Остаток дня и следующие сутки проходят как в тумане, а потом практически стираются из памяти, как что-то тяжелое, о чем хочется поскорее забыть.

Около часа провожу в комнате дедули, пытаюсь собрать одежду, как просил Гектор. Нахожу в шкафу коробку, где дедуля хранил самодельные открытки, которые я готовила для него на каждый праздник, когда была малышкой, старые фотографии, всякие дорогие сердцу вещицы, даже музыкальную открытку ко дню рождения. Я помню, как долго выбирала ее, пытаясь найти самую радостную из всех однотипных мелодий “С днем рожденья тебя!”. Жаль, открытка больше не играет. На самом дне коробки – дедулина записная книжка с рецептами, самыми обычными, кулинарными. Долго сижу на полу и реву, перебирая эти сокровища. Кое-как беру себя в руки, укладываю в пакет выходной костюм, белую рубашку, галстук, отношу в свою комнату книгу с рецептами и фотографию, где мы втроем: крошечная я, совсем молодая мама и дедуля. Остальное запихиваю обратно в шкаф.

Потом мы с Герой варим зелья, весь день и до поздней ночи. А Гектор успевает съездить по делам, закончить последние приготовления к похоронам дедули. Никогда столько не стояла за плитой и не мыла так много посуды – электричества все еще нет, все приходится делать вручную, даже перетирать ингредиенты в каменной ступке.

Как-то походя умудряемся отбить нелепую атаку незнакомых мне бесов, мелких, зубастых, взъерошенных. Их много, и они шустрые. Но глупые, точно перепуганные курицы. Еще и появляются, когда на столе больше сотни пузырьков универсального зелья. Но и простого “Изыди” вполне хватает. С Герой гоняемся за ними по всему дому, устроив негласное соревнование. Бесы лопаются с громким хлопком, оставляют после себя облако пыли и запах прелой травы и поганок, от которого хочется чихать. Эта стычка бодрит нас обоих, придает злости и сил готовиться дальше.

Ложусь спать, когда на часах почти три. Дом пропах травами, от этой какофонии запахов голова чумная. Руки и ноги гудят, словно я полдня провела на тренажерах. Безумный день. Зато на столе четыре корзины с разными зельями. И карманы всех моих штанов, курток и рюкзака набиты – не хочу снова оказаться безоружной. Еще больше братья забирают с собой. Мы готовы почти ко всему. А я готова к войне. Больше никого из моей семьи не заберут.

Засыпая, слышу как Гера возвращается и устраивается на диване в гостиной.

Утро наступает внезапно. Открываю глаза, едва Гера трогает меня за плечо. Кажется, и пары часов не проспала, за окном все еще темно. Собираться приходится быстро, когда иду к машине, слегка позвякиваю, точно заправский алкоголик, но зато чувствую себя спокойнее. Завтракаем в дороге, благо Гектор прихватил кофе и круасаны, еще горячие, – сегодняшний день расписан буквально по секундам.

Мне это не нравится. Не то, что я вооружена до зубов и приходится пить кофе с риском обжечься, а весь сегодняшний жесткий график. Так не должно быть в день похорон. Как бы пафосно ни звучало, но это последняя дань уважения дедуле, я хочу проститься с ним без спешки и расписания, будто мы скорый поезд, который обязан прибыть на все станции вовремя. Но увы, иначе нам не успеть сделать все, что нужно.

Смотрю, как небо светлеет и повторяю на ходу слова и жесты против бесов. Но в какой-то момент вырубаюсь: машина мягко идет по ровной дороге, звук двигателя убаюкивает, сладко пахнет ванильным ароматизатором и круассанами. Просыпаюсь уже на вокзале Симферополя, когда Гера открывает мне дверь.

Отчего-то нервничаю. Правда о прошлом всегда витала над нами смутной угрозой и теперь я боюсь, она что-то изменит в наших с мамой отношениях. Поэтому замираю, когда вижу ее на перроне, осунувшуюся, с покрасневшими глазами. Но она хватает меня в охапку, Гера едва успевает забрать у нее дорожную сумку. От мамы пахнет поездом и дошираком – неправильно пахнет, незнакомо. А может, просто я отвыкла? Или ничего не чувствую, потому что не осталось сил радоваться. Равно как и плакать. Мы просто обнимаемся и стоим так минут пять, мешая другим пассажирам, пока Гектор не напоминает, что у нас много дел.

На этот раз едем недолго – крематорий где-то на окраине Симферополя. Дорога скучная и однообразная, небо серое, но спать больше не хочется, и я снова тренирую жесты и слова. Как ни странно, но это приносит облегчение и стирает витающую в воздухе неловкость. Наверное, каждому из нас сейчас не по себе. А мои тренировки отвлекают всех, братья даже посмеиваются пару раз над моим неуклюжим произношением.

Крематорий кажется пустынным. Не удивительно – на часах семь утра. Спасибо, хоть тут нас не торопят. Мы можем спокойно проститься. По дороге мне казалось, что я хорошо держусь, но дедуля кажется незнакомым, в первый момент даже не узнаю его, мне кажется, что его костюм надели на другого человека. Но потом приходит осознание, и я начинаю реветь. И совершенно не знаю, что делать, не могу прикоснуться к его руке – она кажется какой-то ненастоящей, холодной, и я не хочу, чтобы это ощущение стало последним. Я все еще помню, как дедуля обнимал меня, как от него пахло выпечкой. Не хочу затмевать эти воспоминания.

Гроб уезжает, и мы возвращаемся обратно в Симферополь ждать урну с прахом. Оставаться в крематории на несколько часов было бы совершенно невыносимо. Но и эти импровизированные поминки в полупустом ресторане и в полной тишине ничем не лучше. Хотя Гера пытается сгладить, вспоминая какие-то забавные истории или дедулины рассказы.

Наконец, возвращаемся в Севастополь. Дорога до кладбища на краю города кажется бесконечной. Братья впереди молчат, мы с мамой тоже. Та обнимает меня, но сама не отрывается от окна, жадно разглядывая родные места, в которых не была почти двадцать лет, особенно, когда мы въезжаем в Севастополь – Гектор будто специально ведет маршрут через центр, хоть это длиннее. Я же нахожу занятие поважнее: бормотать слова и складывать пальцы в мудреные фигуры.

Нам не обязательно ехать на кладбище всем вместе. Похороны там – только формальность, фикция, закопать пустую урну. Главное будет потом, у нас дома. Но на кладбищах хранители уязвимы, а демоны чувствуют себя вольготнее. Если планируют напасть – это идеальный для них момент. Гера успокаивает, что днем, еще и прилюдно, никто на нас нападать не станет. Но мы решаем не рисковать, держаться все вместе. По крайней мере пока мама здесь.

Все заканчивается быстро. Церемонии как таковой нет – не для кого устраивать показуху. В тишине закапываем урну, мама недолго стоит, прижавшись лбом к памятнику на бабушкиной могилке. Погода портится, ветер крепчает, по небу плывут тяжелые дождевые тучи. Прерывисто кричит чайка, и от этого свербит в носу.

Говорить начинаем лишь на обратном пути, когда кладбище скрывается из виду. Наконец, рассказываю, что произошло за… сколько? Две недели? Мне кажется, я в Севастополе бесконечную вечность. Осознав это, испытываю легкое облегчение – до Велесовой ночи остается неделя! Хотя, случиться за это время может много всего. Но то, что решающий день близко, наполняет меня силой. И надеждой. Меня смущает лишь одно – мама хмурится, когда говорю, что отдала Гере последние капли Живой воды. Тот смущенно улыбается, бормочет что-то про долг и братские узы. Замечаю мамин быстрый взгляд на братьев, тревогу, с которой потом она смотрит на меня, едва заметное качание головой. Упрямо встряхиваю волосами – что бы там мама ни думала, я не сомневаюсь в своем решении. Я все сделала правильно.

Возле дома нас ждут. Девушка немного старше меня бросает на нас с мамой любопытные взгляды. Пара работников топчутся у крохотного грузовичка. Все встает на свои места, когда мы оказываемся на заднем дворе нашего дома. Глубокая яма, рядом лежит готовое к посадке деревце кипариса – Гектор обо всем позаботился.

Мама тихо всхлипывает, когда видит белоснежную урну с прахом. Мне хочется дотронуться до нее в последний раз, хочется попрощаться хотя бы, но будто каменею, не могу шевельнуться. Только смотрю, как дедулю опускают в землю, присыпают землей. Гера подталкивает меня к яме, чтобы бросила, как положено, горсть земли. Мама сидит у самого края, беззвучно плача и бесконечно шепча одно слово “прости”. Увожу ее в сторонку. Мы стоим, обнявшись, глядя, как братья возятся с кипарисом. Пахнет сырой землей и хвоей. Ветер треплет волосы, будто недоволен, что сегодня я оставила их распущенными. Молчаливые мамины слезы капают мне на щеку. Мои застряли где-то в груди, укрепляя ту злость, что я хочу вылить на Велиала.

Когда все готово, стоим, глядя на невысокий кипарис. Думаю, что нужно что-то сказать, в такие моменты положено ведь? Но слова не идут. Братья уходят в дом первыми. За ними мама. А я все стою, смотрю на крошку-кипарисика. Он кажется маленьким и хрупким, а на улице не очень и тепло, хочется укутать его в дедулин плед. Не выдерживаю, провожу рукой по мягкой зеленой кроне, лаская.

– Твой дед очень любил кипарисы, – Гера повторяет мое движение, наши пальцы соприкасаются, и я делаю то, на что раньше не решалась – кладу голову на его плечо, просто по-дружески, без намека на романтику. Мне приятно, что он вернулся. Гера с готовностью обнимает меня. – Все будет хорошо. Ты не одна.

– Ты ведь позаботишься о нем? – вспоминаю о его необычной связи с растениями. – О кипарисе.

Тот лишь усмехается. И в этот миг деревья, что растут вокруг дома, кланяются нам, несколько листьев срываются с веток и падают на землю. Замираю в испуге – ветра же нет. Но вижу улыбку Геры и все понимаю – так вот как выглядит его сила. Конечно он не даст саженцу замерзнуть.

Слезы все же бегут из глаз. Всхлипываю, оглядывая сад по-новому, понимая теперь, что каждое дерево может что-то значить. И на нашем участке, и за забором на земле братьев.

Гера будто читает мои мысли:

– В принципе, это не обязательно, но так повелось, что мы сажаем деревья. Памятник ведь не поставишь.

– И слава богу, – меня невольно передергивает. – Без того жутковато.

– Это ведь не кладбище, глупенькая.

– Почему так?

Гера тоже задумчиво оглядывает сад, задерживается взглядом на некоторых деревьях, наверное подбирает слова:

– Ну… Так мы сильнее! Духи предков могут нас найти и прийти на помощь, все дела… Даже не знаю, сколько лет этой традиции… В том числе поэтому мы так держимся за наши дома.

– Все равно это… странно…

Снова оглядываю деревья. Гера так спокойно об этом рассказывает. Понятное дело, привык, раз с детства во всем этом варится. Мне же слегка не по себе. С другой стороны… может и хорошо, что дедуля останется рядом. Кладбище показалось мне далеким лабиринтом, где заблудиться легче, чем что-то найти. Если еще и бесам там нападать удобнее…

– Идем внутрь, – Гера увлекает меня с собой.

Оглядываюсь на дом. Шторы не задернуты, и я вижу кухню, как Гектор с хмурым видом накрывает на стол, что-то объясняя, мама кивает и коротко отвечает ему, помогая расставлять тарелки. Все кажется таким обыденным, привычным, будто мы реально одна семья, просто собираемся обедать. И ведь мы можем быть одной семьей! Эта мысль кажется удивительной. На пороге останавливаюсь, удерживаю Геру. Тот вопросительно оглядывается, слегка приподнимает брови, и я вдруг вспоминаю, как увидела его в первый раз: насмешливого, нагловатого, такого солнечного. Его улыбку, когда он понял, кто я такая.

– Гера, – запинаюсь, но спросить давно хочется. Не знаю почему я решаю, что сейчас самый подходящий момент. Может потому, что мы одинаково прощались с дедулей. – Почему ты не сомневаешься, что я ваша сестра? Так легко принял это…

– Это реально важно?

Киваю.

– Наверное, потому что я всегда думал о тебе, как о сестре, – на мгновение между его бровей появляется морщинка, точно как у Гектора, когда тот задумывается, потом Гера улыбается. – Знаешь, мне кажется, я всегда это чувствовал.

– Твоя знаменитая интуиция? – робко улыбаюсь ему.

Он смущенно пожимает плечами:

– Ну представь, живет мальчишка, родителей он толком не помнит. Мать вообще не знал, а отца… отца знал, но у того не всегда находилось время для младшего сына. А потом его забирает к себе сосед, и воспитывает, изливая на него те чувства, что не может излить на свою настоящую внучку… – Гера задумывается, взгляд его туманится от воспоминаний, он отворачивается от меня, смотрит под ноги, волосы падают на его лицо.

Мне кажется, он не хочет, чтобы я заметила его слезы. Я сжимаю его руку, и Гера отвечает тем же, потом отбрасывает волосы и улыбается мне.

– Знаешь, наверное, твой дед всегда жалел нас с Геком, понимая, куда все идет. Особенно меня, я ведь не сильно тебя старше. И мне нравилось у него бывать. Это сейчас у нас особняк, а тогда был такой же небольшой домишко, так что мы с Геком делили одну комнату, а тут я мог спать в собственной. Пластинки, кассеты с крутой музыкой, вдоволь сладкого. А потом я окончательно к нему перебрался. Помню, когда вы с мамой звонили по компьютеру, я подслушивал украдкой, и мне хотелось с тобой познакомиться.

– А дедуля ничего про вас не рассказывал…

– Ну еще бы. Он и нам почти ничего не рассказывал. Вот мне и было любопытно. Так что для меня ты всегда была как сестра, которая живет в другом городе. И я с детства ждал, что однажды ты приедешь.

Гера так просто об этом говорит, что невольно хочется его обнять, как родного.

– Пойдем в дом… братик.

Слово кажется чужим, цепляется за язык и зубы, и я смущаюсь, тяну Геру за руку, чтобы скрыть это. Но Гера обнимает меня за плечи. Ему приятно, вижу. Так мы и появляемся на кухне. Кошки путаются под ногами. Гектор хозяйничает, перемешивая салат. Мама зовет за стол, хлопает по сидушке стула возле себя. И я рада, что все происходит именно так, по семейному, без толпы чужих людей, которых видишь первый и последний раз в жизни. Что не нужно выдавливать из себя правильные речи, или пить водку, неловко чокаясь, забывая, что на поминках это не принято. Что можно просто помолчать, вспоминая дедулю. Никогда раньше не была на похоронах, но традиции меня всегда пугали, казались фальшивыми. Мне нравится, что у нас все иначе. Главное ведь внутри.

Когда Гектор встает из-за стола, не сразу понимаю, что происходит.

– Нам пора.

– В смысле?

– Я уезжаю сегодня, – тихо произносит мама. – Поезд через два часа.

Мне хочется ее стиснуть и не отпускать. Теряюсь так, что не сразу нахожу, что сказать. Почему так скоро? Да, так правильно, мы все обсудили с братьями, и я знала, что мама не задержится надолго. Но вот так, сразу… Я надеялась, все закончится, вечером мы останемся вдвоем и поговорим спокойно. Смотрю поочередно то на нее, то на Гектора.

– Нужно успеть в Симферополь на поезд, – поясняет тот. – Мы же это обсуждали, так всем будет лучше.

– Мы ведь не поговорили толком, – выдавливаю, наконец.

– Поговорим. Я всегда на связи, ты же знаешь.

Мама гладит меня по щеке, и я не выдерживаю, стискиваю ее в объятьях, по-детски цепляясь за ее одежду. Мельком вспоминаю про разбитый телефон, который в любой момент может сдохнуть окончательно, но сейчас это кажется неважным. Я не хочу, чтобы мама уезжала. Не хочу оставаться одной! Но это большой риск, для всех нас…

Отпускаю ее, проверяю зелья и иду обуваться. Слава богу, никто не задает вопросов и не пытается меня отговорить. В конце концов, сегодня мы решили держаться все вместе.

– Скоро увидимся, – шепчет мама, когда мы прощаемся на перроне Симферопольского вокзала. Солнце давно село, над нами свет фонарей.

Братья стоят чуть поодаль.

– Вернешься, когда все закончится? – смотрю на нее с надеждой.

Мама не отвечает, задумчиво глядит на поезд.

Люди снуют туда-сюда, перекрикиваются, пытаясь разобраться в какой стороне нужный им вагон. Колесики сумок стучат на стыках тротуарной плитки. Таксисты наивно пытаются найти клиентов, выкрикивая, точно чайки в мультфильме: “Такси? Такси?”

И я вспоминаю, как сама приехала в Севастополь, как шла вдоль поезда, как не по-осеннему яркое солнце слепило глаза и грело макушку. И вдруг понимаю, как сильно изменилась с того момента. Даже удивительно, что я была такой: наивной, обиженной на весь мир, жаждущей узнать, наконец, все семейные секреты. Мечты сбываются? И вот я снова стою у вагона. В воздухе пахнет креозотом или чем теперь пахнут поезда. Листья стали желтее, а где-то почти облетели. Все вроде бы кажется прежним, но в то же время совсем другим.

Точно как и я.

Я стала другой.

Вдруг ясно понимаю, что мое место здесь. Ну, не прямо здесь, на вокзале Симферополя, а в Севастополе, конечно. На улице, которая время от времени взрывается оглушительным роком. В старом дедулином доме, где мурлычет забавный котенок с солнечным именем Ярило или попросту Ярик, где пахнет кофе и сырниками, а иногда – травами и серой, где тихо играет F.R. David или Foreigner. Где появляются бесы и демоны, и где обосновался почти уникальный Источник. Я, в каком-то смысле чужестранка, нашла дом. И вроде как семью. И это так странно. Даже здесь я чувствую, как манит к себе Севастополь. Будто я привязана к дедулиному дому невидимой резинкой, и теперь, уехав всего на семьдесят километров, натянула ее почти до предела.

Я думала, решение вернуться в Питер или остаться в Севастополе, дастся с большим трудом. А оно пришло само, как озарение. Будто я всегда знала о своем предназначении, просто забыла в тот момент, когда дедуля дал мне Живой воды. И только теперь вспомнила.

Пора проститься с собой прежней. И принять себя новую. Как символично, что озарение приходит на вокзале.

И поэтому мне все равно, что сейчас ответит мама. И не потому, что мы теперь пойдем разными путями: я стану Хранителем, она останется человеком. Даже если в конце-концов мы будем жить в одном доме, обитать мы все равно будем в разных мирах. Слишком разных. Я смогу увидеть ее мир, а вот она мой – вряд ли. Но дело не в этом.

Я должна вылететь из гнезда, стать самостоятельной, сама решать свою судьбу. И не зависеть от маминых или чьих-то еще решений.

– Ну или когда будешь готова, – добавляю я. – Я буду ждать.

Чмокаю маму в щеку, обнимаю крепко-крепко. Пару секунд глядим друг на друга.

– Пять минут до отправления, – тихо поторапливает нас Гектор и протягивает небольшую дорожную сумку.

– Я попробую разузнать что-нибудь в Питере, поговорить с местными Хранителями, а пока… – мама тянется к амулету, что защищает от Велиала, но я ловлю ее руку.

– Не надо. Тебе защита нужнее. Со мной братья. И даже какая-то сила.

Мама замирает, с сомнением глядя на меня. Потом кивает:

– Да, дочь, ты права. Я найду амулету лучшее применение.

Иду следом за ней к вагону. Проводница торопливо проверяет документы. Я чувствую, как с каждым шагом, с каждым действием, что-то рвется внутри, какие-то невидимые, но звонкие ниточки, словно паутинки. Ничего не могу с этим поделать. Чувствую тоску потери и легкость освобождения одновременно. Может, так гусеница становится бабочкой?

Ненадолго мама исчезает из виду, потом появляется в окне, стучит, привлекая к себе внимание. Лишь на секунду успеваю коснуться стекла там, где прильнула ее ладонь, и поезд трогается.

Гера обнимает меня за плечи, прижимает к себе. Гектор внезапно встает с другой стороны и делает то же самое, впервые. Так мы и стоим пока поезд набирает скорость и вагоны проносятся мимо.

Сестра и два брата.

– Значит, вариантов нет, – констатирую я, когда садимся в машину.

Братья снова впереди, я сзади.

– В каком смысле? – Гера оборачивается ко мне.

– В прямом. Пройти Ритуал. Убить Велиала.

– Убить неубиваемого демона? Ну-ну, – усмехается Гера в его неповторимой ироничной манере.

Раньше я бы разозлилась. Но теперь слышу в этом предвкушение битвы. И улыбаюсь в ответ:

– Значит, придется найти способ. Святой Георгий же смог.

– Поверила в легенды, малютка-хранительница?

Легко пихаю его в плечо:

– Поверила в то, что легенды могут оказаться правдой…

Мне хочется как-то обозвать его в ответ, но ничего путного не могу придумать, поэтому так и замолкаю, оставив его самого додумывать.

Ловлю в зеркале заднего вида внимательный взгляд Гектора. Он уже вырулил с парковки, и мы едем по ночному Симферополю.

– Сейчас главное – дожить до Велесовой ночи и провести Ритуал, – говорит он.

Оптимистично.

– Поэтому мы сделаем небольшую рокировку, – продолжает он.

– Переедете ко мне?

Я, конечно, не против вкусного кофе и булочек по утрам, но не представляю, как мы втроем поместимся в дедулином доме на постоянной основе. А мысль мне переехать к ним в лавандовый особняк кажется почти безумной. И в чем-то даже неправильной.

– Если хочешь, можешь перебраться к нам, – Гере эта идея явно нравится.

Хорошо, что не нужно отвечать.

– Давайте мы потом обсудим, кто к кому хочет переехать. Сейчас есть вопросы поважнее.

То ли у меня скоро разовьется интуиция не хуже чем у Геры, то ли мне мерещится напряженность в голосе Гектора. Отворачиваюсь и гляжу в окно. Не понятно зачем – на улице давно ночь, да и смотреть особо не на что.

– Ну калитку мы же можем вернуть? Удобно было ведь! – Гера не отступает, но под быстрым взглядом брата сдается. – Понял, не сейчас, умолкаю.

Калитка – реально удобно. Особенно, если мы планируем и дальше держаться вместе. Но предпочитаю не комментировать. Не мой забор – не мне и решать. В моем никогда калитка не исчезала.

– Так что за рокировка? – возвращаюсь к тому, о чем говорил Гектор.

– Ты ведь не против, если на диване в гостиной какое-то время поспит другой Хранитель?

Напрягаюсь, но не спешу с выводами. Рокировка – это же обмен, да? Когда что-то меняют местами? Если кто-то поселится в моем доме, то где буду я?

– Мне кажется, до Ритуала тебе лучше пожить в Херсонесе, – улыбается Гектор.