу жить.

– Хорошо. Тогда я иду с тобой.

– Нет… Нет-нет, – замотала головой. – Он не должен видеть нас вместе. Иначе будет знать, на какие места нужно давить.

Я быстро вытерла лицо от слез и сделала два глубоких вздоха.

– Угрожать богу можно только обнаженным.

– Что?

– Древняя мудрость итейе. Когда вступаешь в схватку с тем, кто заведомо сильнее, нельзя изобличать свои слабости. Не обнаруживай ничего, что могло бы разоблачить тебя. Иди обнаженной. Не буквально, разумеется.

– Очень жаль. Я бы с удовольствием разделась и прямо сейчас.

Вымучив игривую улыбку, я встала на носочки и потянулась к Рори за прощальным поцелуем.

X

I

X

Оставаться в доме Томаса я более не намеревалась, потому вызвала такси. Томас не дал поводов думать, будто его колышет мой отъезд. Вероятно, и не должен был. Устроившись на заднем сиденье автомобиля, я отключилась настолько быстро, что сама не успела того заметить.

– Тебе нужно в Фидэ-холл, – заявила Клеменс.

Она обрушилась на меня подобно урагану в ясный день, не на шутку перепугав. Наверняка ей не понравилось оставаться в тиши, не выдавая своего присутствия, потому теперь она отыгрывалась сполна.

Воспоминания о том, что Клеменс сделала с Уильямом, пробежались по позвоночнику тысячей маленьких иголочек, перекинулись на затылок, пронеслись по вискам и через глаза осели в носу, щипая его изнутри и провоцируя слезы.

– Нет… – всхлипнула я.

– Если хочешь выжить, придется следовать указаниям! – закричала она так, словно время было на исходе и в том виновата я.

– Нет… Я хочу проснуться. Я хочу…

Из сна выкинуло так же быстро, как туда втянуло. Клеменс все меньше походила на сон и пугала все больше.

Меня жутко укачало, а единственное, что могла сделать – это постучать по креслам. Водитель замедлил машину, а я на ходу открыла дверь и изрыгнула, что скудно оставалось в желудке.

– Frau geht es Ihnen gut15? – Пожилой таксист выглядел обеспокоенным.

Я очень хотела заверить его, что все в порядке, но не могла найти в себе силы на это. Откинувшись на спинку, задрала голову кверху, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и показала оба больших пальца.

– Etwas trinken. Wasser16, – он протянул мне бутыль, я постаралась как можно вежливее помотать головой, выражая отказ.

Он что-то пробубнил себе под нос и продолжил поездку.

Вопреки уверениям Асли, она не возвратилась даже спустя четыре дня. По возвращении домой мне ужасно хотелось спать, но страх еще раз удостовериться в разладе с собственной головой, вновь увидеть Клеменс, рассказывающую о том, что теперь я мишень и должна остерегаться всех, брал верх. Я лежала, глядя в окно, и упорно старалась держать глаза открытыми. Не удалось.

– В чем дело, Элиссон?

Клеменс выглядела иначе. В предыдущем сне она походила на сумасшедшую, но сейчас производила впечатление рассудительного человека. Человека? Я считала Клеменс плодом своего воображения, которое точно вознамерилось свести меня с ума.

– Я тебя напугала? – Она подошла ближе и погладила меня по волосам. – Прости, я не хотела. Мне правда важно, чтобы с тобой все было хорошо. – Взяв мое лицо в руки, прошептала: – Ты должна бояться кого угодно, но не меня. Веришь?

Я не поверила, но кивнула. Бороться с ней все равно не было сил.

– Что происходит?

– Я расскажу тебе, но позже. Сначала ты должна прийти в себя, – она говорила ласково, а после по-матерински поцеловала меня в лоб.

Когда проснулась, за окном виднелась полоса рассвета. Мне было страшно, что я сызнова могу уснуть, потому решила выбраться на улицу и подышать свежим воздухом. Внезапно на меня накатило отчаянье вселенского масштаба. Опять почувствовала себя как тогда – на улице в Фишгарде, будто и впрямь была мишенью. Я в чужом городе. В чужой стране. Вдали от родных и близких.

Фидэ крепла. В какой-то момент – это стало похоже на противостояние меня настоящей с тем массивом, который распространялся в самые неприглядные и недоступные уголки моего сознания. Сейчас мне приходит сравнение с плесенью – грибы, которые заполоняют все большую и большую площадь, они неустанны и неумны, прожорливы и жадны. Это ощущалось тяжестью, грузом, давящим на голову, от которого глаза выкатывались из орбит, язык едва ворочался, уши закладывало до фантомного колокольного звона.

Отчетливо помнится, как в попытках заглушить нескончаемую череду сменяющих друг друга с бешеной скоростью картинок, разноголосицей гомона неведомых языков, я поплелась в магазин за успокоительным, но в Гриндельвальде даже простые препараты продавали никак иначе, кроме как с рецептом. В Фишгарде можно было худо-бедно откопать несчастную аптеку на окраине, в забытом Богом месте, в которой пожилой провизор понятия не имел о современных нормах, но здесь, с немецкой страстью к законам и английской педантичностью, найти подобное было попросту невозможным.

Тогда я отправилась в магазин за спиртным. Если следовавшее за мной по пятам ощущение можно было назвать хмельным бредом или настоящим бэдтрипом, то доза должна была оказаться чрезмерно большой. Я блуждала по супермаркету, ассортимент которого не отличался разнообразием, и глупо пялилась на названия продуктов, силясь их прочитать, но по причине полнейшего отсутствия даже намека на концентрацию, ничего не вышло.

Меня шатало из стороны в сторону. Особенно если стоять на двух ногах, соединив стопы, казалось, что я на дрейфующем корабле. Прикрыв глаза, и впрямь видела перед собой бушующий океан, чьи волны с дюжей силой сотни тритонов врезались в мачту, а ледяной дождь белой крупой избивал нежную кожу совсем юного девичьего лица.

– Изольда, вернись в трюм!

Но Изольда не хотела. Такая погода прекрасно холодила полы платья, а стекавшая по ножке тонкой струйкой алая кровь из некогда невинного девичьего приданого леденела и даже не обжигала бедро. Она знала, каково это – быть – единственной девицей на корабле. Но кто бы предвидел, что люд, быть может, столь жесток, что не пренебрежет поглумиться над истинной чистотой, преданной Фрейе девицы. Изольда шагнула вперед – в объятия океана, мигом окутавшим ее жаром ледяных кинжалов, тут же вонзившихся в мягкую плоть.

Мою собственную щеку обожгла слеза, за ней следующая, следующая, следующая. Чувства маленькой Изольды казались настолько же чуждыми и сколько невыносимыми. Я плакала от осознания храбрости девочки, ее решительность казалась такой крепкой, когда моя жалость к себе едва не помогла фидэ сломать меня.

Наверное, я стояла так долго. Не хочется и представлять, как выглядела со стороны: немытая и нечесаная, неизвестно в чем (вероятнее всего, в пижаме с сердечками и домашних тапочках) стояла у полок, глупо рыдая.

– Ich hatte Recht, als ich sagte, dass die Preise unverschämt gestiegen sind17, – покряхтел старик, шаркая ботинками.

– Элисон? – Кто-то положил теплую ладонь на мою спину.

Вздрогнув, я резко вытерла лицо, стараясь не выдать своего состояния, страшась отправиться в местную психиатрическую клинику. Натянув улыбку, я медленно обернулась и невидящим взором оценила смутно знакомую фигуру, не желавшую принимать отчетливые очертания. Шмыгнув, я почесала шею.

– Наше знакомство не было чем-то фееричным, но ты жила у меня пару дней и не запомнила меня? – понуро произнес он и, казалось, нахмурился, либо улыбнулся – я так и не разобрала.

– Томас! – голос надломился.

– Мгм.

Мгм.

То протяжное «мгм» не спутаешь ни с чем. Мне хотелось сгинуть. Либо чтобы Томас испарился.

– Все хорошо? Выглядишь… Разбито.

– Мгм, – глупо повторила я.

– Помочь с продуктами? Ты смотришь на ром.

– Вообще-то… – стушевалась я, подыскивая нужные слова, но находила лишь новые картинки.

– Что? Хочешь ром?

Почему-то я почувствовала себя нашкодившим ребенком, которого родители застали за непотребным занятием. Неловко кивнула, по ощущениям, стеклянный шар, прикрепленный к черепу, тоже наклонился. В нем роились тысячи, сотни тысяч ядовитых пчел, которые жалили голову, некоторые будто забирались под кожу, тормошили луковицы волос. Хотелось отбиваться, кричать, но я убеждала себя в том, что это все неправда, это вымысел.

– Мне кажется, тебе стало хуже. Давай я помогу набрать корзину, а потом провожу до дома? – теплая рука легла на мое плечо.

– Зачем? Скажешь, простая вежливость, я тебя ударю.

– Твой вид вызывает беспокойство, – с противной серьезностью произнес он.

– Беспокоишься обо мне? – я расплылась в довольной улыбке. – Но не остановил, когда я уходила.

– Я должен был запереть тебя? – Рука с плеча исчезла, то место холодило сильнее, чем остальное тело.

– Нет, но…

– Думаю, я ответил на твой вопрос. Поэтому прошу, не усложняй мне работу.

Томас набрал продуктов, не спрашивал меня ни о чем. Я глупо ходила за ним, его спина стала моим маяком. Потом он довел до дома, не уверена, но, кажется, мы зашли еще в зоомагазин. Ему требовалось что-то для какого-то своего животного, помню, что и сама не ушла без покупки.

Дальше становилось только хуже. Я мало ела и много пила, надеясь заглушить ту кашу, что творилась в голове, но из раза в раз всплывали имена.

Клеменс.

Ричард.

Розмерта.

Уильям.

Итэ.

Ивет.

Ивет.

Ивет.

Не знаю, сколько суток я пробыла в крайне плачевном состоянии, уничтожая себя по кусочкам, утопая в жалости к самой себе. До сих пор помню, как сидела на полу и глупо пялилась на ковер. Силы были уже на исходе, а Клеменс все ближе. Она подбиралась с зудом и жжением под черепом, кричащими о недостатке сна. Покачиваясь из стороны в сторону, взад-вперед, я грызла губы до той степени, что на языке ощущался металлический привкус крови.

Все тело молило о помощи: желудок выписывал крутые виражи, постоянно стараясь изрыгнуть яд (вновь не получается (да и не хочется) вспомнить, что именно я приняла), который залил в меня собственный страх. Страх, поработивший настолько, что я отказалась верить здравому смыслу. Чем больше я издевалась над собой, тем яснее приходило прозрение. Имена вставали в хронологический порядок, события образовывали связную цепь, либо я хотела так думать и верить в это. Пересохшие глаза просились сомкнуться, но спешно моргнув, я распахивала их вновь, представляя, как нечто потрошит мой рассудок. Долго это продолжаться не могло. Даже здоровье фидейи не железное, а силы конечны. К сожалению, или к счастью, теперь я знаю, что с фидэ бороться не было совершенно никакого смысла. Все мои страдания шли от отрицания. В первую очередь, отрицания Клеменс. Она врывалась в мое сознание, диктовала что-то, а я упорно старалась не слушать. Перед глазами все с более бешеной скоростью проносились картинки, я ощущала себя на аттракционе – огромной центрифуге – и никак не могла замедлиться. Внезапно сама планета, весь мир разогнались до того, что тошнота и головокружение стали обыкновением.