По мере расширения и углубления полномасштабной гражданской войны несколько чаще, чем на предыдущем этапе, язык проговаривания конфликта приобретал черты сакрализации[2399].

27 июня 1918 года Ленин назвал гражданскую войну «единственной войной, которая является одна только законной и справедливой, священной с точки зрения интересов трудящихся»[2400]. Советские газеты не всегда утверждали сакральный статус гражданской войны, но наблюдатели обращали внимание на эту риторическую тактику, призванную пробуждать энтузиазм решительной борьбы. «Ленин нет-нет да и подогреет своих „молодцов“», — комментировал выступление лидера большевиков современник, обративший внимание на использование ими выражений справедливая война и священная война[2401].

Ленин употреблял — со сменой оценки — клише, бывшие в ходу у патриотической пропаганды в годы Первой мировой войны: священная война, последняя война, война, которая положит конец войнам. Гражданская война, в свою очередь, описывалась, по мнению современных исследователей, как «классовая война, призванная покончить с войнами, которые вели правящие классы, и, соответственно, положить конец насилию, избавить человечество от страданий и создать новый мир и новых людей»[2402]. Происходили сложные процессы «переноса сакральности», присущие различным революциям[2403].

Этот прием применяли и другие видные большевики. Выступая на митинге на Балтийском судостроительном заводе 19 июня, А. В. Луначарский говорил, что

…Запад тонет все еще в море войны, по сравнению с которым наша гражданская война — это ничтожный ручеек. И наш долг, товарищи, остаться на передовых позициях, на единственном фронте святой войны, провозглашенной Марксом…[2404]

В речи на собрании мобилизованных Луначарский повторил клич деятеля Французской революции Ж. Дантона: «На границу!» Нарком просвещения заявил: «Мы — до глубины души антимилитаристы, но да здравствует все-таки последняя единая война угнетенных с угнетателями!» Корреспондент либеральной газеты сообщил даже, что Луначарский призвал «к священной гражданской войне, против „сволочи“ всего мира»[2405].

В пропагандистском тексте, опубликованном в «Правде», перед читателем ставился выбор между «двумя войнами» и «двумя мобилизациями»: «Одна — священная война трудящихся за свободу, за социализм. Другая — поганая война капиталистов за гнет и порабощение»[2406]. Эта война не называлась ни гражданской, ни классовой; упор делался на защиту трудящихся от агрессии классового врага.

О священной войне говорили многие. На митинге 20 августа Г. Е. Зиновьев назвал гражданскую войну «священной войной, войной труда против капитала»[2407]. «Пролетарии считают священной, справедливой только войну гражданскую», — убеждала редакция газеты Военного отдела издательства ВЦИК в статье, построенной на противопоставлении империалистической и гражданской войн. Последняя называлась «освободительной», «войной за существование, за лучшие условия жизни для себя и для потомства»; утверждалось, что она «пролагает путь к лучшему будущему», является «последней войной, войной для того, чтобы нигде не было больше войн»[2408].

10 сентября Красная армия взяла Казань; газета, издававшаяся в поезде Троцкого, писала, что это — «поворотный пункт в истории всей гражданской войны…»[2409]. В речи о значении этого события, произнесенной на следующий день, Троцкий впервые — насколько мы можем судить, изучая его опубликованные тексты, — использовал слово священная применительно к гражданской войне. Риторическая сакрализация и в этом случае строилась на дихотомии «двух» гражданских войн, но здесь речь шла не о противопоставлении мировой войны и войны гражданской, а об оппозиции гражданских войн, ведущихся «эксплуататорами» и «эксплуатируемыми»:

…гражданская война, которую ведут помещики, старые чиновники, старые генералы, банкиры, капиталисты против трудящихся масс — это бесчестная гражданская война, и есть другая гражданская война, которую мы, которую вы, рабочие, поднявшиеся, расправившие свои спины, начинаете вести против угнетателей, против насильников — это священная гражданская война[2410].

Использовали словосочетание священная война и местные большевики. Газета «Гражданская война», выходившая в Казани в июле — августе 1918 года, в первом номере разместила передовицу «Да здравствует гражданская война». В ней оспаривается часто встречавшееся определение братоубийственная; для автора гражданская война была «единственно святой, единственно великой борьбой за лучшее будущее земли», борьбой, которую «благословляют бедняки»[2411]. В другой статье этой газеты можно было заметить схожие мысли: «Война вообще противна стремлениям партии коммунистов. Но та война, которая проповедуется сегодня — священная эта война, гражданская, война рабочего класса против его эксплуататоров»[2412].

Сакрализация гражданской войны ощутима и в других текстах провинциальных активистов. Докладчик на крестьянском уездном съезде в Чистополе живописал картину, как рабочие и крестьяне в Октябре «объявили беспощадную священную гражданскую войну»[2413]. Председатель Исполкома Уездного совдепа Мехнецов утверждал 25 сентября на IV Делегатском съезде волостных Советов:

После октябрьского переворота закончена была империалистическая война, и объявлена священная гражданская классовая война — эта классовая война начинается уже и на западе, и недалек момент возникновения мировой социальной революции[2414].

В дни празднования первой годовщины Октября процессы сакрализации понятия гражданская война получили новый импульс. В атмосфере сурового праздника революции словосочетание священная война приобретало особое звучание. Г. Е. Зиновьев завершил речь на торжественном заседании Петроградского Совета 7 ноября 1918 года приветствием «тем нашим товарищам, которые в данную минуту находятся на многочисленных, священных фронтах Гражданской войны»[2415]. А. В. Луначарский в эти же праздничные дни в обращении к «учащейся молодежи» говорил о мировой войне как о «зверской бойне», а о гражданской войне — как о «единственной священной войне — войне всех эксплуатируемых против всех эксплуататоров»[2416].

В праздничном сборнике, вышедшем в честь первой годовщины революции в Ярославле, автор одной из статей делился ожиданиями мировой революции:

В наши ряды вливаются народы Германии, Болгарии, Австрии и Венгрии, и не далеко то время, когда в наши ряды вольются новые борцы за освобождение угнетенных — английские и французские рабочие, а за ними и наши заокеанские товарищи — американцы. И тогда от севера дикого до пламенной Колхиды будет единый, неразрывный фронт, фронт священной, беспощадной войны за Социализм[2417].

В концентрированном виде некоторые сакральные метафоры нашли отражение в статье «Новая Нагорная проповедь», вышедшей в праздничном номере «Известий Никольского Совета» (Северо-Двинская губерния). Одну из заповедей — «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» — автор «переводил» на революционный политический язык так:

Несчастны миротворцы, накладывающие заплаты на изношенную одежду, не дающие более защиты носящим ее. Несчастны миротворцы, ибо то, что они будут наречены сынами Божьими, не сделают их способными постоять за правду. Войне надо противопоставить войну, насилию — силу, — таков закон жизни и деятельности любви. Блаженны те, которые не толкуют о мире, когда необходим отпор и не болтают лицемерно о возможности братства между волками и овцами. Блаженны сеющие семена борьбы и восстания против зла, ибо они будут сынами правды[2418].

Квазирелигиозный язык и в некоторых других случаях призван был легитимировать революционное насилие. Пропагандисты находили повод для применения подобного языка даже в рецензиях на книги; так, В. А. Быстрянский в рецензии на антивоенный роман А. Барбюса писал:

Печальные картины смерти, разрушения, одичания сопутствуют всякой войне, — но в войне гражданской, в войне революционной насилие одухотворяется и просветляется той великой целью, которую ставит себе борющийся за свое освобождение угнетенный класс[2419].

Описание гражданской войны в качестве священной войны, напоминание о принесенных жертвах, представление о праздновании годовщины революции как о рубеже, после которого начнется новый этап мировой истории, — подобная риторика отразила важные особенности политического языка революционной поры[2420].

Современный исследователь Ю. Л. Слёзкин изобразил большевиков как одну из милленаристских сект, напряженно ожидавших наступления «конца времен» — победы мировой революции[2421]. Однако сакрализации гражданской войны способствовали не только большевики.

В августе новочеркасская газета «Вечернее время» опубликовала статью «Священная война»; ее автором, скорее всего, был упоминавшийся уже издатель газеты Б. А. Суворин. В тексте присутствовала редкая для белогвардейского дискурса мысль: «Настоящая гражданская война вовсе не просто усмирение мятежа, а война идейная, беспощадная и тяжелая». Тезис о борьбе «двух различных миросозерцаний, двух культур» автор проговаривает, используя яркие аналогии и сравнивая гражданскую войну с религиозными войнами:

Когда встает гамлетовский вопрос — быть или не быть, — то мусульмане объявляют «газават», то есть священную войну, и собираются под зеленое знамя пророка для защиты своей религии и государственности. Точно такой же вопрос стал перед русскими людьми после 25 октября. Под трехцветное знамя России начали собираться все те, кто объявил себя врагами интернационала и социализма и защитниками государственности. Для добровольцев война с большевиками — это священная война. Никаких компромиссов здесь быть не может. Должны восторжествовать государственные и национальные идеи и погибнуть русский социализм[2422].

Летом 1918 года подобная риторическая откровенность не была в ходу даже среди правых, контрреволюционных сил. Актуальным тогда был вопрос о создании единого антибольшевистского фронта, частью которого являлись умеренные социалисты; но их политической смерти желал автор. Образ священной войны в подаче Б. А. Суворина имел узнаваемые идеологические очертания руссоцентричного национализма, укреплявшие претензии на легитимность военной диктатуры.

Исход Первой мировой войны, поражение Центральных держав, возглавляемых Германией, повлияли на дискуссии о гражданской войне и ее перспективах.

После свержения власти большевиков в Асхабаде (Ашхабаде) 12 июля было сформировано эсеро-меньшевистское Закаспийское правительство. В ноябре оно выпустило обращение к «сражающимся» с ними социалистам, предлагая прекратить гражданскую войну. Апеллируя к «светлым идеалам социализма», авторы обращения представили свой план действий, которые должны были бы «окончить гражданскую войну». Текст был внутренне противоречивым, поскольку в нем наряду с предложением мира проговаривалась необходимость продолжения вооруженной борьбы:

Наш враг — русский большевизм, контрреволюционные попытки превратить в анархию русскую революцию — теперь слабее, чем когда бы то ни было. Он падет под ударами и изнутри и извне. Однако спасение России в немедленном прекращении гражданской войны…[2423]

Среди условий мира авторы выдвигали «амнистию всем участникам гражданской войны, за исключением лиц, виновных в совершении уголовных преступлений»[2424].

Другие политические силы, демонстрируя чрезмерный оптимизм, также надеялись, что завершение мировой войны приведет и к окончанию войны гражданской.

Находившийся в Екатеринодаре Совет демократических организаций[2425] опубликовал обращение к гражданам, в котором ожидания «приближения конца мрачной ночи, кровавой смуты и всеобщего развала» сочетались с обоснованиями необходимости борьбы с большевиками:

На мирной конференции интересы народов России могут быть в достаточной мере защищены лишь при условии, что на ней прозвучит голос самой России, объединенной и внутренне свободной. Необходимо сделать все, чтобы объединить, наконец, силы в разных областях, стремящиеся к воссозданию единой России, к свержению власти большевиков, являющихся источником кровавой гражданской войны[2426].

Некоторые противники красных рассчитывали на помощь союзников в борьбе с большевиками, в то время как другие — с различной степенью искренности — надеялись на то, что большевики («германо-большевики») сами вынуждены будут прекратить войну, лишившись поддержки Германии. «Капитуляция Германии — начало капитуляции большевизма в России. Правоэсеровская газета, откликаясь на капитуляцию Германии, писала:

Мир наступает, война закончена! С окончанием мировой войны, Россия еще не выходит из кровавого угара, и это отравляет огромную радость от сознания, что четырехлетняя бойня окончена[2427].

Автор, впрочем, выражал сомнение в том, что советская власть «не обречет население и всю страну на новые бедствия безнадежной для совнаркомов гражданской войны»[2428].

13 ноября председатель Временного правительства Северной области Н. В. Чайковский, реагируя на окончание мировой войны, опубликовал призыв не «слагать оружие до тех пор, пока не ликвидирована Советская власть», аргументируя это тем, что

…никаким большевистским узурпаторам не может быть места в международном конгрессе мира, ибо мирное сожительство народов несовместимо с насилием, положенным в основу большевистской власти. Это насилие неизбежно ведет к внутренней гражданской войне, а война внутренняя также неизбежно ведет к войне внешней с соседями и разрушает мир[2429].

Другие противники большевиков испытывали пессимизм относительно перспектив достижения мира в России и возможности страны влиять на послевоенное устройство мира. Некоторые справедливо полагали, что гражданская война после подписания Компьенского перемирия и завершения мировой войны лишь обострится. Так, в кубанском органе Комитета членов Учредительного собрания звучали сожаления: «…а у нас здесь… не видно еще и намека и на просвет. Безнадежный мрак постыднейшей, позорнейшей, жесточайшей, бессмысленной гражданской войны…»[2430] Автор другой статьи в том же издании пояснял: «В переводе на язык русской действительности это означает, что начало международных мирных переговоров будет вместе с тем в России началом нового взрыва кровавой гражданской войны»[2431]. В томской «Народной газете» царили схожие настроения: «Великая война кончается. Уже окончилась. Но идут „междоусобные брани“ — гражданские войны и особенно жестоки последние в нашем отечестве»[2432].

Окончание мировой войны оставалось предметом пристального внимания большевиков, которые вписывали этот процесс в контекст мировой революции, которая порой описывалась как гражданская война. Еще 31 июля, задолго до завершения военных действий, в Обращении СНК к трудящимся массам Франции, Англии, Америки, Италии и Японии они говорили об «окончании войны народов, дабы международная гражданская война, война эксплуатируемых против эксплуататоров положила конец всякой несправедливости»[2433].

Международная гражданская война упоминалась и в обращении СНК к трудящимся стран — участников в интервенции в РСФСР 1 августа 1918 года[2434]. В обращении СНК к трудящимся о борьбе за хлеб 6 августа перечисление мер борьбы с «контрреволюцией» предваряется указанием на факт «англо-французской контрреволюции» — «мировых разбойников», которым вменялось в вину то, что они «отрезали» от советской власти «хлебородные губернии, усилили и обострили внутреннюю гражданскую войну»[2435].

Революционные процессы в странах, участвовавших в завершаемой мировой войне, описывались большевиками либо как подготовка к гражданской войне, либо как ее начало. Выступая на заседании ВЦИК, К. Б. Радек пошел дальше привычной критики гражданского мира, обрисовав перспективы «платежа по счетам» для буржуазных правительств победивших стран перед своими рабочими:

Это только приведет их к Бресту, еще более тяжелому, чем тот, к которому мы пришли, потому что мир, который заключен в гражданской войне — это самый тяжелый мир. Гражданская война знает только уничтожение…[2436]

Особенно примечательна статья Б. М. Волина «Завоевание Берлина», которая начиналась с напоминания о российских политиках, звавших «к гражданскому миру» под «вопли»: «Война до полной победы. Мир будет подписан в Берлине». Б. М. Волин выражал надежду на то, что с крахом «гражданского мира» «Берлин завоевывается социализмом»[2437]. В схожей манере автор передовой статьи «Правды» от 14 ноября иронизировал: «Империалисты… добросовестно позаботились о том, чтобы довести войну „до конца“, то есть до революции». Однако, продолжал он, революция «должна означать не только конец империалистской войны, но и начало такого мира, который и не снился гг. империалистам». Под миром автор мог подразумевать и конечную победу революции и социализма, и гражданскую войну, которая упоминается в тексте как «зажженная и раздутая империалистами»[2438].

Темы мировой революции и гражданской войны переплетались. В «Правде» объясняли необходимость победы над «чехословаками» для развития революций в Европе: если «в одной только Австро-Венгрии» победит революция… это создает грандиозный фронт классовой, гражданской войны»[2439]. Член редколлегии «Правды» Н. Л. Мещеряков писал о «загорающейся международной гражданской войне»[2440]. 22 октября на заседании ВЦИК Л. Б. Каменев говорил о гражданской войне в контексте того, что он назвал «гибелью одной великой иллюзии, одного великого самообмана буржуазии», которая полагала, что «ей удастся эту войну закончить так же, как она была начата». Каменев, напротив, утверждал, что

…мы присутствуем при том, как разбушевавшиеся волны, вызванные приказами к войне за интересы богачей… не могут успокоиться по приказу императоров, как война империалистская везде превращается в гражданскую войну <…> масс… Война империалистская переходит в гражданскую войну на наших глазах не только в России, но и всюду и везде, и мы уже не можем различить, где начинается, и где кончается какой фронт[2441].

В постановлении ВЦИК об аннулировании Брестского мира 13 ноября была использована «мирная» риторика (разумеется, в ее «классовом» обрамлении), наиболее полно выразившаяся в итоговом призыве «Да здравствует истинный мир — мировой союз трудящихся всех стран и наций!»[2442], но в пропаганде красных особенно акцентировался глобальный контекст гражданской войны. Этот акцент усиливался по мере приближения первой годовщины Октябрьской революции и общих ожиданий мировой революции в условиях начавшихся революций в бывших землях Австро-Венгрии и в Германии. К ноябрю и в провинциальной советской печати можно было встретить публикации о «вполне созревших условиях возникновения гражданской войны» в ряде государств[2443]. Смоленская «Звезда» сообщала:

Во всех странах передовой пролетариат постепенно оправляется от своей болезни — летаргического сна и поднимается на борьбу с общим врагом, на фронт всемирной гражданской войны: социалистической революции[2444].

Подобная риторика присутствовала и в заявлениях союзных большевикам политиков: так, принятая 7 ноября декларация народников-коммунистов утверждала: «…мы стоим накануне… превращения международной борьбы наций в международную классовую борьбу»[2445].

Левые меньшевики также обсуждали «успехи мировой социалистической революции» и ее перспективы. Вместе с тем на состоявшемся в конце декабря Всероссийском совещании они охарактеризовали конфликт как «непрерывную гражданскую войну» и постановили добиваться «единого революционного фронта в России путем прекращения гражданской войны между различными частями демократии и пролетариата»[2446]. Тема прекращения гражданской войны, которая упоминалась выше в связи с переговорами социалистических партий в ноябре 1917 года, с деятельностью Собрания уполномоченных и при описании пропаганды Комуча, получила новое звучание после революций в Центральной Европе и окончания мировой войны. Эта тема была актуализирована в ноябре 1918 года и в связи со всплеском надежд многих социалистов на мировую революцию, и вследствие переворота, который привел адмирала Колчака к власти на востоке страны.

Показательно, что о гражданской войне, развязанной ради мировой революции, говорится в гневном обращении патриарха Тихона, адресованном СНК 26 октября:

Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду, и не предвидится конца порожденной вами войны, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку: мировой революции[2447].

Сам факт включения таких терминов в обращение Тихона подтверждает выводы историка Г. Альберта о «харизматичном» статусе идеи мировой революции в исследуемый период[2448].

Международный контекст языков политической коммуникации составлял органичную часть «внутреннего» контекста борьбы за власть. Эскалация политических конфликтов между различными силами находила наиболее явное выражение в центральном для всякой революции вопросе о власти.

В июле редакция томской эсеровской «Народной газеты» видела свою задачу в поддержке общей воли народа и стремлении создать «твердую, крепкую, как гранит, всенародную власть, которая раз навсегда положила бы конец всем внутренним неурядицам, раздорам, гражданской войне…»[2449]. Эту идею развил в своей колонке редактор, призывавший к «единой власти», без которой, по его заключению, не будет спасения «от гражданской войны и от иностранного штыка»[2450].

Вопрос о «сильной» и «единой» государственной власти занимал воображение многих современников, вовлеченных в политическую коммуникацию в 1918 году, при этом часто затрагивалась тема гражданской войны.

Передовая статья «Сибирской речи» связывала вопрос о недостатке денежных средств в банках с отсутствием «твердой власти»:

Если бы в крае была твердая власть, пользующаяся всеобщем авторитетом, временно можно было бы найти выход в выпуске сибирских денег, в организации внутреннего займа и т. п., но очевидно, что при наличии гражданской войны, при общей еще неуверенности в близком окончании смуты, подобные мероприятия не могли бы пользоваться успехом[2451].

Этот пример показывает степень политизации любого сколь бы то ни было значимого вопроса, в данном случае вопроса о государственных финансах. Указание же на необходимость твердой власти для решения проблем, касающихся всего населения, могло впоследствии использоваться и как аргумент в пользу установления военной диктатуры.

Сильным правителям противопоставлялись предатели. Издатель «Сибирской речи» В. А. Жардецкий, видный омский кадет, отозвался на смерть патриотически настроенного Г. В. Плеханова некрологом, в котором умершему противопоставлялись «изменники», к числу которых относился не только В. И. Ленин, но и лидер эсеров В. М. Чернов:

Сразу наметилась смертельная опасность от их проповеди во время войны — и против самой войны и против гражданского мира. Призрак гражданской войны и военного разгрома с жуткой отчетливостью повис над обреченной страной[2452].

Ответственность за развязывание гражданской войны тем самым возлагалась не только на вождя большевиков, но и на лидера социалистов-революционеров — партии, которая в это время вместе с конституционными демократами участвовала в борьбе с коммунистами. Обвинения такого рода, предъявляемые умеренным социалистам, вносили свой вклад в пропагандистскую подготовку переворота, который привел к власти адмирала Колчака[2453].

Такую нагрузку несли и некоторые другие публикации, содержавшие критику эсеров. Публицист иркутского «Сибирского голоса» обратился к авторитету французского историка Э. Ренана, писавшего об «интриганах всякого рода, смелых искателях приключений, которые ведут между собою игру в гражданские войны…» — для обличения российских «политиканов», ведущих за собой массы «людишек». В качестве примера он привел Керенского и Троцкого, «Аттилу наших дней»[2454]. Ставя главу Временного правительства в один ряд с демонизируемым Троцким, которого многие противники большевиков считали олицетворением режима коммунистов, автор включался в борьбу с умеренными социалистами и подготовку военной диктатуры: «игры» в гражданскую войну следовало превратить в настоящую войну, расширяя политический фронт борьбы, бросая вызов в том числе и антибольшевистски настроенным энтузиастам Февраля.

В июле иркутский «Сибирский курьер», выходивший под девизом «Законность и порядок», в одной из передовиц обличал социалистов:

Лицемеры, с евангельскими истинами на устах, вы первые зажгли огонь междоусобицы, которую вы назвали классовой борьбой, и с лозунгом «Свобода, равенство и братство» вы залили несчастную Родину братской кровью…[2455]

В свою очередь, умеренные социалисты видели в действиях своих оппонентов справа провоцирование гражданской войны в антибольшевистском лагере.

Эсеры пытались противостоять антисоциалистическим силам. Статья печатного органа Всесибирского краевого комитета эсеров 6 августа оппонировала «реставрационным» силам, определяя курс «демократии» как политику создания общего антибольшевистского фронта. Она предполагала отказ от внутренних конфликтов: «Решив, что к делу воссоздания родины должны быть привлечены все живые силы страны — твердо и открыто стала на путь прекращения гражданской войны, на путь мира внутри страны»[2456].

11 сентября автор эсеровского «Народа», газеты, выходившей в Самаре, писал о перспективах деятельности Государственного совещания в Уфе, полемизируя со сторонниками введения диктатуры. В случае ее утверждения «неизбежно продолжение гражданской, братоубийственной войны». Более того, «наша буржуазия также идет по пути большевизма, то есть по пути гражданской войны», потому что «классовая власть — гибель России, ибо она не прекратит гражданскую войну, а увеличит ее»[2457]. Обвинение в «большевизме», обвинение, которое предъявлялось и многим противникам Ленина, было привычным приемом полемики с весны 1917 года (см. главу 2).

Конфликты в рядах противников большевиков проявлялись и в других регионах, там также звучали взаимные упреки в подготовке гражданской войны. Эсер и депутат Учредительного собрания М. Г. Бочарников в сентябре 1918 года утверждал в кубанской газете, что промонархическая пропаганда «создает почву для гражданской войны»[2458].

Несмотря на эту полемику, стремление антибольшевистских сил к консолидации выразилось в формировании Уфимской директории (Всероссийского временного правительства) 23 сентября 1918 года. Однако военные поражения подтачивали шаткий блок между умеренными социалистами, офицерством, либералами и деловыми кругами, «буржуазией»[2459].

Внутренние конфликты изначально препятствовали слаженной работе Уфимской директории. Видный деятель Комуча писал в самарской эсеровской газете о результатах Уфимского совещания, пригрозив от лица «русской демократии» «поставить на свое место» и Сибирское областное правительство, «зажигающее новую гражданскую войну», и «мечтающих об этой новой гражданской войне… кадетских рептильных гадов»[2460]. Взаимные обвинения в подготовке гражданской войны и их тон свидетельствовали об острых противоречиях в стане противников большевиков.

Интерпретация гражданской войны как конфликта большевиков и их оппонентов все менее отражала меняющуюся реальность: появлялись и усиливались и иные серьезные конфликты, которые нередко описывались как гражданские войны. Общий рисунок гражданской войны все более усложнялся, и в лагере противников коммунистов конфликт между ними описывался как борьба с большевизмом, в приверженности которому подозревались вчерашние политические союзники.

Эсер Н. Ф. Березов, член Учредительного собрания, видел в Директории очередную «коалицию», и это рождало у него сомнения в возможности «серьезно говорить о сохранении гражданского мира в момент, когда гражданская война захлестнула собой все элементы громадного народа». Решающую роль в «изжитии гражданской войны» должна сыграть «программа» изменений, «отвечающих чаяниям широких слоев трудового народа»[2461]. Такое требование преодоления гражданской войны путем отказа от гражданского мира могло восприниматься как призыв к еще одной внутренней войне.

1 октября, за 10 дней до сдачи Самары, министр юстиции Комуча Е. А. Трупп вновь публично и резко критиковал кадетов. Он считал, что острый конфликт в лагере противников большевиков стал уже неизбежным:

…будем помнить, что к сожалению предстоит борьба на два фронта, что в тот самый момент, когда русская демократия ради спасения своей Родины шла на всевозможные уступки, когда наконец образована единая всероссийская власть, которая должна была спаять всех, когда мы хотим все ваши силы бросить на борьбу с предателями Родины, отдавшими ее на позор Брестского мера, в этот момент находятся люди, срывающее это соглашение, отталкивающие от себя демократию и толкающие Россию в пучину новой гражданской войны[2462].

Тезис о «борьбе на два фронта» был провозглашен видным эсером за полтора месяца до переворота Колчака.

В тот же день, 1 октября, «решительно протестуя» против усиления власти самоназначенного «Временного правителя на Дальнем Востоке» Д. Л. Хорвата, руководство земских учреждений Приморской области телеграфировало Временному Всероссийскому правительству, что этот шаг вызовет «гражданскую войну»[2463]. Тогда благодаря сговорчивости сторон удалось избежать прямого конфликта.

Роль триггера для нарастания противоречий внутри антибольшевистского лагеря сыграло обращение ЦК ПСР 22 октября. Характеризуя ведущуюся «борьбу» как войну, «идущую между Советской Россией и Россией Учредительного собрания, между охлократией и демократией», его авторы подчеркивали «грозную опасность от примкнувших к ней [демократии] с целью ее порабощения элементов контрреволюции». В тексте была отмечена «угроза чреватых гражданской войной заговоров в атмосфере тяжелых военных неудач» и звучал призыв, адресованный сторонникам партии, к «мобилизации», чтобы «быть готовыми выдержать удары контрреволюционных организаторов гражданской войны в тылу противобольшевистского фронта»[2464].

18 ноября в Омске произошел переворот адмирала Колчака. Первое «Обращение» правителя к населению включало пассаж о «принятии креста этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны…». Призывавший «к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам» режим Верховного правителя использовал страх перед гражданской войной для придания себе легитимности[2465].

В многочисленных приветственных посланиях, адресованных Колчаку, звучала и тема прекращения гражданской войны[2466]. Так, автор передовой статьи «Сибирской речи», комментируя обращение Омского национального блока к Колчаку 19 декабря, заявил: «Россия погибла (!) в среде разжигаемого ее врагами внутреннего спора, который перешел в гражданскую войну, поднятую большевиками»[2467]. Омская группа Всероссийского национального союза выразила уверенность в способности адмирала «вывести страну на путь прочного гражданского мира»[2468].

Если социалисты обвиняли сторонников диктатуры в подготовке гражданской войны, то последние обосновывали необходимость введения диктатуры задачей предотвратить гражданскую войну на территориях, контролируемых противниками большевиков[2469]. На лексическом уровне потребность в диктаторе часто связывалась с призывом прекратить смуту. Так, 1 декабря газета «Дальний Восток» «решительно приветствовала… временную военную диктатуру», аргументируя это отсутствием «иного пути, в период кровопролитной смуты и зверского истребления людей государственного достояния…»[2470].

Сторонники диктатуры винили своих противников в подготовке гражданской войны, что оправдывало репрессии против них. Командующий войсками самарской группы Войцеховский ввел «предварительную цензуру, задачей которой» он поставил «недопущение в печать распоряжений, воззваний и статей, заключающих в себе призыв к новой гражданской войне…»[2471].

Несмотря на цензуру и усиливающиеся репрессии, противники переворота в Омске констатировали, что он лишь усилил и осложнил гражданскую войну на востоке России.

Владивостокская газета «Далекая окраина» откликнулась на декларацию Верховного правителя так: «Не только в советской России совершаются описываемые декларацией ужасы. Разве вся Сибирь не представляет из себя сплошное море гражданской войны?»[2472] Харбинские «Новости жизни» оценивали «отношение к войне всего населения» как «безусловно отрицательное, то есть по укрепившемуся убеждению, под влиянием писем, получаемых от солдат, война приняла характер гражданской, а не международной»[2473]. Можно предположить, что в данном случае могла иметь место и реакция на окончание Первой мировой войны: Германия была побеждена, и в этой ситуации все более затруднительно было описывать большевиков как агентов внешних сил.

Репрессии против эсеров и сторонников других умеренных социалистов воспринимались как новая фаза развития внутреннего конфликта. В передовице иркутского «Дела» 20 ноября, вышедшей с цензурными пропусками, можно было прочитать, что без «участия демократии» в коалиции с «правыми элементами» «будет продолжаться ожесточенная гражданская война»[2474].

Обвинения в развязывании новой гражданской войны исходили в это время и от той части «правых» социалистов, которые ранее особенно активно выступали за коалицию с «буржуазией». Фракция народных социалистов на заседании Уфимской городской думы 22 ноября предложила проект резолюции, осуждавшей «грубое и вероломное насилие» Колчака. Переворот, по их мнению, был «тем более гнусным, что он таит в себе опасность расстройства нашего фронта с большевистской властью и грозит новым взрывом международной гражданской войны внутри страны»[2475]. В итоговом тексте резолюции сторонникам переворота даже приписывалось предательство: «Ввержение страны в новую гражданскую войну является изменой против государства российского»[2476].

После переворота многие эсеровские активисты ушли в подполье или были вынуждены покинуть Россию. Некоторые из них объясняли успех Колчака своим нежеланием начать внутреннюю войну в антибольшевистском лагере. Отвечая на вопрос, почему «никто не встал на защиту всероссийского правительства, и переворот удался», А. А. Аргунов, бывший член Уфимской Директории, пояснил, что у

…правительства не было специальной военной охраны, достаточной против всяческого заговора, ибо оно не готовилось к нему, или, вернее, не спешило готовиться. Менее всего оно хотело видеть себя вынужденным на военную расправу и более всего страшилось картины гражданской войны на радость врагов-большевиков[2477].

В заявлении бывших членов Временного всероссийского правительства, опубликованном 15 декабря, «заговорщикам г. Омска» ставилось в вину то, что они «не задумывались над будущностью России и нашего фронта, над возможностью новых вспышек гражданской войны…»[2478].

Меморандум уполномоченного ЦК ПСР Л. Я. Герштейна был направлен руководству Чехословацкого корпуса 10 декабря. После переворота эсеры продолжали вырабатывать «меры» для «предотвращения новой гражданской войны» — в условиях, когда «адмирал Колчак и поддерживающие его реакционные круги снова запаливают пожар Гражданской войны — на этот раз между правым буржуазным большевизмом и демократией»[2479]. Адресаты этого послания разделяли мнение его автора. Министр обороны Чехословацкой республики М. Р. Штефаник, которому был адресован этот меморандум, сообщал в Прагу о политике Колчака: «Несмотря на свои намерения, диктатура уводит его все более и более вправо; усиление этой тенденции может вызвать Гражданскую войну, симптомы которой уже проявляются»[2480]. Среди «чехословаков» это укрепляло нежелание принимать участие в военных действиях.

К ноябрю 1918 года произошел развал единого антибольшевистского фронта. Вчерашние союзники обвиняли друг друга в раздувании новой гражданской войны — уже в совершенно других обстоятельствах политики продолжали эксплуатировать страх перед гражданской войной.

* * *

Историк Й. Баберовски, известный своими радикальными оценками «большевизма», утверждал: «…если бы не произошла гражданская война, большевикам пришлось бы объявить войну для оправдания своих практик»[2481]. Л. Энгельштейн считает, что к 1918 году большевики «процветали в условиях гражданской войны». Менее категорично сформулирована мысль исследовательницы о самой «гражданской войне» как «функции… заострения различий внутри общего языка революции»[2482]. Постараемся кратко, не претендуя не исчерпывающую глубину, ответить на вопрос о функциях и практиках использования понятия гражданская война в марте — декабре 1918 года.

Представление об «угасании импульсов гражданской войны»[2483] к началу весны 1918 года лишь частично соответствует реальности. Анализ политического языка различных сил не оставляет сомнений в том, что гражданская война проговаривалась и как угроза, и как реальность. С середины марта по середину ноября риторика ее репрезентации в политическом языке приобрела более очерченные формы. В риторическом репертуаре враждующих сторон закрепились основные приемы использования понятия гражданская война: от отрицания и зримого камуфлирования к позиционированию в качестве лозунга, от наименования ее «угрозой» до придания ей характеристик постоянства.

Тема прекращения гражданской войны прослеживается в публичном дискурсе противоборствующих сторон. Этот лозунг выдвигали разные силы, вкладывавшие в него совершенно разный смысл. Ленину была присуща наибольшая гибкость в этом вопросе: он неоднократно говорил о «прекращении» гражданской войны в смысле уже одержанной победы большевиков; это наблюдается вплоть до чехословацкого выступления в конце мая. В то же время требование остановить гражданскую войну стало лозунгом для умеренных эсеров и меньшевиков, организовавших оппозиционное движение на промышленных предприятиях. Большевики тоже обвиняли своих оппонентов в разжигании внутреннего конфликта, особенно когда в конце мая он перешел на новый уровень эскалации. С образованием Комуча эта «демократическая» и «народная» власть противопоставлялась повинным в гражданской войне узурпаторам, победа над которыми означала бы конец внутренней войны. Однако и в этом случае риторика окончания войны увязывалась с необходимостью увеличения масштабов насилия. Осенью большевики на волне успехов ассоциировали окончание гражданской войны с полной победой над внутренней контрреволюцией, распространением мировой революции и — все чаще — всемирной гражданской войной.

Эскалация военно-политического конфликта дала поводы проговаривать его по-новому. Важнейшим из них с весны 1918 года стала гражданская война в деревне. Оценивая ее с диаметрально противоположных позиций, большевики и их оппоненты сходились в одном: советская власть создала концептуальную рамку для «привнесения» гражданской войны в деревню как атрибута «классовой борьбы» и «углубления» революции. Левые эсеры, до июля входившие в руководство советских учреждений, также использовали «язык класса», но все чаще протестовали против насилия в отношении крестьян. Правые социалисты, что особенно заметно на примере Комуча, акцентировали вину большевиков в конфликтах в деревне. Контрреволюционные силы Дона, Кубани и Сибири отрицали язык революции; в их интерпретации за гражданскую войну в деревне несли ответственность все социалисты, а также «чуждые» группы населения.

Собственно военный аспект употребления понятия гражданская война был важен для всех вовлеченных в борьбу сил. Приспосабливаясь к специфическим условиям военно-политического конфликта, все они пытались лимитировать политическую агентность солдат и офицеров/командиров, что не исключало политической индоктринации личного состава. Белое движение пыталось реализовать чаемое с Февральской революции стремление деполитизировать армию, что могло влиять на относительную маргинализацию понятия гражданская война. В то же время «белые» несравненно чаще «красных» повествовали о политическом конфликте на языке военной терминологии, иногда дополненной экспрессивно окрашенными лексемами братоубийство, междоусобица и, разумеется, смута. «Красные» все активнее прибегали к позиционированию своих врагов в качестве «наймитов» мирового империализма. Последние, в свою очередь, отказывали «красным» в наличии независимой от немцев агентности.

На фоне заметного проникновения идиомы вглубь политической коммуникации бросается в глаза диспропорция ее применения разными акторами в различных ситуациях. Редкими были теоретические дискуссии о концептуальном наполнении термина (отдельные высказывания Ленина, привлекавшие потом большое внимание историков, не сопровождались серьезными дискуссиями). В этом отношении выделяется творчество группы казанских большевиков, участвовавших в издании газеты «Гражданская война» в июле — августе 1918 года. Однако условные большевики, меньшевики или эсеры не видели необходимости полемизировать друг с другом по вопросу о гражданской войне (тем более с «правыми» и «буржуазными» силами). Редкие специальные тексты на эту тему оставались без ответа, дискуссии — без продолжения. Не только правые, националистические, монархические и иные контрреволюционные силы избегали теоретизирования по этому вопросу, но и авторитетные марксистские и неонароднические интеллектуалы предпочитали не посвящать отдельных заголовков своих текстов гражданской войне: это в какой-то степени свидетельствует о том, что данное явление сравнительно редко становилось объектом изучения. Многочисленные государственные образования на территории бывшей Российской империи в своих конститутивных и законодательных актах и воззваниях сравнительно нечасто использовали это понятие и его производные.

В плакатах 1918 года визуализация собственно термина не наблюдается, хотя конструированию образа врага большое внимание уделяли многие художники и издатели разной политической ориентации[2484]. Непропорционально большее число плакатов было издано советскими учреждениями, чаще всего центральными: они прославляли мировую революцию и классовую борьбу, разоблачали контрреволюцию и империалистическую войну, однако тематика гражданской войны не проговаривалась как самостоятельная. Нам не удалось найти плакаты, в которых употреблялось бы словосочетание гражданская война, и можно предположить, что такие упоминания встречались крайне редко. Кроме того, сама гражданская война как явление, как противостояние сограждан, с трудом подвергалась визуализации. Это красноречиво свидетельствует о противоречивом статусе рассматриваемого понятия для агитации и пропаганды.

В свою очередь, последнее обстоятельство могло быть вызвано более широким социальным контекстом (не)приятия термина и (или) обозначаемой им реальности. Об этом косвенно свидетельствует практически полное его отсутствие в известных нам письмах различных адресантов В. И. Ленину и Л. Д. Троцкому[2485]. За редким исключением, даже в текстах, перенасыщенных политической семантикой, вычурных и эмоциональных, интересующее нас словосочетание встречается редко. Оно не вошло в практику широкого массового употребления, хотя вряд ли можно сомневаться в том, что к концу 1918 года понятие гражданская война вошло в «социальный словарь» большинства современников.