В комнате было темно и холодно. Я не планировала оставаться тут еще на одну ночь. Хотела лишь забрать телефон и вызвать такси, но все пошло не по плану. По большим окнам барабанили крупные капли дождя, ливень топил округу, скрывал от нас мир за плотной пеленой. Мне больше нравилось думать, что это мы сокрыты от всех. В горле пересохло, потому, тихо поднявшись с постели, я вышла в кухню, стараясь не разбудить Томаса.

Только Томас не спал. Он сидел за обеденным столом и неспешно отрезал куски от вечернего стейка и не без удовольствия закидывал в рот один за другим.

Вытащив из холодильника воды, тут же вернула на место. Передумала пить. Хотелось горячего чаю. В вязком молчании поставила чайник кипятиться (не спрашивая разрешения, ведь он сам хотел, чтобы я чувствовала себя, как дома. Хотя такого Томас вроде не говорил), в поисках чая пошарила по кухонным ящикам, стуча дверцами в такт каждой остервенелой капле дождя, прилетавшей в окно, словно пытаясь пробить его. Как чайник засвистел, обдала кипятком кружку, закинула туда пакетик, залила горячую воду и на минутку оставила завариваться, в то же время потянулась за ложкой.

– Без молока? – уточнил Томас.

– Извини, да. Я не люблю молоко.

– За что ты извиняешься?

В том же гомоне барабанного оркестра дождя я размешала чай, вынула пакетик и оперлась тазом о разделочный стол.

– Я хорошо помою кружку, следов чая не останется, – пообещала я.

– Ты переживаешь, что чай испортит мои кружки? – ничуть не переменившись ни в лице, ни в тоне голоса, спросил Томас.

– Ну да, я же пью без молока. – Не знала, как правильно себя чувствовать: взрослым, объясняющим ребенку простые вещи, или ребенком, отвечающим перед взрослым по усвоенным знаниям.

– Большей ерунды не слышал, – беспечно бросил Томас и отрезал очередной кусок.

Управлялся он столовыми приборами очень изящно, было в том какое-то аристократичное мастерство, которое читается у всякого, кто с ранних лет обучался этикету, однако сказать наверняка никогда нельзя, особенно девушке с окраины Уэльса, в жизни не имевшей чести делить стол с высшим обществом.

– Это вовсе не ерунда! – возразила я, вспоминая, как всякий раз сокрушалась мама, рискни я коснуться ее особого сервиза, или как с двойным вздохом бросала недовольные взгляды тетя Виктория, когда я просила заменить чай с молоком. – Разве твоя посуда не стоила денег?

– Как и все на свете. – Он вскинул бровь и запустил в рот еще один кусок мяса. – Очень вкусно. Английский рецепт?

– Можно и так сказать, – коротко улыбнулась я.

– Рибай под винным соусом, – отметил Томас.

– Ну конечно, наверняка ты только в ресторанах ешь.

– Бывает частенько, да. Почему ты не спишь? – спросил он, перед тем как запустить в рот очередной кусок. – Голова болит?

– Просто проснулась.

– Кошмары?

– А у тебя?

– Да, – Томас сказал это буднично, словно в том не было секрета, но на уровне тончайшей интонации я уловила боль и грусть.

Вероятно, мне хотелось так думать, ведь всегда лестно мнить, будто я читаю людей как открытую книгу. Если с большинством было достаточно предположить, что же у них внутри, то Томас казался сундуком, закрытым на десять замков-головоломок.

Из меня вырвался короткий смешок. Томас выгнул бровь.

– Так стыдно… – призналась я сквозь улыбку. – Я вспомнила, что просила тебя стать моим мужем.

– Мгм. А первое, о чем подумала, когда пришла в себя, было то, что мы спали. Должен признать, впервые вижу настолько озабоченную девушку.

Томас слабо улыбнулся и вытер рот салфеткой.

– Я вовсе не озабоченная!

– Хорошо, не озабоченная. Как себя чувствуешь? – Загрузив тарелку в посудомоечную машину, возле которой стояла я, он выпрямился и навис надо мной в такой близости, что я могла услышать, как запах стирального порошка мешался с ароматом парфюмированного геля и едва уловимым запахом кожи, ощутить жар его тела.

– Отлично. Только спать хочется, – ответила я, глядя по сторонам.

– Тогда доброй ночи.

Томас ушел, оставив за собой осевший в ноздрях запах его геля для душа и легчайшего парфюма. Свежего, с табачными и немного древесными нотами. Теплый, как огонь у барбекю. Мягкий, как плюшевый плед.