Дом одноэтажный, длинный, как барак, разбит на четыре части, одна за другой в ряд. Все четыре двери выходят на одну сторону. Но дом новый, кирпич свежий, шиферная крыша светлая, без налета. И оконные рамы покрашены в первый раз, и газовая труба. Кухня, две комнаты, санузел — унитаз, ванна. Магистральный газ, отопительные батареи, водопровод, канализация — красота. Мебели немного, но она есть, телевизор старый, черно-белый, но показывает. Можно хоть сейчас въезжать и жить.

А жить надо. И работать тоже. Участковый — это далеко не приговор, не так уж все и плохо, если разобраться. Есть работа, есть жилье, и с личной жизнью все наладится, все у Валентина будет не хуже, чем у других. Главное, не лезть туда, куда не просят. А если влез, то нужно вовремя остановиться.

С хозяином квартиры уже договорились, он даже отдал Валентину ключи, но домой не пошел, остался отмечать новоселье, Темочкин уговорил и его кум.

За окнами уже давно стемнело, когда появилась жена Темочкина, дородная женщина с маленькими глазами на крупном лице. Ругать она мужа не стала, сказала, что из города звонили. Пожар на хуторе Завыселки, сразу два дома горят, ехать надо.

— Ну так поехали! — Темочкин поднялся, его качнуло, Ольга Михайловна скривила губы.

— Куда ты поедешь, пьяный уже!

— Я повезу!

Валентин выпил немало, но на ногах держался уверенно, во всяком случае, ему так казалось.

— Может, сам съездишь? — Ольга Михайловна выразительно смотрела на него.

— Все едем! — Темочкин схватил под локоть своего кума, тот пьяно кивнул, соглашаясь ехать вместе со всеми.

Кивнул и Валентин. Темочкина в таком состоянии везти никуда нельзя.

Хутор Завыселки почти вплотную примыкал к Афанасьевскому. Куда ехать, Сухарев знал, дорогу нашел, хотя мог и заблудиться. Во-первых, он действительно выпил порядком, а во-вторых, ориентиры не сработали. К тому времени, как он подъехал, дома уже потушили. Вернее, то, что от них осталось.

Пожарные прибыли оперативно, работали в два расчета, поэтому справились быстро. Но все равно капитан Сухарев, по их мнению, сильно опоздал.

— Мне бы так работать! — обнюхав его, усмехнулся рослый усач в каске и брезентовой куртке.

Время позднее, но зевак много, дюжины две человек, мужчины курят, женщины семечки щелкают. Развлечений у людей мало, а «Юрмала-87» на первом канале уже закончилась.

— А новоселье у меня!

— Да? Ну тогда ладно!

— Романыч, у нас проблема!

К усатому подошел высокий мосластый парень с багром в руке. Увидел Валентина, повернулся к нему.

— Вы из милиции? — спросил он.

— Участковый капитан Сухарев.

— Пожароопасный участковый, — помахав у себя под носом, усмехнулся усатый Романыч. — Спичку не подносить.

— Там, в доме, обгоревший труп.

— Так не было же никого! — встрепенулся усач.

— А потому что лежал себе спокойно. А из головы топор торчит.

— Топор?

— Секунду!

Свет во дворе дома не горел, луна за облаками, темно, но в люльке мотоцикла лежал фонарь, Валентин сходил за ним, вернулся к дому, вошел в калитку. Глянул на собачью будку. Будка есть, а собаки не видно, какое-то темное пятно на старом потрескавшемся асфальте, или машинное масло, или кровь. И пятно это размазано — в сторону будки. И железная цепь в ту же сторону стелется, по траве, за будку. А на цепи мертвая собака с проломленной головой.

— Не видели мы собаку, — мосластый с интересом смотрел на Валентина.

Вроде бы и пьяный, но мимо убитой собаки не прошел.

— А топор из головы торчит?

Дом сильно выгорел изнутри, крыша обрушилась, но стены остались. На веранде под обгоревшими досками лежал труп человека. И тело сильно обгорело, и одежда, но волосы длинные, распущенные на ночь. От ночной рубашки остались обугленные лохмотья, но ведь остались. И это ночная рубашка — женская.

Топор крепко засел в голове, даже упавшая на рукоять балка не выбила его из раны.

— Поджог это, женщину сначала убили, а потом уже подожгли дом, — вслух подумал Валентин.

Но мосластый его не слушал, он ловко орудовал своим багром, разгребая завалы в самом доме. Он-то и нашел еще один труп. Длинные волосы, остатки женского халата, одно ухо обгорело, но не обуглилось, прокол под сережку в нем. И даже не прокол, а рана, как будто сережку вырвали с мясом. Что вовсе неудивительно. Но и это было еще не все. Женщина лежала со связанными за спиной руками. Веревка обуглилась, но в прах не обратилась. И на ногах путы. Зачем грабители связали свою жертву? Пытали, вымогая деньги? Очень может быть.

Из дома Валентин вышел, чувствуя себя совершенно трезвым. Жадно вдохнул полной грудью свежего воздуха. Хутор хоть и представлял собой продолжение поселка, но цивилизация сюда не заходила, ни газа, ни водопровода. И телефон здесь редкость, а может, и нет вовсе. Впрочем, пожарные машины оснащались радиостанциями, Валентин связался с оперативным дежурным, доложил о двух криминальных трупах.

— Не удивлюсь, если еще что-то есть. Два дома сгорело. И это не смежный пожар.

Действительно, сгорел первый и третий дома с конца улицы, это говорило о том, что было два поджога одновременно. А межевые заборы штакетные, невысокие, из одного дома хорошо видно, что творится во дворе соседнего.

Валентин начал со второго по счету дома. Одноэтажный, с потемневшей от времени шиферной крышей, стены беленые, окна и двери выкрашены в синий цвет, во дворе виноградная беседка между хатой и летней кухней. Хозяин сидел на деревянных ступеньках крыльца, опираясь на лопату. Увидев подошедшего к воротам милиционера, поднялся, открыл калитку.

Сухарев обратил внимание, что собака сидела на цепи, запертая в будке. Пес злился, рычал, но не гавкал.

— А давайте я угадаю, зачем вам лопата! — заигрывающе улыбнулся Валентин. — А вдруг огонь на ваш участок перекинется?

— А то зачем! — одобрительно закивал мужчина.

Лет сорок ему, больше, глаза еще молодые, а лицо, особенно лоб, уже в морщинах. И руки огрубевшие, земля под ногтями, желтизна на подушечках пальцев, Валентин разглядел это в свете фонаря над воротами. И пахло от него перебродившей смесью из пота, крепкого табака, земли и самогона.

Участки здесь не то что в городе, широкие, по обе стороны от дома возделанные участки, что растет там, Валентин не видел, но с одной стороны растет точно виноград на шпалерах.

— А огонь мог перекинуться?

— Ну на дом навряд ли, а виноград мы не поливаем, хотя погода, ось бачите, сухая.

— Ох, и бачу! Сусидок ваших поубивали, а потом пожгли!

— Да что вы говорите! — забыв про лопату, всплеснул руками мужчина.

Лопата со стуком упала на бетон широкого проезда между хатой и летней кухней.

— А вы не знали?

— Да нет!

Мужчина заметно напрягся, глазки у него не забегали, но задрожали, как стрелки вольтметров на максимальной величине.

— И не почуяли?

— И не почуял!

Балакать на Кубани дурной тон, гэкают, шокают-чокают, но диалектом стараются не злоупотреблять. В станицах грешат этим с удовольствием, но, как правило, между своими. А еще чужака могут забалакать, показать ему место, казаки раньше иногородних ох как не жаловали. Но Валентин сам вырос в станице, сам казацкого рода, мужчина это понял и перешел с одного, в общем-то, нормального языка на другой.

— А зовут вас как?

— Михаил… Семашко Михаил Андреевич.

— А соседок ваших?

— Ну так Захаровна… Э-э, Мария Захаровна… Пряхина… Внучка к ней из города приехала, Катерина. На танцы ходила… Нарядилась и пошла! Как гусыня! — пренебрежительно фыркнул Семашко. — Ладно, если б там пигалица была, а то уже тридцать почти! Замужем была…

— Была?

— Да развелась, сейчас это просто…

— А муж кто?

— Ну в городе муж… Никитой, кажется, зовут. Они же здесь свадьбу справляли, в городе дорого… Лизка была… Ну, дочка Захаровны… Катерина та бездетная, а Лизка в шестнадцать нагуляла, Семена в армию провожали, так они там на проводах… Он вернулся, а она с ребенком, нет, он на ней, конечно, женился…

— А муж бывший вчера не приезжал?

— Вчера тихо весь день было, — пожал плечами Семашко.

— А Катерина на танцы ходила?

— Так позавчера ходила, а вчера я ее не видел. Думал, уехала. И Захаровна могла уехать. Семен заехать мог, забрать, у него «семерка», — не в силах скрыть зависть просветил мужчина. — Захаровна как лошадь пашет… Пахала… Семен ее по выходным на толчок возил, помидоры у нее во, а клубника!.. В общем, денежки водятся… Водились…

— Так, может, грабители это знали?

— Ну, не знаю… Катерина на танцы ходила… — в раздумье проговорил Михаил.

— То есть она могла кого-то с танцев привести?

— Ну да! — согласился мужчина.

— А вы не видели, как Катерина с танцев возвращалась? — спросил Сухарев.

— Так мы уже спать легли! — уверенно сказал Семашко.

— То есть вы слышали, как она вернулась?

— Как я мог слышать, если я спал?

— А откуда вы знаете, что Катерина вернулась с танцев? Что вернулась именно тогда, когда вы уже спали.

— Ну так должна же она была вернуться! — соображая, нахмурился Михаил.

— Может, она сегодня ночью вернулась. Вы же вчера ничего не видели, не слышали? Тихо у Захаровны было?

— Да, тихо… И Катерина сегодня ночью вернуться могла.

— А может, днем было тихо, потому что она уже мертвая была? И она мертвая, и Захаровна.

— Ну не знаю… Тишина да, мертвая была…

— И собака не лаяла?

— Ну конечно! А я еще думаю, чего это Трезор не лает! — Семашко шлепнул себя по лбу.

— Ну так сходили бы посмотреть!

— Да я на работе весь день, к вечеру только приехал, уборочная у нас, машины постоянно ломаются, с запчастями туго, в общем, завал…

— На работе были, а то, что Трезор не лаял, заметили.

— Ну так жена говорила, она уже после обеда дома была…

— Жена говорила? Что ничего не видела, не слышала, говорила?

Валентин уже понял, что Семашко как минимум морочит ему голову.

— Не видела, не слышала… Хотите, я ее позову? — как-то не очень смело спросил мужчина.

— Вы мне лучше скажите за дом слева от вас, кто там жил?

— Никто там не жил! Борисовна померла, дети приехали, окна заколотили… На севере дети работают, сказали, на пенсию выйдем, домой вернемся…

— Вас, наверное, присматривать за домом попросили?

— Да нет, Захаровна присматривала. Ну как присматривала, первый год огород засадила, а потом бросила, у нее и без того два огорода. Земли у нас много, рабочих рук мало…

— Отчего дом загорелся?

— Не знаю.

— Не мог же он сам по себе загореться?

— Не знаю… Не было никого, не видел ничего.

— Не было никого где? В каком дворе?

— Везде никого не было! — сильно занервничал Семашко. — Не видел ничего! Нигде не видел!.. Все, мне завтра на работу!

Валентин прошел во двор соседнего дома. Пожарные уже свернули шланги, но пока не уехали. Искали трупы под завалами.

Пожарный ЗИЛ стоял у ворот, не заезжая во двор. Но почему тогда во дворе следы от колес грузовой машины. Отпечатки протекторов совсем свежие.

— Ну что? — обращаясь к пожарному, спросил Валентин.

— Ничего. Пусто в доме, заключение о поджоге завтра будет.

— О поджоге?

— Ну, конечно. Бензином дом облили… Или соляркой.

— Водкой вряд ли.

Валентин знал, почему на ум пришла водка. Следы грузового автомобиля наводили на определенные мысли. А водку он нашел в погребе. Пожарные расчистили к нему проход, подняли крышку люка, вернее, того, что от нее осталось. В погреб Сухарев полез сам, фонарь, к счастью, работал исправно.

Огонь погреб практически не тронул, Валентин нашел деревянный ящик, шесть бутылок водки в нем, продукты, сало, колбаса, хлеб, все относительно свежее. Водка «Столичная», из угнанной партии. Не зря, оказывается, на ум пришла водка.

Возможно, здесь, в этом доме, хранилась краденая водка. И люди здесь жили, которые охраняли ценный товар. Лето, солнце, в погребе не так жарко, здесь и держали продукты. И водочку в прохладе хранили. А водочка зло, напилась охрана, пошла гулять по соседям, чем все это закончилось, известно. Трупы сожгли, водку вывезли…

Валентин качнул головой. Нет, сначала вывезли водку, потом уже сожгли трупы. Убили женщин, поняли, что натворили, вызвали машину, ликвидировали склад, а потом уже устроили пожар. Возможно, преступники действовали под покровом наступившей ночи, быстро загрузились, съехали, а потом уже подожгли дома. Но в любом случае Семашко мог хотя бы слышать звуки мотора въезжающей в соседний двор машины.

Валентин не торопился. Зеваки расходились по домам, но спать еще не ложились. Валентин постучался в четвертый по счету дом. Увы, улица застроена была только с одной стороны, из домов напротив преступников видеть не могли. За отсутствием самих домов.

Загавкала собака, вышел дед в затертой до дыр фланелевой рубашке. Сухарев поприветствовал его, дед сначала приложил к уху ладонь, затем догадался, что с ним поздоровались, кивнул в ответ. Валентин заранее смирился с тем, что разговор не задастся, но старик приятно его удивил. Оказывается, он видел, как вечером во двор к Захаровне заехала машина, похоже, «Москвич». Обычно над воротами горел фонарь, но в тот час было темно. Вышли какие-то люди, вынесли из дома что-то тяжелое, возможно свернутый ковер, погрузили в машину. Голосов Иван Алексеевич не слышал, а увиденному значения не придал. Лег спать, а проснулся уже после того, как пожар потушили. Не слышал он вой пожарных машин. Зато видел, как кто-то заходил во двор к Семашко.

Пожарные уже уехали, следственно-оперативная группа еще не прибыла, улица опустела. И Семашко сделал вид, что крепко спит. Валентин кричал, собака гавкала, никакой реакции. Но собака гавкала из будки, хозяин дома забыл ее выпустить. А может, знал, что его не оставят в покое и ждал визита, но с появлением Сухарева передумал разговаривать с ним.

Валентин открыл калитку, вошел во двор, поднялся на крыльцо, громко ударил в дверь.

— Да что там такое! Детей разбудите!

Семашко еще только открывал дверь, но уже выговаривал, с каждым словом его голос становился громче.

— Собирайтесь, гражданин Семашко! С вещами на выход!

— Как это с вещами на выход? — сошел с лица мужчина.

— Можете без вещей, но в камере смену белья не выдают. И зубы надо будет чем-то чистить. Бритву не берите, бритву вам брать не разрешат. Вдруг вены себе вскроете…

— Что вы такое говорите? — от страха и волнения мужчину затрясло.

— Почему вены вскроете? Аврал у нас, большой приток отпетых уголовников, жуть, что вытворяют, обычные арестанты вешаются! Увы, вешаются в прямом смысле!

— За что в камеру? Что я такого сделал?

— Сомневаюсь, что ваши нынешние покровители помогут вам избежать тюремного беспредела! — нагнетал обстановку Валентин.

— К-какие покровители?

— А которые заходили к вам вечером, просили… уговаривали вас никому ничего не говорить.

— Не было такого?

— А люди видели!

— Люди брешут!

— Вы не торопитесь, Михаил Андреевич, следователь пока только в пути, пока подъедет, пока примет решение, я даже думаю, вы успеете перекусить… Небось кровяная колбаска у вас, с чесночком, да? В тюрьме такой не будет. Будет просто кровь.

— Ну хватит вам! — Семашко хотел было топнуть ногой, но от слабости едва оторвал стопу от пола.

— Кто приходил к вам?

— Ну кто приходил… Парень какой-то приходил. Наглый такой, страшный, глаза горят!

— Что говорил?

— Говорил ничего не говорить!.. Сказал, что нас тоже в доме сожгут!.. А ведь сожгут! — чуть не заплакал Семашко.

И, лихорадочно схватив Сухарева за руку, чуть ли не силой затащил его в дом. Чтобы их не видели, не слышали с улицы.

— Страшно? — спросил Валентин.

— Вы бы видели его глаза!

— Какие у него глаза?

— Я думал, он убьет меня прямо на месте.

— Еще что необычного в глазах? Какие они, большие, маленькие?

— Большие.

— Глубоко сидят, выпуклые?

— Выпуклые! Лупастый такой!

— На лягушку похож?

— На жабу!

— Может, бородавка на руке…

— Не знаю, темно уже было… Хотя нет, он же меня за шкирку схватил, а потом в живот ударил. Когда хватал, я бородавку на руке видел. На правой руке! — Семашко провел пальцами по внешней стороне ладони. — Только я вам ничего не говорил!

— Все останется между нами, — пообещал Валентин.

Увы, он даже не знал, что делать с полученной информацией. Водка в погребе, описание внешности — все указывает на человека, который мог убить Шатова. И угнать фургоны с водкой. Но дело уже спущено на тормозах, похитителей как бы нашли, а убийство Шатова вообще не приобщено к этому делу, спишут все на неустановленное лицо, искать которое будут до скончания века. И конкретно человека с жабьими глазами искать не будут. Даже дело заводить не станут. За отсутствием свидетелей. В лучшем случае Семашко заткнут рот, напугав, в худшем — замолчать его заставит смерть. Если следователь прокуратуры не хочет связываться с этим делом, то свидетелю угрожает реальная опасность. Да и Валентину тоже. Может, уже готовится приказ о его увольнении.