В России всплески использования понятия гражданская война наблюдаются в начале XX века, особенно в 1905 году; после этого востребованность словосочетания в текстах политиков и журналистов падает, но она вновь резко увеличивается в 1917 году и сохраняется в последующие годы.
На понимание и употребление понятия гражданская война в 1917 году влияло и то обстоятельство, что это явление не вызывало особого интереса у дореволюционных российских юристов, историков, военных теоретиков, политических философов. Даже опыт революции 1905 года, которая описывалась и переживалась немалой частью современников как гражданская война, не стимулировал профессионального исследования феномена гражданских войн. Отчасти поэтому гражданская война образованными жителями императорской России часто воспринималась лишь как синоним слов междоусобица, братоубийственная война и смута. Она характеризовалась через исторические аналогии, известные по школьным курсам истории и латыни; она была знакома образованной публике по художественной литературе и обзорам современного международного положения в периодических изданиях, содержавших сообщения об актуальных событиях. Такие интерпретации термина, получившие распространение и в популярных толковых словарях, передавали давний ужас перед гражданской войной, «братоубийственной войной», «самой страшной из всех войн», но не вооружали политиков и их сторонников аналитическим инструментарием. Широкое использование понятия гражданская война во время революции не сопровождалось, как правило, попытками дать определение этому явлению. Здесь работы В. И. Ленина представляют скорее исключение, хотя и некоторые его противники также рассматривали гражданские войны как проявление борьбы классов.
Вместе с тем словосочетание гражданская война, даже плохо и редко определяемое, было очень важным средством управления эмоциями. В 1917 году его негативное восприятие было усилено и тем, что оно нередко ставилось в один семантический ряд со словами анархия, погром, бунт, пугачевщина (последнее слово, впрочем, могло оцениваться и положительно людьми, находившимися в поле влияния народнической традиции, романтизировавшей крестьянские восстания прошлого).
Если дореволюционные правоведы и генералы, историки и философы не уделяли особого внимания изучению явления гражданская война, то теоретиков революционного движения оно привлекало. В революционной традиции это понятие часто было лишено резко негативной окраски, а сам интерес к явлению революции неизбежно требовал и осмысления природы гражданских войн. Наибольшее значение здесь имел марксизм, претендовавший на научное понимание социальной и политической реальности.
Для марксистов была характерна связка понятий гражданская война, революция, классовая борьба, класс, буржуазия, пролетариат. В разное время К. Маркс и Ф. Энгельс, употребляя эти термины, по-разному описывали гражданские войны, предлагая различную их трактовку как социально-политического явления. В некоторых их текстах любые проявления классовой борьбы в капиталистическом обществе рассматривались как гражданские войны. В других же работах Маркса гражданская война — это не всякая классовая борьба, а ее высшая форма; так, например, революции, являющиеся борьбой классов, сопровождаются гражданскими войнами. Соответственно, начало, ход и исход гражданской войны определяется действиями классов, соотношением классовых сил, теми ресурсами, которыми располагают противостоящие друг другу классы.
Использование марксистской концепции гражданской войны проявилось в 1917 году; оно было особенно заметно в текстах большевиков и других радикальных социалистов, ибо подобная дискурсивная рамка весьма подходила для «углубления революции», для радикализации революционных процессов, к чему они и стремились. Вместе с тем эта концепция мало способствовала планам установления гражданского мира или хотя бы гражданского «перемирия» — планам, которые выдвигали иные российские марксисты и другие социалисты. Меньшевики и эсеры, продвигавшие в это время идею соглашения «живых сил страны», то есть достижения компромисса с «буржуазией», не спешили актуализировать и применять на практике эти хорошо известные им положения Маркса. Мысли о том, что всякая великая революция являет собой гражданскую войну, а гражданская война представляет собой высшую форму классовой борьбы, противоречили актуальным задачам политической тактики руководящих центров меньшевиков и иных умеренных социалистов. Все же и у видных меньшевиков изредка встречались суждения, отличные от основной линии партии: как мы уже видели в этой книге, Н. С. Чхеидзе в марте констатировал состояние гражданской войны, а И. Г. Церетели не исключал необходимости ведения гражданской войны в обозримом будущем — при иной расстановке классовых сил. Главной же опасностью Церетели — как и многие его единомышленники — считал войну внутри «демократии», то есть вооруженную борьбу между различными группами социалистов и/или между различными «демократическими слоями» (прежде всего между рабочими и крестьянами, а также между разными группами рабочих и крестьян). Это само по себе подразумевало, что иные гражданские войны — войны с «реакцией», «контрреволюцией» и даже с «буржуазией» — могут быть и нежелательными, но возможными и порой даже неизбежными. Тема предотвращения, а затем и прекращения гражданской войны внутри «демократии» получила развитие после захвата власти большевиками; ее использовали по-своему многие социалисты-революционеры и меньшевики, умеренные большевики и левые эсеры, выдвигая различные планы создания правительства на основе широкой коалиции социалистов.
Впрочем, классовый подход к пониманию революций и гражданских войн демонстрировали в 1917 году не одни только марксисты; в этом проявлялась культурная гегемония социалистов, успешно предлагавших обществу свой язык описания конфликта[2489]. Эта культурная гегемония, в центре которой было понимание «класса», проявлялась, в частности, и в развитии антибуржуазного сознания, влияя и на другие важные для языка Российской революции термины. Например, демократия очень часто воспринималась не только как оппозиция монархии, диктатуре или тирании — нередко современники противопоставляли демократию («демократические слои населения») буржуазии; подобную оппозицию можно встретить и у весьма «буржуазных» авторов[2490].
Предпосылкой для утверждения «языка класса» в ходе революции послужила развитая интеллектуальная традиция: с XIX века термин класс широко использовался российскими авторами разной политической ориентации, в том числе известными историками и юристами, для характеристики крупных общественных групп, и не одними только марксистами он связывался с экономическими условиями и формами собственности. К началу XX века дискурс класса завоевал серьезные позиции и за пределами круга марксистов[2491].
Влияние «языка класса» во время революции можно встретить и у противников социалистов, пытавшихся осмыслить феномен гражданской войны. П. Б. Струве, например, в 1918 году писал:
Внешняя война объединяет людей, принадлежащих к одному и тому же народу; гражданская война, являющаяся лишь обостренным выражением классовой борьбы, их разъединяет. Внешняя война ограничена во времени, она должна так или иначе иметь окончание; гражданская война в той или иной форме мыслится как нечто постоянное или, по крайней мере, длительное[2492].
Для большевиков же культурная гегемония социалистов и влияние «языка класса» становились, как уже отмечалось, весьма благоприятной дискурсивной рамкой, что отражалось и на интерпретации, и на употреблении понятия гражданская война. Впрочем, было бы сильным упрощением говорить о какой-то единой тактике применения этого понятия всеми большевиками. Некоторые видные члены партии и до революции, и в особенности после свержения монархии не сочувствовали идее Ленина о превращении империалистической войны в гражданскую; это проявилось в изменении курса «Правды», когда ее возглавили вернувшиеся в Петроград из ссылки Л. Б. Каменев и И. В. Сталин. Сталин, например, практически не использовал понятие гражданская война при анализе текущей ситуации вплоть до осени 1917 года, когда он стал обвинять Временное правительство в провоцировании гражданской войны. Для Ленина же, наоборот, этот термин был необычайно важен, особенно со времени выдвижения им идеи перерастания империалистической войны в войну гражданскую, и далеко не всегда лидер большевиков употреблял его в негативном смысле. При анализе политической ситуации Ленин часто обращался к Марксу — когда это было для него выгодно. Так, идея о том, что всякая «великая» революция неизбежно сопровождается гражданской войной, была крайне важна для лидера большевиков, он возвращался к ней неоднократно. По мнению Ленина, Россия уже находилась в состоянии гражданской войны со времени Февральской революции, долгожданное превращение империалистической войны в гражданскую уже началось. Вместе с тем события Апрельского кризиса, который он впоследствии назвал «начатком» гражданской войны, заставили лидера большевиков переформулировать свои идеи. Он в это время публично утверждал, что первая гражданская война уже закончилась, а новая ее фаза допускает мирное развитие революции. Данный тезис был поддержан партией, но можно предположить, что за этим поворотом стоял практический расчет: в сложившихся условиях рассуждать о неизбежности гражданской войны стало невыгодно, а то и опасно. Хотя Ленин и не заявлял о полном снятии лозунга превращения империалистической войны в гражданскую, но на два месяца словосочетание гражданская война практически исчезает из его лексикона, хотя в то же самое время некоторые радикальные социалисты продолжали его употреблять. После Июльского кризиса, который Ленин назвал началом гражданской войны, он счел, что возможности мирного развития исчерпаны; с этого момента тема гражданской войны опять зазвучала в его текстах.
Ситуация вновь существенно изменилась в начале сентября, в ходе «дела Корнилова»: создание «единого фронта» социалистов, противостоявших генералу, и первоначальный отказ меньшевиков и эсеров от коалиции с конституционно-демократической партией пробудили у Ленина и, в еще большей степени, у некоторых других видных большевиков надежды на мирное взятие власти Советами, которыми в это время в целом продолжали руководить меньшевики и эсеры, хотя уже и начался процесс «большевизации» этих организаций. Расчет на компромиссное соглашение на этой основе с умеренными социалистами не оправдался, и через некоторое время Ленин вновь открыто заговорил о перспективе гражданской войны, уверяя адресатов своих писем и читателей своих статей в том, что неизбежная в условиях революции гражданская война будет кратковременной и «пролетариат» быстро и без значительных потерь одержит в ней победу над изолированным классовым врагом. Ленин вновь вернулся к важному для него и восходящему к Марксу тезису о том, что любая великая революция является в то же время и гражданской войной. Опять ссылка на авторитетный текст должна была служить обоснованию неизбежности и даже желательности внутреннего конфликта — в форме вооруженного восстания.
Как видим, отношение Ленина к перспективе гражданской войны на протяжении 1917 года несколько раз существенно менялось; выводы, которые он сам считал научно обоснованными, отбрасывались им при смене курса. Тактика борьбы за власть для Ленина была важнее жесткой приверженности марксистской теории. Вместе с тем создается впечатление, что идея неизбежности перерастания революции в гражданскую войну в наибольшей степени соответствовала искренним убеждениям самого вождя большевиков: эта тема звучала в его текстах годами, а после захвата власти использовалась им и для легитимации новой власти, и для укрепления авторитета большевиков в международном социалистическом движении.
Впрочем, о неизбежности гражданской войны говорили в 1917 году не только Ленин и некоторые другие большевики, в разное время и иные политики давали тот же прогноз. К тому же к гражданской войне готовились и те силы, которые не употребляли это понятие при формулировке своих целей. Мысль о применении армии для разрешения внутренних проблем государства была в центре политического мышления генерала Л. Г. Корнилова и его сторонников, как военных, так и гражданских, хотя такой сценарий явно повлек бы гражданскую войну большего или меньшего масштаба: при самых различных вариантах его реализации генералу противостоял бы единый фронт «демократии», то есть социалистов разного толка и контролируемых ими организаций, которые имели существенные ресурсы для вооруженного сопротивления. К подобного рода гражданской войне против «контрреволюции» были готовы в то время все социалисты, не исключая и их правого крыла. Такое развитие событий пугало многих умеренных социалистов даже после того, как большевики захватили власть.