Как было показано в предыдущих главах, лексема террор не переставала использоваться на протяжении всего периода революции. Несмотря на то что в 1918 году все основные противоборствующие силы прибегали к террору — индивидуальному или массовому, — ключевую роль в развитии дискурса о нем сыграли большевики[2356]. Решение об объявлении красного террора было принято ВЦИК в июле 1918 года после убийства петроградского большевика, комиссара печати, пропаганды и агитации Союза коммун Северной области В. Володарского. После покушений на Урицкого и Ленина 30 августа 1918 года началась централизованная кампания красного террора. Репрессии против действительных и предполагаемых врагов советской власти сопровождались массовыми арестами и расстрелами заложников, особенно из числа «классовых врагов»[2357]. 2 сентября по докладу Свердлова ВЦИК принял резолюцию, в которой прозвучала формула «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов»[2358].

Сентябрьские события имели свою предысторию, в том числе в практиках использования понятий террор и гражданская война. На заседании ЦИК 4 июня Троцкий обратился к умеренным социалистам:

До сих пор у нас была гражданская война, но террора еще не знала русская революция, и я говорю, не играйте с голодом, не науськивайте чехословаков, не организуйте саботажа, не отравляйте рабочие массы ложной клеветой, которой вы заполняете свою печать, ибо эта игра может окончиться в высшей степени трагически[2359].

Стенограмма заседания дает представление о реакции оппонентов большевиков: «Шум на правых скамьях, крики: мы не боялись царского режима, не пугайте»[2360]. Наиболее яркий фрагмент речи Троцкого в пересказе другого издания выглядел иначе: «Советская власть еще не прибегала к террору французской революции»[2361]. Говоря словами Троцкого, к концу лета революция «познает» не только гражданскую войну, но и террор во «французском» стиле.

Подобные мысли не были присущи лишь большевикам; в конце мая левоэсеровский публицист утверждал, что предыдущие действия революционеров «…даже в самые горячие моменты гражданской войны все же не носили характера бойни, направленной на персональное уничтожение капиталистов»[2362]. Вместе с тем насилие и сопровождающая его жестокость все чаще представлялись ее адептами в качестве неизбежного свойства революции. В этом отношении характерна краткая заметка левоэсеровского автора с размышлениями о связи мировой войны и революции:

Революция оказалась очень кровавой, погубит еще миллионы жизней… Как в улье после рождения новой матки-царицы начинается беспощадная борьба ее с прежней маткой, так и революция, рожденная войной, начала борьбу с своей чудовищной матерью[2363].

Автор скрывался под псевдонимом Мэнни, что заставляло вспомнить имя главного героя фантастической утопии А. А. Богданова «Красная звезда», в которой повествуется о насилии планетарного масштаба, предшествовавшего построению коммунистического общества на Марсе.

Советская пресса пропитывалась «террористической» риторикой бессистемно, но неуклонно; эта тема все сильнее звучала в их пропаганде. Когда 20 июня 1918 года Володарский был убит эсером-террористом, петроградская газета «Красная армия» откликнулась на это событие так:

В этих двух выстрелах отразились две различных полосы гражданской войны в России. Событие предвещало «новый вид гражданской войны», который потребует «беспощадности» «против поднимающей голову контрреволюции»[2364].

Разные издания разрабатывали тему террора различными темпами. Через месяц после убийства Володарского консервативный публицист М. О. Меньшиков обратил внимание на «газетку-поджигателя» «Беднота», «которая кричит: „Да здравствует кровавый террор!“»[2365].

Некоторые периодические издания большевиков еще до покушения на Ленина доказывали необходимость террора, отмечая его связь с гражданской войной. Так, в передовой статье казанской газеты «Гражданская война», опубликованной 22 августа, необходимость «жестокого красного террора» обосновывалась тем, что гражданская война, подобно войне «империалистической», «превращает всю страну в продолжение фронта», с соответствующими угрозами восстаний «контрреволюции»[2366].

Наиболее эксцентричные, выбивающиеся из общего ряда рассуждения о терроре исходили от политических деятелей второго или третьего эшелона, как правило провинциальных. «К гражданской войне вообще мы уже привыкли. То есть: привык к ней обыватель, мнением которого так дорожат различные социалисты на словах» — так начал статью казанский большевик К. Я. Грасис, чтобы перейти к своему главному тезису: «Остается понятной только самая острая в психологическом отношении форма гражданской войны или классовой борьбы. И к ней не привыкли. Эта форма — террор». Аргументация Грасиса строилась на отсылках к рационалистическим и утилитаристским аргументам в противовес этическим принципам. Из всех известных нам попыток «теоретизировать» террор в 1918 году текст Грасиса выделяется наиболее претенциозными формулировками:

Оправдать террор с точки зрения целесообразности совсем не трудно. Громадных усилий философского ума стоило Лейбницу написать теодицею (оправдание Бога), много вдохновенности и пафоса потратил Бердяев на антроподицею (оправдание человека), но террородицею напишет любой политик, любой историк, рассматривающий происходящее исторически…[2367]

В казанской газете «Гражданская война» под рубрикой «Научный фельетон» была напечатана статья К. Я. Грасиса «Революционный марксизм и террор», в которой откровенно провозглашается своеобразный большевистский макиавеллизм:

С точки зрения политической, объективной целесообразности нам и приходится рассматривать самую острую форму гражданской войны — террор. И должны навсегда отбросить критерий нравственности, ибо политика всегда иезуитична (цель оправдывает средства); взирая на ужасы гражданской войны, не должны терять свое внутреннее равновесие[2368].

Схожие мысли высказывал другой сотрудник этого издания, В. Скачков. Желая риторически легитимировать «массовый, классовый террор» как «третье перевоплощение событий», как превращение его в «стратегию гражданской войны», автор тоже претендовал на научное обоснование репрессий: «Террор пролетарской революции — это не ржавое оружие, хранящееся в арсеналах людского безумия и пошлости. Террор пролетарской революции — это гражданская война, это военная геометрия революции, ее разум и сила»[2369].

30 июля в советской прессе была опубликована резолюция расширенного заседания ВЦИК. Как уже отмечалось, она вновь указывала на вызовы, стоявшие перед революционной Россией, повторяя призыв «Социалистическое отечество в опасности». В обращении прозвучало среди прочего и требование «проводить на практике массовый террор» против буржуазии[2370]. Тема террора нашла отражение и в других важных документах. Обращение СНК от 6 августа вновь констатировало состояние «внутренней гражданской войны» и указывало на задачу по «усилению беспощадного массового террора против контрреволюционной части» буржуазии[2371].

22 августа «Правда» напечатала письмо Ленина «К американским рабочим», включавшее «классовое» обоснование «применения» террора: «…в эпоху революции классовая борьба неминуемо и неизбежно принимала всегда и во всех странах форму гражданской войны, а гражданская война немыслима ни без разрушений тягчайшего вида, ни без террора…»[2372] Политический эффект публикации этого текста был многократно усилен эффектом от акта террора в отношении его автора.

Убийство М. С. Урицкого в Петрограде и покушение на В. И. Ленина 30 августа 1918 года инициировали массовый «красный террор» в официальной, «декретированной» форме, кардинально меняя идеологический ландшафт противостояния. 31 августа в газетах «Вооруженный народ», «Петроградская правда», «Северная коммуна», обслуживавших военно-политическую пропаганду на северо-западе, зазвучали кровожадные призывы: «В кого должны попадать пули убийц», «Бейте без пощады», «Бейте испуганного врага» и т. п.[2373] Среди сотен резолюций, принятых в эти дни на различных собраниях, некоторые включали лексику гражданской войны. В частности, курсанты Первых Петергофских советских пехотных курсов, откликаясь на убийство Урицкого и ранение Ленина, призывали вставать «на борьбу за заветы наших классовых учителей» и приветствовали «международную гражданскую войну»[2374].

2 сентября в резонансной речи на заседании Московского Совета Троцкий отметил, что некоторые черты Ленина, которые в «нормальное» время можно было бы отнести к его недостаткам, в иных условиях являют собой

…величайшее преимущество товарища Ленина как вождя новой эпохи, когда все побочное, все внешнее, все второстепенное отпадает и отступает, когда остается только основной непримиримый антагонизм классов в грозной форме гражданской войны[2375].

Раненый председатель СНК был представлен как настоящий умелый вождь праведной гражданской войны.

В тот же день на заседании ВЦИК Троцкий произнес речь, в которой содержался набор эмотивов, укрепляющих политическую культуру вождизма:

…наряду с фронтами, которые у нас имеются, у нас создался еще один фронт — в грудной клетке Владимира Ильича, где сейчас жизнь борется со смертью <…> На фронте — на том, армейском фронте, весть о покушении на вождя рабочего класса не вызвала подавленности и упадка… наоборот, вызвала прилив ожесточения и воли к революционной борьбе[2376].

Эта речь, растиражированная в листовках, не могла не повлиять на локальные практики террора и его обоснование через отождествление с раненым вождем: борьба за его жизнь требовала подавления его врагов[2377].

В листовке новгородских большевиков, призывавшей к мобилизации во второй половине сентября, образ Ленина был прямо связан с понятием эпоха величайшей гражданской войны, определявшим ведение «классовой борьбы не на жизнь, а на смерть»[2378].

Печально известная статья провинциальных нолинских большевиков, чекистов и военных комиссаров начиналась со слов: «Революция учит. Она показала нам, что во время бешеной гражданской войны нельзя миндальничать»[2379]. В конце октября 1918 года ВЦИК отверг предложенные ими свирепые меры «как недостойные, вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм» и постановил закрыть «Еженедельник ВЧК»[2380].

В последнем номере «Еженедельника ВЧК» был опубликован отклик председателя Саратовской губернской ЧК И. П. Жукова на критику чекистов, которая содержалась в статье М. А. Ольминского, напечатанной в «Правде» 8 октября. Чекист иронизировал по поводу «забывчивости» видного московского большевика, который запамятовал о «начале ожесточенной гражданской войны», вспыхнувшей сразу же после Октября. Защищая методы ВЧК, автор констатировал, что «гражданская война доходит до чрезвычайной жестокости и ужасов»[2381].

Схожие высказывания чекистов, которых в день годовщины Октября защитил от нападок умеренно настроенных однопартийцев Ленин, продолжали звучать и после закрытия «Еженедельника ВЧК». В ноябре в Казани вышел единственный номер газеты ЧК на «чехословацком» фронте «Красный террор». Председатель ЧК Восточного фронта М. И. Лацис видел «суть красного террора» не в поиске доказательств преступных действий обвиняемого, а в оценке его классового происхождения, образования и профессии[2382]. В рамках языка классовой борьбы понятие террор читается как родственное понятию гражданская война.

Идейно-политические оппоненты относились к террору по-разному.

Эсеры, неизменно настаивая на преступности террора большевиков, могли, подобно К. Буревому, назвать покушение на Ленина «наказанием» за его «дела», оправдывая тем самым индивидуальный террор в отношении лиц, развязавших гражданскую войну: «Брестский мир, гражданская война, расстрелы рабочих и крестьян»[2383].

Иначе ставили вопрос некоторые меньшевики; один из них отмечал: «Это убийство, как и всякий акт террора, крайне вреден для рабочего класса». Дело не в Володарском «или даже в Ленине или Троцком», утверждал он. «Режим» не изменится благодаря «террору». Большевистский же террор, полагал этот автор, в конечном итоге лишь подрывает основы власти коммунистов: «Большевики обладают огромным аппаратом для производства террора, кровь льется струей и каждая капля этой крови не укрепляет, а, наоборот, разрушает их власть»[2384].

Взгляды представителей правого сегмента политического спектра выразил Б. А. Суворин, издатель и редактор консервативной газеты «Вечернее время», выходившей в Петрограде до 25 октября 1917 года, закрытой большевиками, а затем возобновленной в Новочеркасске. Он заявлял: «Гражданская война в России вернула нас к ужасам Тридцатилетней войны. Пленных не было, их уничтожали, раненых также». Ссылаясь на офицеров, автор рассказывает о «невероятном озлоблении между казаками и иногородними. Всюду в станицах идет взаимная резня». Вывод: «Словом, идет первобытная война на уничтожение…»[2385] Подобно ряду своих современников, Суворин связывал гражданскую войну, массовый террор и социальные, сословные конфликты.

«Террор опять носится в воздухе», — писал в своем дневнике В. Г. Короленко 9 июля. Убийство Володарского натолкнуло его на размышления:

Террор изжил сам себя давно, еще при прежнем строе. Если первое время можно было говорить о «деморализации», вносимой в ряды правительства отдельными террористическими актами, то и это уже давно прошло[2386].

Известный писатель, имевший большой авторитет в российском обществе, в годы гражданской войны пытался спасти жертв террора, вне зависимости от того, кто этот террор осуществлял: красные, белые, украинские националисты, всевозможные атаманы. Для некоторых высокопоставленных большевиков символическая связь с Короленко оставалась важной, несмотря на его взгляды; они пытались оправдать перед ним свои действия. «Не сердись, что свобода и братство добываются насилием и гражданской войною» — с такими словами обратится к писателю А. В. Луначарский в августе в статье, посвященной 65-летию Короленко[2387]. Послание народного комиссара было адресовано не только Короленко, но и радикальной интеллигенции в целом: гражданская война описывалась и оправдывалась как инструмент, необходимый для достижения идеалов освободительного движения.

Террор оставался предметом пропагандистских манипуляций сторон противостояния. Автор статьи, опубликованной в официозе Комуча в июле, прямо связал террор с характером конфликта:

Жестокости гражданской войны замещают собою все жестокости войны на внешних фронтах: нет пощады пленным, нет пощады и мирному населению, попадающему в руки ожесточенных красноармейцев. И сотнями ли сожженных дотла сел и станиц, полуразрушенных городов отмечается путь гражданской войны[2388].

В отличие от упоминавшегося уже Б. А. Суворина автор этой статьи возлагает ответственность за террор исключительно на большевиков, красноармейцев, игнорируя иные вооруженные конфликты, сопровождавшиеся насилием по отношению к безоружным людям.

Откликаясь на убийство царской семьи, В. С. Войтинский в редактируемой им тифлисской газете «Борьба» (русскоязычное издание грузинских социал-демократов) писал: «То состояние гражданской войны, которое узаконила „советская“ власть, является нормальным состоянием и доныне во всех ее владениях». По прогнозам автора, повторявшего и более ранние предсказания ряда умеренных социалистов, большевики были обречены на поражение — «падение это не за горами, ибо не может никакая страна жить под властью, единственное реальное содержание деятельности которой — гражданская война»[2389].

Вместе с тем антибольшевистские «демократические» силы по-разному легитимировали собственные практики насилия.

Министр народного просвещения правительства Комуча Е. Е. Лазарев призвал крестьян «оставить ссоры», одновременно предупреждая их:

Следите сами за смутьянами, большевиками, арестуйте их по постановлению, и предавайте суду, если будут мутить народ и подрывать послушание Учредительному собранию <…> Неподчиняющиеся суть бунтовщики, изменники народной свободы и будут караться по всей строгости военных законов.

Противопоставляя политику Комуча жестокости большевиков, автор подчеркнул:

Во имя высшей справедливости и для скорейшего водворения мира и порядка в нашей стране Комитет Учредительного собрания готов пощадить жизнь всех ослепленных людей, вовлеченных в братоубийственную борьбу…[2390]

Упоминавшаяся выше тифлисская газета «Борьба» критиковала противников смертной казни, введенной в Грузии. Автор вопрошал: «Допустимо или нет, во имя спасения всего народа приносить в жертву жизнь отдельных личностей?» Дав положительный ответ, он утверждал, что «во время гражданской войны остаются в силе все соображения, применяемые к внешней войне…». Смертная казнь необходима, когда возникает угроза существованию государства, заявлял автор, ссылаясь на правила «древних римлян»[2391].

Ю. О. Мартов в памфлете «Долой смертную казнь!» (написан не позднее июля) страстно обличал «человекоубийство», в котором были повинны и большевики, и их противники. С одной стороны, большевикам приписывалась практика «убивать пленников, захваченных после боя в гражданской войне, — как это делают все дикари», с другой — «ожесточение гражданской войны сказывается в убийстве из-за угла», то есть в росте индивидуального террора по отношению к самим «палачам-людоедам»[2392].

События начала осени 1918 года показали, что террор занял центральное место в политическом языке советской власти, став одним из ключевых слов эпохи. И в регионах, не затронутых красным террором, атмосфера была тягостная, и там мирное население подвергалось насилию. Корреспондент эсеровского официоза делился своими впечатлениями от первого заседания ранее упоминавшегося Крестьянского съезда в Самаре:

Представитель Сорочинской волости прямо-таки беспомощен разобраться во всем, что у них происходило. Сплошной крик и жалоба — его несвязная речь.

Аресты, расстрелы, обвинение народной армии.

И там бьют, и здесь бьют. Как понять?

Жутко слушать, рисуется перед глазами деревня, охваченная ужасом, непонимающая, сбитая с толку[2393].

Министр юстиции Комуча Е. А. Трупп полагал, что на территориях, контролируемых большевиками,

…в ответ на «красный террор»… назревает какой-то другой, не менее страшный, не менее беспощадный террор. «Известия ЦИК» ежедневно сообщает о целом ряде так называемых «белогвардейских» и «кулацких» восстаний. В этом страшном огне гражданской войны… горит и сгорает Советская Россия[2394].

Газета, издававшаяся в Чите, сообщала о терроре в европейской части России. По мнению одного из авторов, «страшны» не отдельные явления, а «то, что расстрелы, в психологии народной массы, вошли как бытовое явление». Последствием этого является отсутствие правил и, соответственно, «честной и открытой» борьбы:

Собирается отряд, налетает на город, производит избиения мирных жителей, накладывает контрибуцию и уезжает дальше. Где тут борьба, с кем борются? Ведь здесь нет врага с оружием в руках, а есть Ивановы, Петровы мирно живущие в своих домах…[2395]

Впрочем, в изданиях тех политических сил, которые непосредственно были вовлечены в вооруженную борьбу, подобные вопросы звучали все реже.

Накануне падения Самары Е. А. Трупп писал о восстании в рабочем поселке, при подавлении которого силами Народной армии погибло, по разным оценкам, от нескольких сотен до более тысячи человек:

Иващенковское восстание пришлось залить кровью. Неужели ни у кого не содрогается душа от сознания, что пришлось это сделать, что в данном случае и в данный момент это было необходимо![2396]

При этом Трупп самокритично признавал, что трагедия произошла потому, что его партия оторвалась от рабочих и крестьян. И событие, и тяжелое впечатление от него, проявившееся в заявлениях некоторых комучевских лидеров, было отмечено также большевистской пропагандой[2397].

Эсеровский теоретик Н. И. Ракитников не считал, «что можно обойтись без смертной казни тогда, когда общественная борьба не по нашей воле и не по нашей инициативе ведется чисто звериными способами». Он, однако, призывал регламентировать репрессии:

Но мы отказываемся понимать и то, будто теперь нужно было карать смертью и жулика, залезшего ко мне в карман, и спекулянта… и просто обывателя, повинного в распространении ложных слухов. Сведем же эту звериную борьбу к возможному минимуму, заключим ее в возможно тесные рамки[2398].

Попытки Ракитникова, в скором времени вступившего в союзную большевикам группу «Народ», ограничить рамки репрессивной политики не имели желаемых последствий.