Гражданским войнам предшествуют войны слов — слов, которые становятся необычайно важными для жителей страны, скатывающейся к масштабному внутреннему вооруженному конфликту.

В 1917 году обостряющийся общественно-политический кризис нередко воспринимался современниками как ужасающая неспособность разных жителей одной огромной страны говорить на одном языке, понимать друг друга, договариваться и действовать сообща. А. Ф. Керенский в ответственном публичном выступлении с горечью говорил о невозможности найти «новые нечеловеческие слова», которые могли бы сплотить его аудиторию. В то же самое время видный деятель конституционно-демократической партии В. Д. Набоков упоминал о необходимых для национального объединения словах: «Нам хотелось бы, чтобы был найден вновь тот общий язык, который связывает, а не разъединяет»[2486]. Язык единения, однако, не был обретен, а разнообразные расколы в обществе, сопровождающиеся насилием, лишь углублялись, создавая условия для гражданской войны. Расколы эти сопровождались и войнами слов. Противоборствующие политические силы предлагали свои слова, описывающие политическую и общественную реальность, и стремились вытеснить, запретить, изгнать из употребления опасные слова, предлагавшиеся политическими оппонентами.

В конце лета 1918 года А. И. Тарасов-Родионов, посетивший Сибирь, сообщал в Петроградское бюро ЦК РКП(б), что на территориях, контролируемых противниками большевиков, якобы было запрещено публично произносить слово буржуй; нарушителям этого распоряжения грозил денежный штраф — 30 рублей[2487].

По всей видимости, эта наивная попытка табуирования опасного, но популярного слова — если эта попытка действительно предпринималась — провалилась, ибо оно получило весьма широкое распространение, употреблялось порой и для оформления антибольшевистских настроений. Антибуржуазная, «антибуржуйская» риторика использовалась и крестьянами, выражавшими враждебность к помещикам и зажиточным односельчанам, к городам и горожанам, и фронтовиками, демонстрирующими свое презрение к тыловикам. Исключение не составляли и некоторые военнослужащие белых армий, проявлявшие недовольство эгоистичными, трусливыми и жадными «буржуями», не желающими лично участвовать в Гражданской войне и разлагающими тыл антибольшевистских сил. Даже в известной книге генерала А. И. Деникина, в которой автор выступал и в роли мемуариста, и в роли исследователя, можно найти элементы «языка класса», отзвуки сильных антибуржуазных, «антибуржуйских» настроений:

Классовый эгоизм процветал пышно повсюду, не склонный не только к жертвам, но и к уступкам. Он одинаково владел и хозяином, и работником, и крестьянином, и помещиком, и пролетарием, и буржуем. Все требовали от власти защиты своих прав и интересов, но очень немногие склонны были оказать ей реальную помощь. Особенно странной была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той власти, которая восстанавливала буржуазный строй и собственность[2488].

Характерно, что генерал не только писал о «буржуазии» и «буржуазном строе», но и употреблял слово буржуй, казавшееся столь опасным другим противникам большевизма.

Войны слов во время революции имели и иное измерение. Не меньшую остроту приобретали конфликты вокруг толкований и интерпретаций не только «своих», но и тех «общих», но понимаемых по-разному выражений, которые использовали противостоящие друг другу силы. Политические противники стремились вооружить своих сторонников инструментами выгодной им интерпретации, истолкования тех распространенных, важных и эмоционально нагруженных понятий, с которыми они сталкивались постоянно: буржуазия, демократия, социализм, революция, контрреволюция, большевизм, республика, диктатура, класс. С помощью различных объяснений ключевых понятий языка революции люди оформляли свои интересы, легитимировали свои действия — в том числе и насильственные.

Понятие гражданская война было одним из таких важнейших «общих», употребляемых всеми, но разъединяющих терминов, различные понимания которого предполагали и выбор более широкого репертуара политических действий.