Он сидел перед подполковником Юдиным, невзрачный мужичок в поношенном драповом пальто с цигейковым воротником. Коричневый драп заляпан жирными пятнами на груди, некоторые места на рукавах и у карманов лоснятся от долгого ношения, мех полинял и вытерся по линии сгиба до самого основания. В руках он мял вязаную шапку из овечьей шерсти неопределенного цвета. Глазки-пуговки бегали из стороны в сторону, придавая округлому лицу странное детское выражение, несмотря на глубокие морщины, избороздившие щеки и лоб.

На Петровку его доставили без четверти десять утра. К тому времени подполковник Юдин успел раздать задания всем помощникам и отправить их шерстить город. Сам же он повторно изучил отчеты криминалистов и судмедэкспертов. Тканевые хозяйственные перчатки со следами крови и короткую, длиной всего сорок сантиметров, ножовку, изъятые у задержанного, отправили в лабораторию, где эксперты тут же приступили к их изучению. Юдину же предстояло допросить задержанного и выяснить, причастен он к находкам из мусоросборных помещений многоэтажек или нет.

Его задержал участковый, когда он копался в куче мусора, спонтанно организованной на территории частного сектора в пятидесяти метрах от третьего по счету места обнаружения свертка с фрагментами тел жертв. При появлении участкового в форме мужичок подхватил заплечный мешок и дал деру. Невзирая на немолодой возраст, бегал он быстро. Участковому, парню двадцати пяти лет, пришлось гнаться за ним почти три квартала. Когда же участковый его поймал, мужичок вдруг закатил глаза и хлопнулся в обморок. Внезапной потере сознания участковый не поверил, вызвал дежурную машину и отвез задержанного в участок. Местный врач осмотрел задержанного и подтвердил, что его обморок не что иное, как симуляция. С тех пор задержанный не произнес ни слова. Глазки-бусинки бегали из стороны в сторону, губы растянулись в придурковатую улыбочку, но рот он держал на замке.

Дежурный препроводил задержанного в комнату для допросов и, оставив на попечение охраны, поспешил доложить о случившемся Юдину. Тот спустился на первый этаж, пересек холл и по узкому коридору добрался до входа в полуподвальное помещение, занимавшее почти весь этаж. Разделенное на множество отдельных камер, место идеально подходило для допросов. Никакие посторонние шумы с улицы сюда не доносились, а тишина усиливала тревогу задержанных, что, в свою очередь, быстрее развязывало языки.

Когда Юдин вошел в комнату, задержанный сидел на стуле, привинченном к полу, и нервно мял в руках шапку. Подполковник занял стул напротив, положил руки на стол и принялся разглядывать задержанного, не говоря ни слова. Он уже знал, что общаться тот отказывается: не называет имени, не сообщает адрес проживания, не отвечает ни на один вопрос. Документов при нем не оказалось, впрочем, как денег или ключей. Карманы задержанного были набиты всяким хламом: цветными проволочками, проржавевшими гайками и шурупами, конденсаторами и прочей мелочью. Еще больше хлама они обнаружили в заплечном мешке. Сейчас все это внушительной кучей лежало на столе.

— Неплохой запас, — указывая на добро, извлеченное из карманов задержанного, произнес Юдин. Он решил, что будет лучше зайти издалека. — Добавить реле, индукционную катушку, еще пару-тройку деталей, и можно начинать собирать радиоприемник, а то и телевизор. Вам что больше по душе?

Мужичок покосился на Юдина, руки нервно сжали шапку, было видно, что замечание подполковника удивило его и язык так и чесался высказать все, что он думает о таком горе-мастере, как Юдин, но страх заставил промолчать. Подполковника молчание не обескуражило. Он принялся перебирать детали, сортируя отдельно болтики-гаечки, отдельно радиодетали.

— Вот эта негодная. Провода оплавились, значит, работать больше не будет. — Юдин ловко подбросил «негодную» деталь и отбил рукой в угол.

— Зачем? — вырвалось у мужичка. — Зачистить же можно!

— Стоит ли так утруждаться? У вас таких деталей штук восемь. Разве мало? — Юдин продолжил свое занятие, будто не заметил, что задержанный заговорил. — А вот эти все целые, только проку от них все равно мало. Устаревшая модель.

И снова три конденсатора полетели в угол допросной. Задержанный резко подался вперед и сгреб руками свое «богатство». Ссыпая добро в шапку, он раздраженно произнес:

— Не вы собирали — не вам и разбрасывать.

— Откуда мне знать, кто собирал? — притворно удивился Юдин.

— Я собирал, что тут непонятного? — в свою очередь удивился мужичок.

— Это вы так говорите, а я вовсе в этом не уверен. Наверняка в городе полно любителей радиотехники: кто-то их возле бака рассыпал, теперь ищет. Надо их вернуть.

— Никто их не рассыпал, я сам их снял со старых радиоприемников, — возмутился мужичок. — Хоть у кого спросите!

— Как же я спрошу, если имени вашего не знаю? — Юдин прищурился, ожидая, попадется ли мужик в ловушку. Тот попался.

— Вы не знаете, а в городе Илья Собиратель всем знаком! — выдал мужик. — Я и на городские свалки заглядываю, законом это не запрещено.

— Что ж, Илья, раз вещи ваши — сможете их забрать, но сначала вам придется ответить на несколько вопросов. — Юдин ловко перегнулся через стол и выхватил из рук задержанного шапку, полную радиодеталей.

— Эй, вы чего? — растерялся мужичок. — Это мое!

— Вижу, разговаривать ты, Илья, снова научился, так что пришло время нам поговорить по душам, — невозмутимо произнес Юдин. — Для начала хочу услышать твои полные данные: фамилию, имя, отчество, адрес проживания, вид деятельности, если, конечно, таковая имеется.

— Ничего я вам не скажу, — буркнул Илья, скрестил руки на груди и демонстративно поджал губы.

— Дело хозяйское, — не стал упираться Юдин. — Пообщаемся с работниками городских свалок, побеседуем со старушками у подъездов, с дворниками, в чьи обязанности входит обслуживание контейнеров с мусором. Думаю, по прозвищу да по приметам и без твоей помощи узнаем все, что нас интересует. Правда, дел у нас сейчас невпроворот, так что до выяснения личности придется тебе, дружок, в КПЗ посидеть. Дней этак десять.

Юдин встал, прошел к двери, закрывающейся с внешней стороны, и дважды стукнул кулаком по обшивке.

— Охрана, уведите его! — крикнул он, не дожидаясь, когда откроется дверь.

— Стой, стой, — забеспокоился мужичок. — Зачем так горячиться? Не нужно никакого КПЗ, фамилию я вам и так скажу.

— Одной фамилии мало, — заметил Юдин, — а каждое слово из тебя клещами тянуть у меня ни времени, ни желания нет. Как дойдут до тебя руки, так и начну информацию собирать, а пока посидишь вместе с другими заключенными.

— Нет-нет, я не согласен. — Мужичок подскочил на стуле и затараторил: — Меня зовут Илья Иванович Жабрук, год рождения тысяча девятьсот тридцать восьмой. Место рождения город Москва. Проживаю в Черемушкинском районе на улице Вавилова, дом номер девяносто пять, квартира тринадцать. Живу вместе с матерью и братом.

В этот момент дверь в камеру открылась и на пороге возник охранник. Он вопросительно смотрел на Юдина, но тот не спешил отдавать распоряжения. А Илья Жабрук продолжал вещать:

— Образование — среднее техническое, Московский радиоприборный техникум. До семьдесят седьмого года работал на заводе «Радиотехник», выгнали за пьянку, с тех пор работаю сторожем на складе ЖБК. Ну все, все, хватит уже, я все сказал. Скажите охраннику, пусть уходит!

Юдин кивком отпустил охранника и вернулся к столу.

— То, что вы начали сотрудничать, — это хорошо, — похвалил Юдин. — Теперь пойдут вопросы посложнее. Надеюсь, вы и дальше будете вести себя благоразумно.

— Не сомневайтесь, буду! — заверил Жабрук.

— Тогда расскажите мне, откуда на ваших перчатках кровь. — Юдин вновь обратился к задержанному на «вы», тем самым показывая, что разговор перешел в официальное русло. — А заодно объясните, для чего вам понадобилась ножовка.

— А что здесь такого? Ножовку я купил в хозяйственном магазине примерно год назад. Столько же времени ношу ее с собой, когда собираюсь на вылазку, и еще ни разу это не становилось проблемой. Не понимаю, с чего вдруг моя ножовка интересует милицию?

— На вылазку? Что вы имеете в виду? — Юдин подался вперед. — Не эти ли ваши вылазки привели к тому, что мои люди обнаружили на ваших перчатках кровь?

— Вообще-то да. Работать ножовкой не очень удобно, она постоянно соскальзывает, — невинно начал Жабрук. — Так я перчатки в крови и испачкал, будь она неладна.

— Давайте-ка с этого места поподробнее, — потребовал Юдин.

Мужичок вздохнул и принялся рассказывать. История Ильи Собирателя не сильно отличалась от истории братьев Капишниковых, разве что самой предысторией. Потеряв работу, Жабрук остался без средств к существованию. Мать его, конечно, кормила, но давать деньги на выпивку категорически отказывалась. Пришлось искать другие возможности добывать деньги. Приятели-собутыльники подсказали, что на городской свалке, если покопаться, можно найти немало вещиц, годных на продажу. Так Жабрук, бывший радиоэлектронщик, попал в разряд копателей-навозников. Он отыскивал на свалках радиодетали, собирал из них приличные радиоприемники и продавал за гроши на «вшивом» рынке. Затем судьба смилостивилась над пьянчужкой, и он нашел настоящую работу, подвизавшись сторожем на складе, но от прежнего занятия не отказался. Он продолжал ходить по свалкам, собирать радиодетали и мастерить из них радиоприемники.

В этот день он, как всегда, забрел в частный сектор, где, как он знал, время от времени образовывалась спонтанная свалка бытовых отходов. Разгребая завалы, он наткнулся на консольную радиолу «Кристалл-101». Комбинированная установка выпускалась Московским телевизионным заводом до пятьдесят восьмого года и предназначалась в основном для домов отдыха, санаториев и концертных залов. Шикарная для тех времен вещь включала в себя телевизор «Алмаз», магнитофон высокого класса «Мелодия», радиоприемник класса «Люкс» и электропроигрыватель с автоматом для смены граммофонных пластинок. Здесь было чем поживиться, но для Ильи Собирателя наибольшую ценность представляла акустическая система, состоящая из девяти различных громкоговорителей, обеспечивающих идеальное воспроизведение звука. Вот на них-то и положил глаз Жабрук.

О том, чтобы унести всю конструкцию целиком, можно было не мечтать. С габаритами в метр на полтора плюс больше полуметра в глубину, она должна была весить около семидесяти килограммов, и даже если бы Жабрук пребывал в своей лучшей форме, одному ему это было не под силу. Но за пять лет собирательства Жабрук поднабрался опыта и в свои «вылазки», как он их называл, обязательно брал с собой столярный инструмент. В этот раз он решил воспользоваться ножовкой и попросту по очереди выпилить из дерева все громкоговорители. Полированное дерево пилиться не хотело, и Жабрук пару раз прошелся по рукам зубцами ножовки. Это заставило его натянуть хозяйственные перчатки, которые моментально пропитались кровью. Утомившись, Жабрук присел покурить, а заодно обдумать, нет ли более простого способа извлечь громкоговорители из полированной громады. Именно в этот момент его и застукал участковый милиционер.

Рассказу Ильи Собирателя подполковник поверил сразу. Ссадины на руках выглядели устрашающе, но были свежими. Да и сама кровь едва запеклась, не успев образовать корочки, характерные для ран, возраст которых больше суток. Илья Жабрук просто не мог быть их расчленителем. Кто бы стал распиливать труп в дневное время, да еще в общественном месте, пусть и отгороженный от улицы горами мусора? Нет, Жабрук именно тот, кем сам себя представляет, — жалкий пьяница с навыками радиоэлектронщика.

Сейчас Жабрук смотрел на оперативника с тайной надеждой. Поверил? Не поверил? А Юдин ощущал, как тает едва затеплившаяся надежда раскрыть преступление. Да и могло ли быть иначе? Слишком просто, слишком быстро, неправдоподобно быстро. Его чутье подсказывало, что с этим делом они еще намучаются, а Илья Жабрук что ж? Стоит только взять анализ крови и сравнить с той, что на ножовке, и все — можно отпускать. Но отпускать не хотелось, что-то заставляло Юдина тянуть и тянуть время. Возможно, все та же интуиция, а может, просто нежелание расставаться с надеждой покончить с делом одним махом.

— И много вас таких? — задал Юдин неопределенный вопрос.

— Которые по свалкам рыщут? — моментально сообразил Жабрук. — Да полно. Я бы сам раньше не поверил, сколько в Москве людей, готовых за пару грошей мусор на свалках ворошить. Иной раз такие экземпляры попадаются! Вот года два назад был один. Высоченный, худой как жердь. Всегда при галстуке, в твидовом костюмчике. Трость с собой носил, а на конце трости крюк приделан. Он им завалы разгребал, чтобы пальчики не пачкать. Мужики поговаривали, что он музыкант, в консерватории на скрипке пиликает. А на свалку, как на работу, трижды в неделю таскался. И всегда, если встретит кого, сообщает: вещицу, мол, по ошибке в мусор выбросил. Вещица ему, мол, как память дорога, вот и приходится копаться в помойке. Никто ему, разумеется, не верил, но задирать не задирали. Кому какое дело, если он себе такое хобби выбрал?

— Хобби? Интересное сравнение, — хмыкнул Юдин.

— А почему бы и нет? Я вот, например, уникальные вещи делаю. Радиоприемники не хуже заводских. А парня одного знаю, так он мебель восстанавливает. Найдет поломанное кресло или комод, оттащит домой, отшкурит, морилкой пройдет, лаком покроет, и от магазинного не отличишь.

— Понял, понял. Все лучшие специалисты у нас по свалкам обретаются. Простым смертным туда путь заказан, только избранным. — Юдин отчего-то разозлился, и Жабрук это почувствовал.

— Ну почему же? Разные экземпляры попадаются, — как бы оправдываясь, начал он. — Иногда полные чудики появляются, которым вроде как сам запах свалки нравится. Эти особняком держатся, к нашей братии не примыкают. А иной раз, особенно под праздники, залетные встречаются. Порой даже женщины.

— Женщины? А что в этом странного? Бывает, что и женщины за воротник закладывают, — заметил Юдин.

— Так-то оно так, да только не все женщины, что по помойкам шарятся, с зеленым змием дружат. — Жабрук отчего-то воодушевился. — Вот недавно была мадам, так она целую сумку всякого хлама набрала. Сумка у нее добротная, на двух молниях, явно не из дешевых, да и сама одета не с барахолки. Говорю же: хобби. А однажды я там соседку встретил, тоже баба не из бедных.

В этот момент дверь допросной открылась. Молодой криминалист вошел и молча положил перед Юдиным листок, исписанный убористым почерком. Жабрук сразу смолк, руки нервно сжались в кулаки. Юдин бегло просмотрел записи, кивнул криминалисту, и тот ушел.

— Илья Иванович, сейчас охранник отведет вас в лабораторию, там у вас возьмут кровь. Если группа крови совпадет с той, что на перчатках и ножовке, вас отпустят, — вежливо произнес Юдин.

— Да разве же я против? — обрадовался Жабрук. — Чего-чего, а кровушки у меня вдосталь.

Юдин поднялся, чуть замешкался, собираясь что-то сказать, но передумал и, не прощаясь, вышел из допросной.

* * *

Двадцать девятого января подполковник Юдин домой вернулся рано. Эта дата была для него особенной (сегодня ему исполнилось сорок семь лет), но не это заставило его принять предложение полковника Бабичева закончить рабочий день пораньше. Праздники никогда не вдохновляли Юдина, особенно собственный день рождения, его он и праздником-то не считал (разве что в детстве), поэтому и привычки пренебрегать работой ради отдыха не имел. Но сегодня он покидал родное Управление в три часа дня и делал это чуть ли не с радостью.

Виной всему было текущее расследование. Вернее, не само расследование, а глухой ступор, в который оно зашло. С тех пор как в доме номер шестнадцать по улице Академика Бакулева был найден сверток с частями тела, принадлежащими подростку, прошло почти четыре недели, а расследование так и не сдвинулось с мертвой точки. Сколько раз за это время он, подполковник Юдин, думал, что напал на след! Сколько провел бесед с потенциальными свидетелями, осмотров предполагаемых мест преступления и допросов подозреваемых! Сколько проведено совещаний, написано отчетов, привлечено сотрудников со всех районов и ведомств, и все напрасно. Куда бы ни ткнулся Юдин, везде его ждал тупик. Создавалось впечатление, что раскрыть это преступление невозможно и все их потуги напрасны.

За четыре недели Юдина трижды вызывали на ковер, чтобы пропесочить за недостаток рвения, и делал это отнюдь не полковник Бабичев. Тому и самому доставалось не меньше. В последний такой визит в кабинет начальника главка Юдин получил предупреждение, в котором открытым текстом говорилось: не дашь результатов к концу месяца — прощайся с погонами. И вот он, устрашающий конец месяца, а подвижек в деле никаких. Только в данной ситуации погоны Юдина волновали меньше всего. Его головной болью были сами жертвы, чьи имена так и не удалось установить. Мыслимое ли дело: преступник убил пять подростков и вышел сухим из воды! Нет, такого просто невозможно допустить!

Оказавшись дома, Юдин переоделся в брюки и хлопковую рубашку и прошел на кухню. Достал из сумки стеклянное блюдо, накрытое тонким кухонным полотенцем, и поставил на стол. Сдернув полотенце, он ухватил пальцами блинчик, понюхал румяную корочку и с наслаждением откусил. Сладкая клубничная мякоть брызнула в стороны, запачкав пальцы. Юдин слизнул с пальцев начинку и отправил в рот вторую половину лакомства.

Блинчики с его любимой начинкой из клубничного варенья испекла супруга подполковника Золотарева из районного отдела Теплого Стана. С ним у Юдина за время расследования установились довольно близкие отношения. Забота супруги Золотарева, которую Юдин не знал и даже ни разу не видел, затронула тайные струнки в его душе. Ему вдруг невыносимо, почти до боли захотелось, чтобы в его жизни кто-то появился. Кто-то, кто будет встречать его со службы, пусть не с блинчиками, а с банальной яичницей, только бы заполнить пустоту, образовавшуюся вдруг в доме. Желание обрести семейное счастье подстегивалось и рассказами Золотарева о счастливых буднях, умилительных вечерах и полных веселья праздниках, какими благодаря супруге и детям заполнена его жизнь.

— Не будь идиотом, Юдин. — Как всегда в таких случаях, подполковник заговорил вслух. — Блинчики — это частности, но что ты будешь делать, когда тебе снова придется отчитываться перед кем-то за каждый лишний час, проведенный на службе? А ведь этих лишних часов будет чертова туча, и ты это знаешь. Ты это уже проходил, так зачем начинать все сначала?

Ответа на свой вопрос Юдин ни от кого не ждал. Нецелесообразное, совершенно иррациональное желание вновь завести семью появилось внезапно, под наплывом чувств и должно было так же внезапно исчезнуть. По крайней мере, Юдин очень на это надеялся. Стоит перетерпеть эту щемящую грудь тоску, и все пройдет, уж он-то знает.

— Нужно отвлечься, — сам себе приказал Юдин, — а что отвлечет тебя лучше, чем работа?

Мысли о работе заставили Юдина нахмуриться. Нет, на этот раз погрузиться в работу и позабыть о внезапном желании ощутить домашний уют и тепло не получится. Разве он не сбежал с работы, чтобы только перестать думать о том, что в поисках убийцы они зашли в тупик, из которого нет выхода? Так как он собирается отвлечься работой теперь?

— Для начала устроим себе праздничный ужин, — внезапно для себя решил Юдин. — Все-таки не каждый день тебе исполняется сорок семь. Пятый десяток подходит к концу, есть смысл подбить итоги жизни, а лучше просто побаловать себя хорошим ужином.

Старенький «ЗиС-Москва» с массивной хромированной ручкой-замком примостился у окна. Юдин рывком открыл дверцу, пошарил по полкам холодильника и присвистнул. Ничего подходящего не нашлось. Даже привычная еда холостяков, «Любительская» колбаса с жирком, и та закончилась. В дверце сиротливо перекатывались два яйца да брикет сливочного масла «Кремлевского» лежал на нижней полке.

— Ничего, сейчас макароны сварим, яйцом зальем, вот вам и ужин, — ободряющим тоном проговорил Юдин и тут же полез в стол-тумбу, где еще при жизни матери всегда хранились крупы и макаронные изделия.

Но и тут Юдина ждало разочарование. Бумажный пакет из-под макарон оказался практически пуст. Три или четыре «соломинки» прижались к тонкой стенке пакета да на дне скопилась горсть мучных обломков.

— Вот ведь невезение, — произнес Юдин и вдруг рассмеялся.

Смех эхом раскатился по пустым комнатам и вернулся к хозяину, а тот продолжал смеяться. Он представил, как открывает жестяную коробку с рассыпчатым рисом и находит там три зернышка, затем переходит к банке с пшеном, но и там, кроме мусора, ничего. Зато за банкой с крупами стоит целехонькая, заполненная под горлышко бутылка «Пшеничной» со скручивающейся крышкой.

Это обстоятельство и рассмешило Юдина. Подполковник не считал себя любителем горячительных напитков. Иногда, поддерживая компанию, выпивал пару-тройку рюмок на праздниках, но никогда не злоупотреблял этим. Тем более не начинал домашний ужин или обед с того, чтобы пропустить стаканчик. Он знал, многие мужчины так делают. Многие даже считают такую привычку настоящим мужским поведением, но только не подполковник Юдин. Спиртное в доме он держал исключительно для неожиданных гостей, чтобы его не застали врасплох, так приучила его мать. И вот теперь из всех съестных запасов он имел в своем распоряжении только бутылку водки. Чем не анекдот?

— Ну что ж, не удалось наесться, придется напиться, — отсмеявшись, сообщил Юдин пустым комнатам. — Тем более повод более чем подходящий. А закусить можно и блинчиками.

Он выставил бутылку на стол, пошарил по полкам в поисках рюмки. Там ее не оказалось, и он прошел в комнату, где в старинном серванте поблескивал хрусталь — гордость отца и головная боль матери. Дважды в год мать доставала хрустальные вазы, фужеры и рюмки, погружала в раствор на основе нашатырного спирта и, чихая от едкого запаха, перемывала посуду, пока та не начинала сиять. Так любил отец, а мать всегда старалась ему угодить. Иногда это казалось милым, но чаще раздражало юного Александра. Он не понимал, почему жизнь матери подчинена прихотям отца.

Сколько Юдин себя помнил, они все делали так, как нравилось отцу. Отдыхать ездили туда, куда выберет отец, проводили выходные так, как хотел он, передачи по телевизору смотрели те, которые нравились отцу. Да что там говорить: даже еду ели только ту, которую любил он. Перловка на подсолнечном масле с мизерными вкраплениями мяса. Холодец только с хреном! Чай из ягод боярышника, без вкуса и запаха. Этот чай мать заваривала изо дня в день, без перерывов на выходные и праздники. Но хуже всего было сало. Поджаренное ломтиками на чугунной сковороде, оно плавало в жиру, наполняя дом тошнотворным запахом. Юдин его терпеть не мог, но отказ от еды в их доме приравнивался к предательству. Умри, но съешь все, что положили тебе на тарелку!

Воспоминания захлестнули внезапно, накрыли с головой, как морские волны в штормовую погоду. Юдин не пытался избавиться от них, по опыту знал: пока не отпустит само, нечего и рыпаться. Вот он с отцом на даче: у дальнего края, прямехонько вдоль забора, пышным цветом разрослась крапива, и он, пятилетний мальчуган, напялив на хрупкие ручонки огромные брезентовые варежки, пытается бороться со жгучей «преступницей». Гигантские кусты под два метра высотой колышутся под порывами ветра, опушенные крохотными иголочками листья лезут за пазуху, хлещут по щекам. Маленькому Саше больно до слез, он уже видит, как набухают пузыри на руках и ногах, и единственное желание, которое он ощущает — сбежать, унести ноги от этих жгучих монстров! Да только куда убежишь, когда в двух шагах от тебя на самодельной скамеечке сидит отец. Широко растопырив колени, он курит самокрутку и поучает своим хрипловатым, чуть дребезжащим голосом: «Проворнее работай руками, малец. Загребай больше и рви с корнем. А что ужалит чуток, так это даже полезно. Кровь быстрее по жилам бежать будет. Ну, чего застыл, не будь неженкой, малец».

Еще одно яркое воспоминание: ему девять лет, он в общей комнате сидит за обеденным столом, заваленным учебниками. Окно распахнуто настежь, из него доносятся веселые голоса друзей, которые гоняют мяч по придомовой футбольной площадке. Гомон, смех, шутки — все это не для Саши Юдина, который, по мнению отца, должен корпеть за учебниками именно сейчас, когда день в самом разгаре и до чертиков хочется присоединиться к товарищам, беззаботно пинать футбольный мяч и, кто знает, может, даже забить гол в ворота «непробиваемого» вратаря Федьки-Дули. Из кухни доносится робкий голос матери, она делает героическую попытку вступиться за сына, выторговать ему часок передышки. Но ее попытка на корню пресекается громовым голосом отца: никаких поблажек, сначала уроки, потом дополнительные задания от самого отца, а уж потом, если не будет слишком поздно, так и быть, он отпустит «мальца» прогуляться по двору. Только девятилетний Саша знает: к тому времени, как закончатся нескончаемые «дополнительные задания» отца, во дворе никого не останется и развлечься с друзьями ему не светит.

Картинка сменилась. На место обеденного стола пришел жесткий диван. Он лежит со спущенными штанами, а над ним возвышается отец с занесенным над головой ремнем. В уши врывается протяжный свист. Это с неумолимой силой опускается армейский ремень на оголенные ягодицы. Саша-подросток пытается втянуть тело в продавленные пружины дивана, чтобы смягчить удар, но делает только хуже. Отец замечает маневр, и частота ударов увеличивается. Свист сливается в одно сплошное «уи-и-ить», злые слезы жгут глаза изнутри, но так и не проливаются. Уж он-то знает, чем заканчиваются слезы. Нет, благодарим покорно, пусть лучше злость, чем жалость к самому себе. Он лежит и пытается считать удары: пять, шесть, семь… А из соседней комнаты доносятся еле слышные всхлипывания матери. На этот раз попыток вступиться за сына она не делает, лишь тайно льет слезы, так как знает: помешай она отцу «воспитывать» сына, и «паршивый малец» получит в три раза больше.

Отец никогда не называл его иначе как «малец». Даже когда он окончил школу и до службы в рядах Советской Армии оставалась пара-тройка месяцев, кроме этого прозвища, он ничего, по мнению отца, не заслужил. Порой Юдин задавался вопросом: изменилось бы отношение отца, если бы он дожил до нынешних дней? Проявил бы он уважение хотя бы к его погонам или и в подполковничьем звании он так и остался бы для отца «мальцом», за которым следует присматривать, что на языке отца означало давить и третировать сына, заставляя выполнять все его прихоти? Но чаще он попросту радовался тому, что никогда об этом не узнает. Отец умер, пока Юдин проходил срочную службу. На его похороны Юдин не успел, но, к своему стыду, печали по этому поводу не испытывал.

С видимым усилием Юдин избавился от воспоминаний, протянул руку и взял из серванта рюмку. Небольшой аккуратный купол на высокой ножке поймал солнечный луч. От обработанных граней тот преломился на сотни мини-лучиков, рюмка засияла в руке, призывая полюбоваться работой мастера. Отцовский штоф из тяжелого зеленого стекла вместе с граненой рюмкой Юдин давно выбросил, но память услужливо выудила из закоулков воспоминание, как он стоял в серванте, всегда наполненный до краев, прикрытый стеклянной крышкой, обмотанной клочком газеты, чтобы содержимое не испарялось. Тут же, чуть в стороне, стояла рюмка.

И снова нахлынули воспоминания. Каждый вечер, вернувшись домой со смены, отец кричал с порога жене, и та неслась из кухни в комнату, а затем обратно, бережно прижимая к груди треклятый штоф. Ставить штоф на стол до того, как нога отца перевалится через порог, строжайше запрещалось. Только в тот момент, как будет подан соответствующий сигнал, ни секундой раньше, ни секундой позже. Отец принадлежал к той категории людей, которые считали, что глава семьи после праведных трудов должен опрокинуть две-три рюмки за ужином. Частенько парой рюмок дело не ограничивалось, но отца это никогда не смущало. Он считал себя кормильцем, а это означало одно: только он решает, когда остановиться. Тот факт, что мать работала наравне с ним и получала почти такую же зарплату, значения не имел, как и то, откуда она должна брать спиртное, чтобы после его возлияний пополнить содержимое штофа, ведь еще одно непреложное правило гласило: штоф всегда должен быть наполнен под горлышко. Так оно всегда и было, уж это правило мать исполняла неукоснительно. Впрочем, как и две тысячи других правил.

Юдин с рюмкой вернулся на кухню. Воспоминания подпортили и без того не слишком праздничное настроение. Желание выпить пропало, но Юдин все же наполнил рюмку. Не раздумывая, опрокинул ее, зажевал сладким блинчиком. Подумав, наполнил рюмку снова, но пить не стал. Вместо этого поднялся из-за стола, достал из жестяной банки коробок спичек, чиркнул спичкой о шершавый край и поднес к газовой горелке. Повернул «барашек», газ тут же подхватил огонь со спички и запылал ровным голубым светом. Наполнив чайник водой из крана, Юдин поставил его на конфорку. Заглянул в заварной чайник, тот оказался пуст.

— Похоже, в этом доме разом все съестные припасы закончились, — вслух произнес он. — И когда только люди успевают пополнять запасы?

На его счастье, пачка чая нашлась в навесном шкафу. Подготовив заварной чайник, Юдин вернулся за стол. Пока грелась вода, он выпил еще одну рюмку водки, после чего завинтил крышку и убрал бутылку с глаз долой. Уже за чаем он принялся размышлять о жертвах, чьи останки обнаружили в мусоросборных комнатах. Кто они, эти жертвы? Чье извращенное сознание отправило их в мусоросборники, как старые надоевшие калоши? Быть может, это дело рук их охочего до «присмотра» отца, который не сумел вовремя остановиться? Насколько это возможно? Связаны ли между собой жертвы узами родства?

Юдин пересел к окну, открыл блокнот и сделал отметку: выяснить насчет родства. Затем взял с подоконника пачку сигарет, вытряхнул одну и, прикурив, глубоко затянулся. Мысли потекли в прежнем направлении. Им неизвестно, каким образом жертв лишили жизни. Он лично разговаривал с патологоанатомом, и тот лишь развел руками. Будь в его распоряжении тело целиком, он сумел бы выяснить причину смерти, а так остается только гадать.

Следов отравляющих веществ, будь то яд или химический препарат, не предназначенный для пищевого использования, ни в одном случае обнаружено не было. Значит, преступник не травил жертвы. Следов физического насилия, если не считать таковым сам факт расчленения, также не обнаружено. Ни синяков, ни кровоподтеков, ни переломов костей или явных физических травм мышечных тканей и кожи. Получается, жертв не избивали, следовательно, не могли забить до смерти.

Это могло бы быть утопление, но тогда патологоанатом обнаружил бы следы изменений на коже. Даже если после смерти они пробыли в воде совсем недолго, отметки на коже все равно сохранились бы. Здесь же кожа жертв осталась без изменений. То же самое и относительно удушения. Одним из признаков смерти в результате асфиксии является появление на коже багрово-фиолетовых трупных пятен, которые сохранились бы и после того, как тела заморозили. Это вызвано тем, что при удушении кровь жертвы становится жидкой и темной, так как организму недостает кислорода и кровь насыщается углекислым газом. Но кожные покровы жертв чисты.

Будь у патологоанатома все тело целиком, он бы проверил кожные покровы лица и шеи на предмет цианоза. Также он мог бы обнаружить точечные кровоизлияния в соединительные оболочки век и тогда с уверенностью сказал бы, что смерть наступила в результате удушения. Он мог бы обнаружить жидкость в легких и на основании анализа воды узнать, утонула ли жертва в естественном водоеме, а по частицам микроорганизмов, если повезет, можно было бы определить, в каком именно водоеме это произошло. Будь тело целиком, на нем могли остаться отпечатки пальцев преступника, или же характер механических ран дал бы возможность определиться с орудием убийства. По этим зацепкам можно было выйти на злоумышленника, особенно если бы орудие убийства оказалось специфическим, как когда-то в одном деле, когда преступник для реализации своих планов воспользовался острым топориком, каким обычно пользуются скалолазы.

— Но вся проблема в том, что тел у нас нет. — Юдин прервал свои мысли. — Думать о том, что мог бы выяснить патологоанатом и чего мы как оперативные работники могли бы с этими сведениями добиться, пустая трата времени. Пять жертв погибли от руки одного преступника, а мы даже не можем найти их тела!

И все же не думать об этом Юдин не мог. Он снова и снова прокручивал в голове все отчеты, которые прочел за четыре недели. Он пытался найти зацепку, какой-то малюсенький штрих, который покажет, в каком направлении двигаться дальше. Искал и не мог отыскать. Версии одна бредовее другой возникали в голове, и он за неимением лучшего пытался подогнать их под имеющиеся данные.

Например, братья Капишниковы. Насколько бредовой выглядит мысль, что тот, кто первым обнаружил останки, и есть преступник? Как показывает практика, такой расклад вполне возможен. Преступник совершает преступление в состоянии аффекта. Затем, испугавшись содеянного, начинает искать выход из создавшейся ситуации. Он придумывает, как замести следы, как избавиться от трупа, и воплощает задуманное в реальность. Но потом его начинают раздирать противоречивые чувства. Он боится, что что-то упустил, оставил след, который приведет милицию к нему. И тогда он решает: если я сам наведу на труп, все подумают, что я не при делах. Кто же станет сам себя закладывать? Преступник искусно подводит оперативников к мысли, что обнаружил труп совершенно случайно, но ниточка, которую начинает раскручивать милиция, приводит прямиком к тому, кто эту ниточку ей подсунул.

Версия красивая, но не выдерживающая никакой критики. Первое, что она не учитывает, это количество трупов. Не один, не два, а целых пять. По стойкому убеждению подполковника Юдина, жертвы умерли в разное время. Убеждение его ничем не подтверждалось, но в глазах самого Юдина не становилось от этого менее правдоподобным. Напротив, он с трудом мог себе вообразить ситуацию, когда злоумышленнику пришло бы в голову убить сразу пятерых подростков.

Так вот, возвращаясь к братьям Капишниковым: для того чтобы совершить пять эпизодов, требовалось время. Для того чтобы сохранить трупы в первозданном состоянии — требовался большой холодильник. И этот факт Юдин считал вторым минусом в версии причастности к убийствам братьев Капишниковых. Третьим фактом являлось место жительства братьев. Они проживали в двухэтажном бараке старой постройки, занимая две комнаты в четырехкомнатной квартире. Находясь под постоянным надзором соседей, они никак не могли устроить в своих комнатах холодильную камеру для хранения трупов. Вздумай они носить туда-сюда свертки с останками жертв, кто-то из соседей обязательно бы заподозрил, что дело нечисто, и накляузничал на братьев в милицию. Даже если к тому времени братья успели бы избавиться от всех тел, свидетельства их злодеяний все равно остались бы в квартире.

Откуда он все это узнал? Все просто: на третьей неделе расследования, когда напряжение достигло своего пика, он отдал приказ проверить братьев, собрав на них всю возможную информацию. Тогда-то и выяснились обстоятельства их жизни. Барак, где чихнуть нельзя, чтобы соседи не узнали, никак не способствовал сохранению тайны «темной стороны жизни», которую, будь они преступниками, должны были вести братья не один месяц. В распоряжении братьев имелся крохотный холодильник марки «Север» на шестьдесят пять литров. В таком не то что трупы, еду сохранить сложно, а, как известно, фрагменты тел подверглись глубокой заморозке, такой, какую могла предоставить только качественная морозильная камера. Другого жилья, гаража или хотя бы сарая у братьев не было, и это тоже подтвердила проверка, после чего пришлось исключить версию о причастности братьев Капишниковых к преступлению.

Еще одна не менее бредовая идея возникла у помощника Юдина майора Кухарчука. Он предложил пройтись по спискам подростков, которые когда-либо убегали из дома, так называемых подростков-бегунов. Кто-то сбегает из дома, не желая подчиняться родителям. Кто-то из-за чувства обиды, посчитав, что родные относятся к ним враждебно. Кто-то просто из любопытства, из желания узнать, каково это — оказаться один на один с жестоким миром. Большинство бегунов ловили в момент, когда те садились в автобус, идущий до соседнего городка, или снимали с поездов дальнего следования, когда обнаруживалось, что парнишка, притулившийся на боковой лежанке, едет вовсе не с дяденькой в двубортном пиджаке. Кого-то находили на окраине города или под мостами, где они пили горькую наравне с нетрезвыми тунеядцами. Кого-то не находили вовсе, но таких было очень мало. Еще меньше было тех, кто пытался бежать повторно.

Что хотел отыскать в этих списках майор Кухарчук? Оказывается, он нацелился не на подростков, а на их окружение. Если кто-то планомерно убивает подростков, то почему не предположить, что это делают родители или близкие родственники тех детей, кто по тем или иным причинам решил, что жить в их доме невыносимо? В тот момент подполковнику Юдину эта идея показалась весьма перспективной, и он дал добро Кухарчуку на разработку этой версии. Работа заняла две с половиной недели и в результате дала двух подозреваемых. Вернее, даже трех, если считать супружескую пару за отдельных подозреваемых.

Первый подозреваемый, Силантий Дикушин, ранее судимый за преступления на бытовой почве, привлек внимание майора Кухарчука тем, что избил до полусмерти свою сожительницу, а вместе с ней семилетнего пасынка, за что и угодил в тюрьму. В личном деле имелась запись о том, что у сожительницы, кроме получившего увечья сына, имелись еще двое сыновей возрастом помладше. Подняв материалы на Дикушина, Кухарчук узнал, что тот освободился год назад и, согласно данным надзирающего следователя, проживает в Москве все с той же сожительницей.

Разработка в этом направлении положительных результатов не дала. В доме Силантия Дикушина майор не нашел никаких свидетельств того, что здесь могло быть совершено преступление, не говоря уж о пяти подобных деяниях. Никаких следов крови, специально приобретенных холодильников, никаких режущих инструментов, за исключением вполне безобидных кухонных ножей. Более того, все дети сожительницы оказались на месте, даже старший пасынок, которого когда-то кулаки Силантия уложили на больничную койку, проживал вместе с освободившимся отчимом и, судя по тому, что видел майор, зла на отчима не держал. Проведя профилактическую беседу о благах жизни вне тюремных стен, Кухарчук переключился на семейную пару.

Супружеская пара, Клавдия и Егор Нуриевы, проживала в пригороде Москвы. Ей принадлежал ветхий домишко общей площадью сорок два квадратных метра и земля в количестве шестнадцать соток. Возраст Егора приближался к шестидесяти, а его жена Клавдия только-только разменяла пятый десяток. Разница в возрасте в восемнадцать лет супругов не смущала, как не смутила поначалу и майора Кухарчука. По данным из личного дела их обоюдокровного сына Романа, который с завидной регулярностью убегал из дома на протяжении трех лет и в конце концов исчез на просторах необъятной Родины в возрасте двенадцати лет, Клавдия овдовела четырнадцать лет назад, имея на руках троих детей. С Егором она сошлась спустя три месяца после скоропалительного вдовства и приняла на себя заботу о четырех его сыновьях. В браке супруги завели еще троих детей, и так уж получилось, что все трое оказались тоже мальчиками.

Эта версия казалась Кухарчуку более перспективной. Появившись на пороге дома Нуриевых, Кухарчук преподнес им цель визита как профилактический обход подведомственной территории. Там он выяснил, что четверо из десяти сыновей в данный момент не проживают под одной крышей с родителями. Тот факт, что старшему из них не исполнилось восемнадцати, а младший едва достиг десяти, Нуриевых не беспокоил. «Перебесятся и вернутся», — заявила Клавдия, когда Кухарчук поинтересовался, почему родители не ищут детей.

Майора такой ответ не устроил, и он вызвал криминалистическую бригаду, которая перевернула дом вверх дном, пытаясь найти свидетельства того, что именно в этом доме произвели расчленение тел, чьи останки найдены в мусоропроводах города. Сам же майор побеседовал с каждым мальчиком из тех, кто остался в отчем доме. Увы, мальчики не желали сдавать родителей и, хоть и не пели им дифирамбы, в жестоком обращении родителей не уличали. Их слова подтверждал медицинский осмотр, который провели вызванные Кухарчуком медики. Ни ссадин, ни побоев, ни неправильно сросшихся переломов, доказывающих применение силы со стороны родителей, они не обнаружили. Так же как и медикам, ничего не удалось обнаружить и криминалистам. Вторая перспективная версия Кухарчука не подтвердилась, и тому пришлось начинать все заново. В настоящий момент он заново отрабатывал списки подростков-бегунов.

— И что же нам остается? — прикуривая очередную сигарету, сам себе задал вопрос Юдин. — А остается нам расписаться в собственном бессилии. Паршивый подарок на день рождения ты приготовил себе, подполковник!

Он взглянул на часы и удивленно поднял брови: стрелки показывали без четверти десять. Оказывается, он просидел у окна почти шесть часов!

— Вот и подошел день к концу, — невесело сообщил он часам. — Четвертая неделя закончилась, а вместе с ней и отсрочка, которую тебе дали «высокие чины». Готовься расстаться с погонами, подполковник.

В этот момент из коридора до него донесся слабый сигнал телефонного звонка. «Кому это приспичило звонить? — подумал Юдин, направляясь в коридор. — Надеюсь, это не очередное поздравление от “заботливых” коллег». Подняв трубку, он удивился еще сильнее, поскольку на проводе был подполковник Околышев. После стычки в актовом зале, когда полковник Бабичев поручил Околышеву заняться поисками изготовителя шпагата и ткани, в которые были завернуты фрагменты тел, Юдин виделся с Околышевым едва ли три раза. Расследования их шли параллельно, поэтому и пересекаться с Околышевым Юдину нужды не было.

— Надеюсь, вы не спите, подполковник, — без приветствия начал Околышев.

— Честно говоря, собирался ложиться, — не желая вести долгую беседу, приврал Юдин. — У вас что-то срочное?

— Срочнее не бывает. — В голосе Околышева слышалось торжество. — Мои люди вышли на того, кто может быть причастен к убийству подростков.

— Вот как? И кто же это?

— Приезжайте в Управление, там все и узнаете, — заявил Околышев и прервал разговор.