Первого февраля 1982 года в шесть пятнадцать утра больше двух десятков телефонных звонков разнесли во все концы Москвы новость, которая заставила подняться по тревоге не только оперативников Теплого Стана, но и высоких чинов с Петровки. С момента проведения рейда, организованного подполковником Околышевым, прошло чуть больше двух суток, и вот очередная находка вывела расследуемое преступление на новый уровень. Околышев, а вместе с ним и подполковник Юдин еще не успели отойти от головомойки, полученной за неудачный рейд, а их уже ждала новая выволочка.

Как и предчувствовал подполковник Юдин, все четыре версии с работниками Можайской пошивочной фабрики вылетели в трубу. Старшие сыновья Кобылкина оказались именно там, где он и говорил, а именно у школьных товарищей. Подтверждения жестокому обращению с детьми оперативники не нашли. Кроме слишком громкой ругани Аннушки Кобылкиной да недовольства по поводу шумных игр многочисленного семейства, ни от соседей, ни от школьных учителей жалоб на многодетную чету собрать не удалось.

В автофургоне водителя Сайфуллина, равно как и в его квартире, подозрительных пятен, напоминающих кровь, следов пребывания подростков или элементов одежды детей школьного возраста эксперты-криминалисты тоже не нашли. Все попытки следователей расколоть Сайфуллина также результатов не дали, и его пришлось отпустить.

Проспавшийся Окуньков поднял такой шум, что его пришлось задержать на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка и нападение на сотрудников милиции. Но и он на роль преступника, способного убить и расчленить подростка, никак не подходил.

К полудню у подполковника Околышева оставалась единственная надежда реабилитировать свои действия в глазах начальства. И этой надеждой был кладовщик Панин. В его гараже, расположенном в уединенном месте, эксперты-криминалисты изъяли весь рабочий инструмент и трудились над ним с десяти утра. Как только инструмент поступил в лабораторию, Панина усадили в комнате для допросов, и следователь, два оперативника и сам Околышев, сменяя друг друга, на протяжении шести часов задавали ему одни и те же вопросы, надеясь, что тот расколется. Когда в четыре часа от экспертов пришел отчет, что ни один инструмент, изъятый из гаража Панина, не является орудием, которым расчленили тела подростков, последнего подозреваемого пришлось отпустить.

После этого подполковнику Околышеву ничего не оставалось, как признать свое поражение. Получив на орехи от всех мало-мальски значимых начальников, Околышев и Юдин разошлись по домам и все воскресенье пребывали в бессильной ярости. Что за несправедливость! Преступник гуляет на свободе, быть может, продолжает совершать свои гнусные делишки, а они, признанные мастера сыска, ничего не могут предпринять, чтобы отыскать его и передать в руки правосудия. Втайне каждый из них надеялся на то, что произойдет что-то, что даст новый толчок к раскрытию дела. Найдется свидетель, видевший у мусоропровода подозрительного типа с объемной сумкой. Или объявятся родители кого-то из жертв и удастся ухватить ниточку, которая приведет к преступнику. А может, в собранных уликах отыщется зацепка, которая позволит получить представление, в каком направлении двигаться дальше. Не только Околышев и Юдин, каждый оперативник, работающий по этому делу, мечтал о том, чтобы произошло что-то, что сдвинет расследование с мертвой точки. Но того, что произошло в реальности, не желал никто!

В шесть утра в дежурную часть района Теплый Стан поступил звонок от водителя мусороуборщика, который сообщил, что на подведомственной ему территории обнаружен сверток из прорезиненной ткани. По чистой случайности водитель оказался одним из тех, кто работал на маршруте в день, когда нашли первые свертки, поэтому он не раздумывая пошел звонить в милицию. Еще большей удачей оказалось то, что заместитель начальника подполковника Золотарева оказался в столь ранний час на месте. Он-то и вызвал Золотарева в отдел, а уже тот отдал все необходимые приказы и вызвал подполковника Юдина.

Мусоровозы выехали на работу как обычно в пять утра и к тому времени, как поступил звонок, часть домов успели обработать. Как и в прошлый раз, звонок главе районной администрации позволил приостановить работу мусоросборных машин и не дать их содержимому попасть на городскую свалку. Оперативные сотрудники трех районов, поднятые по тревоге, в спешном порядке выехали на места и начали осмотр мусоропроводов. К десяти утра в здание морга при Главном управлении поступили четыре свертка, в которых находились останки тел, а к полудню привезли еще два.

Обследовать останки поручили сразу трем специалистам, но к тому времени, как подполковник Юдин вошел в помещение, предназначенное для вскрытия тел, работу еще не завершили. Почти час Юдин стоял у стены и смотрел на то, как работают судебные патологоанатомы, и мысленно проклинал того, кто посмел надругаться над безвинными подростками. Он уже знал, что, как и в прошлый раз, останки тел принадлежат детям, и это выводило его из себя и заставляло чувствовать вину за то, что он не сумел предотвратить преступление. Да, он понимал, что ни в чем не виноват, но от этого понимания легче не становилось. Когда тишина стала совсем невыносимой, Юдин обратился к старшему патологоанатому, надеясь, что разговор с ним развеет тягостное состояние:

— Что скажешь, Геннадий Спиридонович?

Юдин, как и все сотрудники отдела по расследованию убийств, обращался к патологоанатому по имени-отчеству. Геннадий Спиридонович прожил на земле семьдесят лет с хвостиком и пятьдесят из них проработал в органах судебной медицины, в том числе тридцать семь в качестве специального сотрудника столичной судебно-медицинской системы при управлении МВД. Сухощавый, невысокого роста, в глазах неизменная хитринка, как будто он знает все секреты мира, Геннадий Спиридонович в свои семьдесят не потерял ни одного волоса, которые так и остались жгуче-черного цвета. На этот счет в Управлении ходило много слухов, которые Геннадий Спиридонович не спешил развенчивать. Мнению патологоанатома доверяли все, даже отъявленные скептики; и если уж он что-то утверждал, все знали: перепроверять его работу нет никакой необходимости.

— Что именно ты ожидаешь от меня услышать? — не отрываясь от работы, печально спросил Геннадий Спиридонович.

— Каковы прогнозы? Сможем мы что-то использовать для идентификации жертв? — уточнил свой вопрос подполковник.

Геннадий Спиридонович выпрямился и в упор посмотрел на Юдина. Его зрачки, увеличенные стеклами очков, отражали блики, исходящие от мощных ламп, развешанных на разной высоте. Невозможно было понять, о чем он думает, если, конечно, он сам этого не хотел.

— Пойдем-ка покурим, — откладывая инструмент, внезапно предложил он.

Юдин возражать не стал. Позавтракать он с утра не успел из-за срочного вызова, на обед можно было не рассчитывать до тех пор, пока не завершится предварительное расследование, и он чувствовал, что в животе вот-вот начнет урчать, а сигаретный дым хоть как-то унимал голод. Накинув на плечи куртки, они вышли на крыльцо с черного хода морга. Геннадий Спиридонович достал из кармана смятую пачку «Примы», выбил сигарету, помял в руках, придавая ей округлую форму, зажал губами и, чиркнув спичкой о коробок, прикурил. Юдин достал пачку «Столичных» и запоздало предложил патологоанатому.

— Дамскими штучками сам балуйся, — отмахнулся Геннадий Спиридонович. — Для меня милее моей «Примы» ничего нет.

— Хозяин — барин, — не стал настаивать Юдин, сунул в рот сигарету и, прикурив, глубоко затянулся. Дым тонкой струйкой вышел из ноздрей, Юдин затянулся снова. — Так что ты хотел мне сказать такого, что не предназначается для посторонних ушей?

— Догадался? — без особого удивления произнес Геннадий Спиридонович. — Что ж, я и правда не хотел говорить при своих ребятах. В принципе, ничего нового мы не узнали. По крайней мере, до настоящего момента. У нас по-прежнему нет ни одной кисти рук, ни одной головы, да и остальные части тела особых примет не имеют. В одном из свертков найдена часть торса. Сейчас я исследую внутренние органы, извлеченные из этой части, но, скорее всего, не найду ни следов яда, ни механических повреждений, которые могли бы привести к смерти.

— Почему ты в этом уверен? — осторожно, чтобы не задеть самолюбие специалиста, поинтересовался Юдин.

— Потому что у меня есть теория, — медленно произнес Геннадий Спиридонович.

— Выкладывай, — потребовал Юдин.

— Мы знаем, что все найденные фрагменты, прежде чем от них начали избавляться, были заморожены, верно?

— Да, это так, — согласился Юдин. — Ты же сам и писал данное заключение.

— Так вот, сегодня, при исследовании торса, я подумал, что заморозка и может быть причиной смерти, — выдал Геннадий Спиридонович и пристально посмотрел на Юдина, ожидая его реакции. Юдин никак не отреагировал, лишь кивнул, требуя, чтобы патологоанатом продолжал. — Понимаешь, слишком уж все гладко. Ни тебе ссадин, ни ушибов, ни следов борьбы. Получается, что все эти мальчишки позволили себя убить и даже не попытались оказать сопротивление. Разве такое возможно? Нет, я понимаю, один, ну двое. Но чтобы все восемь?

— Что?! Ты сказал — восемь? — Юдин подался вперед. — Получается, найденные части тел не принадлежат жертвам, найденным ранее?

— Ох! Видно, я не с того начал. — Геннадий Спиридонович виновато заморгал. — Прости, Александр Владимирович, оплошал я.

— Послушай, мне плевать, с чего ты начал и чем закончишь. Скажи толком: фрагменты тел, найденные сегодня, принадлежат уже другим жертвам?

— Не все. — Геннадий Спиридонович потушил окурок в небольшой бочке с песком, установленной около крыльца черного хода. — С большой долей вероятности могу сказать, что шесть фрагментов из четырнадцати, которые доставили сегодня в морг, принадлежат ранее найденным жертвам, остальные — еще трем жертвам.

— Выходит, у нас на руках теперь не пять, а восемь жертв?

— К сожалению, факты говорят сами за себя. — Геннадий Спиридонович ободряюще похлопал Юдина по плечу. — Ничего не попишешь, подполковник, такова реальность.

— Расскажи мне все, что тебе удалось выяснить, — потребовал Юдин. — И чем подробнее будет твой рассказ — тем лучше.

— Первое, что меня смутило, — это количество крови, образующееся после того, как найденные фрагменты были разморожены. Я отметил это еще в первый раз, но объяснить данный факт не смог. Грешил на количество воды, образовавшейся после таяния льда. Тогда еще я подумал, что фрагменты были заморожены довольно давно. На тканях лед успел намерзнуть приличным слоем, а при разморозке вода смешалась с кровью, и получился такой результат. Но теперь мое мнение изменилось.

— Так ты думаешь, что жертвы были заморожены живьем? — ошеломленно переспросил Юдин.

— Именно так. Не знаю, стану ли я указывать это в отчете, потому что у меня нет и не будет доказательств моей теории, но, думаю, тебе следует об этом знать. — Геннадий Спиридонович помялся, размышляя, стоит ли продолжать, но все же продолжил: — Есть еще одно: характер срезов на всех без исключения фрагментах.

— Заметил что-то особенное? — догадался Юдин.

— И да, и нет. — Геннадий Спиридонович снова замялся.

— Да не томи ты, — поторопил патологоанатома Юдин. — И без того тошно. Я ведь не с протоколом перед тобой стою. Официальный отчет твой оспаривать не собираюсь. Говори уже, что нарыл?

— Тебе когда-нибудь приходилось рубить замороженное мясо? — стараясь не смотреть подполковнику в глаза, спросил Геннадий Спиридонович.

— Чего? Замороженное мясо? — Юдин уставился на патологоанатома как на ненормального.

— Понимаю, сравнение дикое, но другого у меня нет. Принимай как знаешь. — Геннадий Спиридонович пожал плечами, давая понять, что может и не продолжать объяснения.

— Ладно, допустим, рубил, — нехотя признался Юдин. — И что с того?

— Вспомни, как происходит этот процесс, — попросил Геннадий Спиридонович.

— Да ничего особенного. — Теперь уже Юдин пожал плечами. — Кладешь кусок на колоду или на разделочную доску, какая попрочнее, топориком размахнулся и рубанул.

— Верно, но в случае, когда рубишь свежее мясо, приходится размахнуться не один раз, и попасть в одно и то же место проблематично, — принялся объяснять Геннадий Спиридонович. — Если же бьешь по замороженному куску, частицы мяса и костей откалываются под воздействием металла и отскакивают в стороны, а сам срез остается ровным, без лишних закусов.

— И в нашем случае этих закусов нет, — закончил за патологоанатома мысль Юдин.

— Именно так. Вот почему, если бы меня спросили, — осторожно начал Геннадий Спиридонович, — я бы сказал, что отделение частей от тела происходило после того, как низкие температуры сделали свое дело. Но это скорее теория, чем обоснованный факт, поэтому я и не стал обсуждать это при своих ребятах.

— Спасибо, Геннадий Спиридонович, за откровенность. — Юдин потер лицо ладонями, усталость брала свое. — Не представляю, как буду это использовать, и не уверен, что твоя версия как-то поможет расследованию, но все равно спасибо.

— Было бы за что. — Геннадий Спиридонович махнул рукой. — Ну что, пошли обратно?

Не дожидаясь ответа, Геннадий Спиридонович скрылся за дверью черного хода. Юдин немного помедлил, пытаясь переварить новые сведения, затем последовал за патологоанатомом. В морге он пробыл еще два часа, дождался окончания вскрытия, получил официальный отчет и только после этого вернулся в кабинет. Настроение было хуже некуда. За этот день они получили три новых жертвы и ни одной новой зацепки. Убийца вновь не оставил им ни одного фрагмента, по которому можно было бы идентифицировать жертву. Пол, возраст и даже рост эксперты могли определить по имеющимся фрагментам. Развитие костной и мышечной ткани давало возможность определить пол жертвы. Возраст определялся по степени окостенения отдельных костей. По длинным трубчатым костям с точностью до трех-пяти сантиметров можно было определить рост жертвы, особенно если учитывать, что речь идет о подростках. Для этого даже не обязательно иметь в наличии всю кость целиком, достаточно и ее части.

Но как, позвольте спросить, выяснить, где жил и учился подросток, каковы его привычки и увлечения, есть ли у него семья и почему его никто не ищет? На эти вопросы можно было бы попытаться найти ответ, если бы в распоряжении оперативников оказались одежда и обувь жертв. Тогда можно было бы определить, к какому социальному слою относится жертва. Относится ли его семья к зажиточным или является рядовой, со средним достатком, жизнь которой проходит без излишеств. Можно было бы узнать, живет ли жертва в городе или же в сельской местности. Можно было бы попытаться отследить отдельные элементы одежды: где изготовлены, когда куплены и так далее и тому подобное. Но что можно сделать, если у них даже родимого пятна нет ни у одной жертвы? Такое впечатление, что убийца намеренно оставляет напоследок части тела, по которым возможно отследить жертвы.

Еще одной проблемой Юдин считал отсутствие возможного мотива преступления. Почему кто-то решил убить восемь человек подросткового возраста? Что это: давняя обида, вымещенная на невинных жертвах, или же желание причинять боль ради боли? И потом, выводы патологоанатома не шли из головы. Какое нужно иметь извращенное сознание, чтобы заживо заморозить ребенка, да не одного, а целых восемь? Кому вообще это могло понадобиться? И каким должен быть холодильник, чтобы в нем поместился ребенок? Явно не бытового назначения. Тогда что получается, они не там ищут?

Портрет убийцы никак не желал вырисовываться, и это тоже выводило из себя. Юдин всегда гордился тем, что может с большой точностью представить себе личность преступника в зависимости от характера преступления. Разумеется, он не претендовал на лавры гениального сыщика, но все же его прогнозы редко не совпадали с реальной личностью. Тут же подполковник не мог определить не то что особенности характера личности, но и его пол, социальный статус и возраст.

«Если мы не найдем ни одного свидетеля, ни о каком продолжении расследования не может быть и речи», — размышлял Юдин, сидя за рабочим столом. В данный момент по его приказу десятки оперативников обходили жилые дома в районе Теплого Стана. Они надеялись найти свидетелей. Тех, кто видел накануне понедельника подозрительных личностей возле мусоропроводов, в которых нашли свертки из прорезиненной ткани. Юдин не представлял себе, как преступник мог оставаться незамеченным. Ведь он не фантик от конфеты в мусоропровод выбрасывал. Для того чтобы перенести все свертки, ему понадобилась не одна ходка. Человек с объемной сумкой, да еще в чужом дворе, непременно должен был привлечь внимание. Так почему не привлек?

В дверь негромко постучали. Юдин поморщился, в данный момент он никого не хотел видеть, но проигнорировать стук не мог. Он бросил коротко «Войдите», и дверь кабинета открылась. В образовавшуюся щель просунулась голова, а за ней и все туловище. Нечесаные, давно не мытые волосы грязно-соломенного цвета, крючковатый нос, съехавший на левый бок, впалые щеки, куцая бородка, мешковатый зимний комбинезон летного покроя и огромные не по размеру валенки — вот что представлял собой посетитель.

Однако подполковнику Юдину этот тип был знаком. Когда-то, во время одного из расследований, он встретился с ним в парке Сокольники, и в тот раз он здорово помог Юдину. Звали посетителя Арсений, но отзывался он на кличку Гроссмейстер. В прошлой жизни, когда у Арсения еще была семья и приличная работа в конструкторском бюро и он не пьянствовал, Гроссмейстер не пропускал ни одного любительского шахматного турнира и довольно часто оказывался победителем на них. С тех пор много воды утекло, но умение просчитывать сложные комбинации в шахматах осталось при Арсении. Как и прозвище Гроссмейстер.

— Здорово, Гроссмейстер, — дружелюбно поприветствовал его Юдин. — Какими судьбами к нам на Петровку? Решил сменить профессию?

— Никак нет, товарищ подполковник. — Гроссмейстер широко улыбнулся, показывая, что оценил шутку. — Я со своей метлой теперь не расстанусь.

Юдин слышал, что Гроссмейстер пристроился куда-то дворником, и потому переспрашивать не стал. Он предложил посетителю присесть и, уже не спрашивая, пошел ставить кипятиться воду. Угостить Гроссмейстера чаем показалось Юдину хорошей идеей, к тому же и сам он был бы не прочь глотнуть горяченького. Гроссмейстер устроился на стуле перед столом Юдина, расправил ткань на коленях и нетерпеливо произнес:

— Чайком сами баловаться будете или захожему путнику тоже перепадет?

— Куда от тебя денешься. — Юдин улыбнулся. — Вот закипит, заварим покрепче и угостимся. Ты лучше скажи, с чем к нам пожаловал.

— Да как сказать, товарищ подполковник. — Гроссмейстер утер нос тыльной стороной ладони. — Слышал я, дельце у вас некрасивое нарисовалось.

— Это от кого же ты такое слышал? — усмехнулся Юдин. — Или агентуру в главке заимел?

— Не-е-е, агентуры никакой нет. В районе всякое болтают, вот я и решил: схожу к товарищу подполковнику, выясню, так сказать, из первых уст. А то ведь у людей языки без костей, намелют почем зря, а ты беспокойся, думу думай.

— Ты, значит, о благополучии района печешься? Похвально. — Ведя беседу с Гроссмейстером, Юдин насыпал в заварной чайник щепоть чая, в сахарницу выложил два десятка кусков рафинада. Подумав, добавил печенье на блюдце. Все это добро он перенес на рабочий стол, расставил аккуратно и воззрился на посетителя. — Что за сплетни-то?

— Вроде как на помойках небезопасно стало. — Гроссмейстер говорил медленно, словно прощупывал почву под ногами. — Что людей, мол, на куски режут и в мусоропроводы выбрасывают.

Юдин застыл на месте. «Вот это новость! Оказывается, слухи уже поползли по городу, — пронеслось в голове. — Раз до Сокольников слух дошел, значит, дело дрянь». Он так долго смотрел на Гроссмейстера, что тот начал ерзать на стуле.

— Брешут, значит? Ну и хорошо, что брешут, — затараторил он. — Значит, пойду я? Раз ничего такого страшного в городе не происходит, то можно и восвояси. А чаек в другой раз попью. Невелика важность.

Гроссмейстер сгреб в кулак шапку-ушанку, которую до этого пристроил под стулом, и начал было подниматься, но Юдин жестом заставил его сесть на место.

— Куда собрался? Принес дурную весть — и тут же линять? — Он укоризненно покачал головой. — Эх, люди! И как только у вас это получается?

— Да я что, я ничего. — Гроссмейстер смущенно закашлялся. — Не сам ведь сочинял. Что услышал, то и рассказал.

— Допустим, пока ты еще ничего не рассказал, — заметил Юдин. — Но расскажешь обязательно. Так что устраивайся поудобнее и докладывай: где, кто, с кем и как.

— Рассказывать особо нечего, товарищ подполковник, просто страшилки, которые детям на ночь не рассказывают.

— Послушай, Арсений, мне не до шуток. — Юдин намеренно обратился к Гроссмейстеру по имени, чтобы тот понял — панибратство закончилось и теперь разговор перешел в официальное русло. — От кого слышал про мусоропроводы?

— Значит, не все в этих рассказах враки. — Гроссмейстер с озабоченным видом покачал головой. — Вот ведь жуть какая!

— Так от кого слышал? — повторил вопрос Юдин.

— От мужиков с мусоровозов, — признался Гроссмейстер. — Есть там один, Роман Подопьянов, он немного с придурью и поболтать не дурак, но работу свою знает. К тому же не пьет совсем, что для мусорщика большая редкость. Ромик, так я его зову, обслуживает южную оконечность района Теплый Стан. Так он еще месяц назад болтал, что, мол, милиционеры местные все мусоропроводы собственноручно вычистили, потому как трупы в них искали. Я тогда словам его не придал значения. Знаю ведь, что Ромик то еще трепло. Но сегодня он снова свою песню завел. Баки парковые в машину загружает, а сам аж трясется от возбуждения. Снова, говорит, какой-то полоумный обрубки жмуриков по району разбросал. До чего мы, говорит, докатимся, если каждый месяц тела невинно убиенных на свалку станем вывозить? Тут я решил порасспросить его поподробнее, ну, он и расстарался.

— Стоп, стоп, — остановил собеседника Юдин. — Сначала скажи, каким образом к тебе в Сокольники попал мусоросборщик из Теплого Стана.

— Зачем в Сокольники? — Гроссмейстер удивленно воззрился на подполковника. — Мы с ним в нашем Тропаревском парке пересекаемся.

Парк, о котором говорил Гроссмейстер, появился в районе Теплый Стан в 1961 году. Он был заложен в честь двадцать второго съезда КПСС, на котором получила одобрение программа строительства коммунизма вплоть до 1980 года и велась с поистине широким размахом. Круглую центральную площадь засадили памятными дубами, от нее лучами расходились шесть аллей, каждую из которых засадили отдельным видом деревьев, начиная березой и заканчивая лиственницей. Там же установили пятнадцать площадок для отдыха, посвятив их пятнадцати союзным республикам. Парк так и назвали: имени Двадцать второго съезда, но в народе его привыкли называть Тропаревским.

— И давно ты из Сокольников ушел? — поинтересовался Юдин.

— Года два назад, когда квартиру поменял. С женой разъехались, мне в Теплом Стане комната досталась, а потом место в Тропарях освободилось, я и перешел, чтобы через весь город не ездить.

— Нравится новое место?

— Да как сказать, товарищ подполковник. — Гроссмейстер сунул в рот кусок рафинада, отхлебнул из стакана, сладко причмокнул и продолжил: — Работа везде одинаковая, а вот люди в Сокольниках подобрее были. Я бы, может, и вернулся в Сокольники, да место уже занято. А уж после того, что Ромик рассказывал, мне в этом районе и жить не хочется.

— Вот мы и подошли к самому главному, — напомнил Юдин. — Теперь давай без лирических отступлений.

Гроссмейстер сделал пару глотков из граненого стакана и начал излагать свою историю. К прискорбию подполковника Юдина, ничего полезного история ему не поведала. Со слов мусоросборщика Ромика Гроссмейстер узнал, что в районе Теплый Стан орудует матерый преступник, которому убить человека — раз плюнуть. Сам Ромик тел, умерщвленных злобным преступником, не видел, но уже дважды попадал под рейд милиции — сотрудники правоохранительных органов искали останки расчлененных трупов в мусоропроводах многоэтажных домов. Однако историей одного Ромика Гроссмейстер не удовлетворился и пошел дальше. Он решил расспросить о происшествии жильцов тех домов, где трудился Ромик. Так он узнал о том, что расследование дела поручено подполковнику Юдину, после чего решил навестить старого знакомого и выяснить правду.

— Так ты приехал на Петровку ради удовлетворения собственного любопытства? — разочарованно протянул Юдин.

— Да нет же, товарищ подполковник, я ведь помочь хочу! — с горячностью заявил Гроссмейстер. — Я ведь в районе всех знаю, мне многие доверяют, могут и полезную информацию подкинуть. Они мне, а я вам, разве плохая схема?

— Ох, Арсений, наши люди месяц сапогами землю в твоем районе топчут — и ни одного свидетеля не нашли, а ты хочешь с наскока преграду взять? — Юдин покачал головой. — Если бы все было так просто!

— Почему бы и нет? Кое-кто с милицией связываться не захочет, а я человек вполне безобидный и для обывателя безопасный. Вы не сомневайтесь, товарищ подполковник, я с задачей на пять с плюсом справлюсь. Если кто-то видел вашего убийцу, я того свидетеля из-под земли достану!

— Ты мне поможешь, Арсений, если прекратишь по району шнырять и с провокационными вопросами к людям приставать, — строго произнес Юдин. — Мне только огласки не хватало!

— Не скажите, товарищ подполковник, быть может, огласка — это то, что вам сейчас нужнее всего, — заявил Гроссмейстер.

— Позволь мне решать, что для меня нужнее, а что нет, — ворчливо проговорил Юдин. — Допивай чай, Арсений, и отправляйся домой. И обещай: никакой самодеятельности. Понял?

— Зря вы так, товарищ подполковник. — Гроссмейстер залпом допил чай, сунул в карман пару печенюшек и, поднявшись со стула, зашагал к выходу. У порога остановился, бросил тоскливый взгляд на Юдина и еле слышно добавил: — У меня ведь тоже кое-какая чуйка сыскная имеется, или не помните? Так вот моя чуйка подсказывает мне, что народу лучше узнать правду.

— Иди, Арсений, иди. — Юдин махнул рукой, давая понять, что дискуссия окончена.

Гроссмейстер вздохнул и покинул кабинет. Он ушел, а подполковник крепко задумался. Что-то в последних словах Гроссмейстера его зацепило. Нет, он не думал, что того вдруг осенило и он действительно мог в два счета разобраться со сложным делом. Но какая-то доля истины в его словах присутствовала. Взять хотя бы его заявление о том, что не каждый житель района станет откровенничать с сотрудниками правоохранительных органов. Такое не раз случалось: знает что-то человек, а говорить отказывается. От всего отнекивается, а все потому, что не хочет после своих откровений по судам таскаться, на опознания ездить и сто раз подряд на одни и те же вопросы отвечать. Тут, как говорится, своя рубашка ближе к телу. У всех свои планы, свои заботы, и тратить время на чужие проблемы никому неохота.

Другое дело, когда эти проблемы становятся твоими проблемами. И тут нельзя не отметить правомочности еще одного заявления Гроссмейстера. Народу лучше узнать правду, так он сказал; и по этому пункту Юдин был склонен с ним согласиться. Им неизвестно, что за преступник орудует в городе и что за подростки погибли от его руки. Если преступник выбирает жертв наугад, тогда никто в городе от несчастья не застрахован. Раз так, людей следует предупредить, чтобы и взрослые, и дети были более бдительными и осторожными. Разве предотвращение преступления не входит в прямые обязанности милиции? Входит! А раз так, значит, жители города должны быть предупреждены.

Еще одной причиной, по которой Юдин считал, что следует оповестить общественность, это все больше крепнущее убеждение — без помощи горожан им на преступника не выйти. Кто-то должен был что-то заметить: подозрительное поведение соседей, посторонних, которые крутились возле детских площадок, неадекватные высказывания по поводу детей или что-то подобное. Да, в случае оповещения горожан на дежурные части милиции обрушится шквал звонков. Звонить будут все кому не лень: любопытствующие, возмущенные, психически ненормальные и просто зеваки, которым хочется внимания, но среди этого шквала обязательно проклюнется реально полезная информация.

— Только вот как убедить начальство пойти на такой шаг, — вслух произнес Юдин.

В этот самый момент дверь кабинета распахнулась и на пороге возник подполковник Золотарев из районного отдела Теплого Стана. Оглядев кабинет, он невесело улыбнулся и вошел, не забыв закрыть за собой дверь.

— С умным человеком разговариваете? — пошутил Золотарев.

— Не шибко он умный. Ни черта придумать не может, чтобы расследование с мертвой точки сдвинуть, — ответил на шутку Юдин. — Здорово, Сергей Степанович. Вы к нам с добром или снова с худом?

— Ни то ни другое, Александр Владимирович. Надеялся от вас услышать хорошие новости. — Золотарев устроился напротив Юдина, оглядел угощение, оставшееся после посещения Гроссмейстера, взял печенье, сунул в рот и начал жевать. — Не пора ли нам перейти на «ты», как считаешь, Александр Владимирович?

— Всегда за, Сергей Степанович, — поддержал идею Юдин.

— Тогда уж просто Сергей, — предложил Золотарев.

— Ну а я просто Саша. Угощайся, — запоздало предложил Юдин. — Могу чайку предложить.

— Не откажусь, — прожевав печенье, согласился Золотарев. — Судя по тому, что ты сидишь тут в одиночестве и тоске, парням твоим найти зацепку пока не удалось?

— Точно подмечено. — Юдин проверил уровень воды в чайнике, воткнул вилку в розетку. — Два раза бригады отчитывались, и оба раза пусто.

— А о чем это ты тут рассуждал перед моим приходом? — полюбопытствовал Золотарев.

— Ты о чем? — Юдин сделал вид, что не понял товарища.

— Брось, все же и так понятно. — Золотарев осуждающе покачал головой. — На какой шаг не пойдет наше начальство? Колись, придумал что-то?

— Есть одна задумка, да только вряд ли мне дадут ее осуществить. — Подумав, Юдин решил поделиться соображениями с товарищем. — Тут до тебя у меня побывал один субъект, от которого я узнал, что по городу поползли слухи о нашем расследовании.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Золотарев. — Нам еще повезло, что они так долго раскачивались, но после того, как ситуация повторилась, слухи наберут силу, помяни мое слово. В первый раз нам удалось пресечь сплетни, но на этот раз такой номер не пройдет.

— Вот и я о том же думаю. — Юдин воодушевился. — Поэтому и хочу идти к полковнику, просить позволить обратиться к москвичам через прессу. Все равно народ узнает, только мы от этого никакой пользы не вынесем, а так есть надежда, что кто-то на наш призыв откликнется.

— О каком призыве речь? — уточнил Золотарев.

— Хочу поместить статью в газете о том, что происходит в городе. Хочу, чтобы люди узнали о преступнике, об убитых подростках и о фрагментах тел, завернутых в прорезиненную ткань.

— Так прямо со всеми подробностями? — удивился Золотарев. — И зачем тебе это нужно?

— А что еще остается? Сколько времени мы землю носом роем, а результат нулевой. Я почти уверен, что, если мы не предпримем решительных шагов, преступник так и останется безнаказанным.

— А я уверен, что никто в верхах твою идею не одобрит. — Золотарев налил в стакан кипяток, из заварного чайника добавил заварку, бросил кусок сахара и, помешивая чай, продолжил: — Еще в самом начале нам было дано четкое указание: пресекать любые толки по поводу находок. С братьями, которые обнаружили первый сверток, сам начальник главка профилактическую беседу проводил. Да и на общем собрании недвусмысленно приказали, чтобы даже в кругу семьи это дело никто не обсуждал. А теперь ты хочешь, чтобы они позволили тебе вынести сор из избы? Нет, дорогой мой, можешь забыть о своей идее.

— В том-то и дело, что не могу! — с жаром проговорил подполковник Юдин. — Дело это поперек горла у меня стоит, из головы не выходит. Ни днем ни ночью покоя нет и не будет, пока я этого выродка на скамью подсудимых не отправлю. Чего бы мне это ни стоило.

— Значит, пойдешь против начальства? Не слишком умно. — Золотарев с расстроенным видом покачал головой. — Такими методами ты ничего не добьешься, кроме неприятностей на свою голову. В лучшем случае тебя от дела отстранят, передадут бразды правления более сговорчивому оперативнику, и дело с концом. А в худшем…

— Что может быть хуже осознания того, что преступник ходит на свободе, быть может, выискивает себе очередную жертву, а я сижу сложа руки и за место свое трясусь? Нет, не бывать этому! — Юдин с силой хлопнул ладонью по столу. — Решено, я иду к Бабичеву, и отговаривать меня бесполезно.

Юдин решительным шагом прошел к выходу, подполковник Золотарев только головой вслед покачал. Дверь открылась и закрылась. Хозяин кабинета ушел, а его гость так и остался сидеть с полупустым стаканом в руке. Какое-то время он смотрел прямо перед собой, затем поднялся и тоже вышел.