Конфликты в городах и деревнях весной 1918 года протекали в условиях расширения географии внутренних вооруженных конфликтов. С апреля на Кубани происходили восстания против советского правительства. Еще опаснее для СНК была ситуация на Дону, где 8 мая казачьи отряды атамана П. Н. Краснова при поддержке, оказанной немецкими частями, заняли Ростов-на-Дону. Вскоре, потеряв Новочеркасск и другие крупные центры области, прекратила свое существование Донская Советская Республика[2251]. Помимо угрозы со стороны Краснова, для Советов наибольшей проблемой стали действия Чешско-Словацкого (Чехословацкого) корпуса, именуемые в историографии по-разному: восстание, выступление, мятеж[2252]. Характерным восклицанием «Война!» начал дневниковую запись 27 мая один из офицеров корпуса подполковник С. Н. Войцеховский, руководивший захватом Челябинска[2253]. Очевидно, эти события воспринимались им как качественно иная фаза вооруженного противостояния. Начиная с 25 мая корпус играл решающую роль в военном свержении советской власти вдоль Транссиба, на территориях от Поволжья до Дальнего Востока. Эти успехи создавали условия для появления органов власти, именуемых порой историками демократической (контр)революцией, третьим путем и даже демократической революцией[2254]. Для борьбы с этими силами СНК создал Восточный фронт 13 июня, а 21 июля и антибольшевистские государственные образования Комитета членов Учредительного собрания (Комуч) и Временного Сибирского правительства сформировали свой Восточный фронт. С его командованием координировали свои действия Временное областное правительство Урала, Оренбургский Казачий круг и Башкирское правительство. Кроме того, действовали различные казачьи и добровольческие формирования, вожаки которых нередко бросали вызов любой власти.

В обращении СНК к населению от 30 мая дважды упоминалась смута, которую «сеют» и «вносят» «враги народа» и «контрреволюция», обвиняемые в том, что своей «бесчестной войной [они] довели страну до крайнего истощения». Призыв объявить «непримиримую войну» «контрреволюции» завершался лозунгами: «Под оружие!», «Смерть врагам народа» и др.[2255] Схожие мотивы звучали в обращении СНК ко «всем трудящимся» 10 июня, в котором действия чехословаков назывались мятежом и контрреволюционным восстанием[2256]. Лексема контрреволюция стала использоваться чаще, что подтверждает выводы современного исследователя о расширении значения этого слова по мере разгорания гражданской войны в 1918 году[2257].

«Выступление чехословаков является не чем иным, как очередной провокацией, очередной авантюрой решившихся на все наймитов капитала», — утверждали казанские левые эсеры. Они поставили это событие в ряд известных движений, к этому времени уже считавшихся контрреволюционными (корниловщина, калединщина, семеновщина), обвиняя противников, к числу которых относили также правых эсеров и меньшевиков, в «воплях» и «криках против гражданской войны», поднятой Советами[2258]. Сами казанские левые эсеры не употребляли понятие гражданская война в позитивном смысле.

Во второй половине июля ЦК партии меньшевиков, выступая за «третий путь» в переживаемом конфликте, в особой резолюции осудил участие в «восстаниях» против большевиков и напомнил о своей «настойчивой работе над прекращением гражданской войны внутри демократии»[2259]. Некоторые умеренные социалисты полагали, что такие восстания лишь способствовали сохранению власти коммунистов. Даже в декабре некоторые лидеры меньшевиков заявляли, что «большевики смогли удержаться только благодаря гражданской войне», вызванной выступлением чехословаков и восстанием в Сибири, по вине «авантюристов»-эсеров[2260]. За свою позицию левые меньшевики, осуждавшие противостоящие друг другу силы, подвергались критике и слева, и справа.

К теме гражданской войны обращались и руководители правящей партии. Совместное заседание ВЦИК, Моссовета, представителей профсоюзов и фабзавкомов Москвы 4 июня стало важной площадкой, на которой два авторитетных большевистских лидера высказали свои взгляды на конфликт с Комучем и с другими своими врагами. Эти выступления не могли не повлиять на дальнейшее развитие политического дискурса о гражданской войне.

Темой доклада Ленина была борьба с голодом. Изменив свои прежние оценки «мирной передышки», вождь большевиков говорил об «обстановке гражданской войны, самого бешеного, отчаянного сопротивления эксплуататоров…» и «еще большего обострения гражданской войны». Ленин связал «восстание контрреволюционеров в связи с голодом» с «оживлением гражданской войны». Помимо этого, он прибегал к широким идеологическим обобщениям, ключевым из которых является указание на то, что переход от капитализма к социализму — «это целая эпоха ожесточеннейшей гражданской войны»[2261]. Такой политический вывод, претендующий на статус социологического обобщения, объяснял обострение вооруженных конфликтов, считая их неизбежными, и оправдывал жесткие методы ведения гражданской войны. В дебатах с оппозиционными социалистами понятие гражданская война не прозвучало, однако в своем заключительном слове Ленин сфокусировался на «избитых доводах о Брестском мире и гражданской войне», раздававшихся из уст «врагов, как бы они ни назывались». От отрицания «виновности» большевиков в голоде Ленин перешел к идеологической легитимации своей политики: «И не сошедший с ума социалист или анархист, как угодно называйте, не может решиться сказать <…> что можно прийти к социализму без гражданской войны». Ссылаясь на «всю» социалистическую литературу, оратор назвал «нелепостью» представление о том, «будто когда-нибудь социализм может наступить иначе, как через гражданскую войну». «А здесь на большевиков обрушиваются за гражданскую войну, — указал Ленин на умеренных социалистов. — Это значит переходить на сторону контрреволюционной буржуазии, какими бы лозунгами при этом ни прикрывались»[2262].

Троцкий развил высказанные Лениным идеи. Он прямо показал на меньшевиков и эсеров, связав их с «теми, кто поднял чехословаков». Бурными аплодисментами зал встретил слова народного комиссара, который открыто угрожал политическим врагам: «Гражданская война, которую мы ведем, будет также войной против тех, кто осмеливается клеветой и провокационными слухами возбуждать чехословаков». Троцкий строил свою аргументацию, меняя негативное значение понятия на позитивное: «Когда нам говорят, что это есть путь гражданской войны, мы недоумеваем. Само собой разумеется, что Советская власть есть организованная гражданская война против помещиков, буржуазии и кулаков. Советская власть не боится этого сказать, как не боится призывать массы к гражданской войне и для этого их организовывать». Вопрос о продразверстке, отождествлявшейся с «классовой борьбой в деревне», был основным контекстом данного пассажа. Троцкий предлагал «сделать выбор» между двумя «монополиями» на хлеб, кулацкой и советской, где «сущность выбора есть гражданская война». Оратор использовал прозвучавшую в его адрес критику для усиления своей аргументации, повторяя запомнившийся его противникам лозунг, декларированный им в октябре 1917 года:

И наша партия — за гражданскую войну! Гражданская война уперлась в хлеб. Мы, Советы, в поход!.. (С места, иронически: «Да здравствует гражданская война».) Да, да здравствует гражданская война! Гражданская война во имя хлеба для детей, стариков, для рабочих и Красной Армии, во имя прямой и беспощадной борьбы с контрреволюцией[2263].

Таким образом, оставшиеся еще «форумы» публичных политических дискуссий между оппонентами становились важными местами для развития языка гражданской войны. Через месяц в казанской большевистской газете «Гражданская война» появился прямой отклик на резонансный фрагмент выступления Троцкого:

…не лишним будет напомнить, что это один из вождей нашей партии воскликнул: «да здравствует гражданская война!»… «Да здравствует гражданская война» — повторим и мы, ибо в этой войне наша сила[2264].

Несколькими днями спустя Троцкий защищал политику СНК на митинге в Сокольниках, адаптируя риторику под распространенный мотив страха перед гражданской войной между городом и деревней: «Нас пугают, говоря: „вы хотите начать гражданскую войну города против деревни“». В ответ на это «запугивание» Троцкий ответил: «Неправда, это не есть война города против деревни, а общая борьба города и деревенской бедноты против кулаков-богатеев, против мародеров…»[2265]

В другом же случае Троцкий и сам использовал тему страха: так, 16 июня он нарисовал своим слушателям ужасающую картину «победы контрреволюции», погружения страны в «кипящий котел постоянных восстаний, виселиц, расстрелов и гражданской войны, самой ожесточенной войны отчаявшихся низов»[2266]. Как и прежде, политик менял знак оценки гражданской войны по мере изменения политической ситуации, а иногда и в зависимости от особенностей той аудитории, к которой он обращался.

Выступая на Всероссийском съезде Советов 10 июля, Троцкий оперировал выражениями «эпоха гражданской войны» и «условия открытой гражданской войны класса против класса». Как и в ноябре 1917 года, он провозгласил: «Гражданская война есть не принцип, а факт», а в дальнейшем уточнил, что это «факт, подготовленный веками исторического развития»[2267]. Говоря об объективных причинах гражданской войны и реагируя на обвинение в ее развязывании, Троцкий отдавал дань аргументации марксистского толка.

Ленин в речи на объединенном заседании ВЦИК 29 июля выделил роль «англо-французского империализма», который сделал «военный вопрос» коренным вопросом: «Мы снова попали в войну, мы находимся в войне, и эта война не только гражданская…». Вместе с этим Ленин надеялся, что «империалистам» не получится втянуть Россию в «империалистическую бойню»[2268]. Впрочем, основные усилия большевистской пропаганды в этот момент были нацелены на борьбу с внутренними врагами.

«От империалистической войны к гражданской войне» — так озаглавленная передовая статья «Правды» от 27 августа 1918 года не только подробно воспроизводила идеи, прежде высказанные Лениным и другими большевиками (в том числе и Бухариным, вероятным автором этой передовицы), но и претендовала на новые теоретические построения. Автор, говоря о состоянии конфликтов, видел важные различия в терминах замена и превращение, которые подчас использовались как взаимозаменяемые: «Империалистическая война не просто „сменяется“ гражданской войной, она непосредственно превращается в гражданскую войну». Об этом давно писали и Ленин, и Зиновьев, однако рассуждения автора о «формах» превращения — в гегельянском диалектическом духе — подтолкнули его к выводу, что «конечным итогом всего этого разнообразия переходных форм будет международная гражданская война».

Достижение этого одновременно «близкого» и «конечного» этапа произойдет на трех «фронтах»: непосредственно «мировой бойни», затем на фронте «классовой борьбы пролетариата в странах, где буржуазия еще не свергнута» и на третьем — «фронте империалистско-гражданской войны». Автор не углублялся в детали, но образ фронта «империалистско-гражданской войны» был особенно важен для идеи международной гражданской войны: «Вооруженный лагерь мировой гражданской войны в России цел, обороняется, ждет выручки и сам готов на вылазки»[2269]. Можно предположить, что автор сознавал новую актуальность былых формул «левых коммунистов» о мировой гражданской войне, но никакой реакции на его теоретические построения нами не обнаружено. Внимание большевиков было сосредоточено на решении более практических задач.

Брошюра под заглавием «Гражданская война» вышла ориентировочно в тот же период. Ее автор, А. Г. Шлихтер, исполнял обязанности чрезвычайного комиссара продовольствия в ряде губерний[2270]. Его послание, написанное в жанре «письма к товарищам-красноармейцам», начиналось с отповеди «буржуазии» и «социал-соглашателям», утверждавшим, «что в гражданской войне повинны лишь „кровожадные“ большевики». Согласно автору, это было сознательное введение в заблуждение: «Они прекрасно знают, что революции без гражданской войны вообще нигде в мире не бывало и не может быть и что, в частности, и наша революция с первых же (февральских) дней до последнего момента представляет ряд сменяющихся этапов гражданской войны». Шлихтер развивал идеи, ранее неоднократно высказанные левыми циммервальдистами, включая Ленина: «Гражданская война с октябрьских дней это — война за освобождение от империалистических цепей… война за полное уничтожение эксплуатации… война за постепенную реорганизацию нашего народного хозяйства на социалистических началах, война за диктатуру пролетариата и бедноты…» Однако «еще более лицемерным», по мнению Шлихтера, «является приписывание большевикам инициативы в гражданской войне», поскольку «во всех случаях гражданской междоусобицы с октябрьских дней большевики выступают лишь обороняющейся стороной», «контрреволюционеры разных партий и названий начали гражданскую войну в Петрограде»[2271].

Главная тяжесть обвинений падала на «правых эсеров и меньшевиков», которые, вместо того чтобы «без кровавых столкновений присоединиться к победившим петроградским товарищам», «начали гражданскую войну» в Москве, а затем «начинали» ее в различных регионах страны «как и везде, как и всегда»[2272].

Прагматизм не был чужд и Н. И. Подвойскому, совмещавшему руководство Высшей военной инспекцией с амбициями идеолога. Осенью вышла его брошюра, посвященная значению агитации и пропаганды в гражданской войне. Автор начинает свой текст с дефиниции: «Мировая революционная гражданская война — это война за освобождение угнетенных всего мира, за власть рабочих и крестьян». Далее он признает, что не все «угнетенные» оказались на правильной стороне: «Вот уже прошел год, а гражданская война все продолжается». Отсюда Подвойский выводит важность агитации и пропаганды, поскольку «самое страшное в гражданской войне… то, что пули наши попадают часто в грудь не наших прямых врагов»[2273].

Иная риторика использовалась в статье «Гражданская война», написанной ведущим советским пропагандистом Л. С. Сосновским. В конце августа, в период ожесточенных боев на Восточном фронте, он писал о невозможности превращения вчерашних врагов в друзей: «В гражданской войне, когда она началась, этого быть не может. Здесь война идет до победного конца!»[2274] Формула «война до победы» исключала постановку вопроса о нежелательных жертвах.

Политическое руководство Комуча и его Народной армии, так же как и их враги, должно было прояснять природу военного конфликта. В период деятельности Комуча (июнь — сентябрь 1918 года) его лидеры, преимущественно правые эсеры, не представили свои идеи о гражданской войне в специальных текстах, оставив лишь разрозненные и краткие упоминания в речах и публицистике. Однако, по мнению современного исследователя, главной их задачей было «определение и навязывание авторитетного ви́дения гражданской войны», суть которого сводилась к обоснованию необходимости войны с германским «империализмом» и — как они утверждали — подчиненной ему большевистской диктатурой, которые несли угрозы «демократии» и «независимости» России[2275].

4 сентября П. Д. Климушкин, возглавлявший ведомство внутренних дел, произнес речь о «Самарском восстании». Описывая ситуацию после разгона Учредительного собрания, он признался: «В то время можно было вызвать гражданскую войну, но мы понимали, что это кончилось бы печально, ибо реальных сил для поддержки движения со стороны населения и рабочих не было»[2276]. К маю же ситуация радикально изменилась. Тогда VIII Совет ПСР и принял резолюцию, один из пунктов которой гласил, что «ликвидация» «большевистской власти» «составляет очередную и неотложную задачу всей демократии. Эта ликвидация не только не усугубит гражданской войны в рядах трудовой демократии, но, наоборот, поведет к восстановлению единства демократии…»[2277] Тезис о «ликвидации» большевизма предполагал фактическое участие в гражданской войне, которое, однако, описывалось как борьба за ее прекращение.

Вскоре после начала чехословацкого выступления члены Учредительного собрания от Самарской губернии И. М. Брушвит, П. Д. Климушкин и Б. К. Фортунатов в обращении к «гражданам-крестьянам» объявили о падении «большевистского самодержавия», которому, вкупе с предательством в интересах «немецких завоевателей», вменялось ограбление и натравливание крестьян «друг против друга», разжигание «страсти безумной гражданской войны»[2278].

Риторику завершения гражданской войны использовали в целях политической легитимации и другие враги большевиков. В меморандуме военно-политического руководства Западной Сибири дипломатическому представителю США 12 июня «прекращение гражданской войны» было названо в числе мер, «провозглашенных» Временным сибирским правительством[2279].

Успехи и неудачи антибольшевистских сил летом 1918 года сопровождались выдвижением требований прекращения гражданской войны, которые, как и прежде, исходили от разных, порой противостоящих друг другу сил. Так, в обращении Комуча к донскому казачеству на большевиков возлагалась ответственность за рождение «невиданного пожара небывалой гражданской войны»[2280]. Если осенью 1917 года многие социалисты допускали применение насилия к «буржуазии», однако отказывались от вооруженного конфликта «внутри демократии», то составители этой резолюции шли дальше. Большевики не считались уже частью «трудовой демократии», а потому, в интересах «единства» демократии, насилие по отношению к ним считалось легитимным.

В этих условиях лозунг прекращения гражданской войны приобретал все более отчетливый мобилизационный характер. Обращение городской управы Самары к гражданам-избирателям завершалось призывами, первый из которых гласил «Довольно морей крови и безрассудной гражданской войны!». Заканчивалось же оно агитацией за патриотическую военную мобилизацию[2281]. Требование «прекратить ожесточенную гражданскую распрю» звучало в преамбуле информации об условиях формирования сибирских добровольческих полков в Западно-Сибирском военном округе, широко публиковавшейся с начала июня[2282].

Этот лозунг использовался и для политической партийной мобилизации. В августе избирательный список Союза возрождения России в Симбирске шел на выборы в городскую думу с призывами, среди которых был «Долой гражданскую войну внутри областей, занятых Народной армией!»[2283]. Уточнение об «областях, занятых Народной армией» иллюстрирует особенности политического использования лозунга; можно предположить, что в данном случае речь шла не только о войне с большевиками, но и о других конфликтах.

Пропагандистское воззвание Комуча к населению Советской республики оканчивалось призывами: «Будем же вместе бороться за свободу и независимость России. Объединимся все! Долой гражданскую войну!»[2284] Последний лозунг был хорошо известен рабочим городов, знакомых с движением Собрания уполномоченных. Для Комуча было необходимо заручиться поддержкой пролетариата, нередко сохранявшего, а подчас и выражавшего открыто свои симпатии к «большевизму».

Требование прекратить гражданскую войну могло использоваться и оппонентами Комуча. Чрезвычайное заседание Самарской рабочей конференции, руководимой социал-демократами (меньшевики не одобрили вхождение своих членов в Комуч), 15 июня постановило: «Первой главной задачей рабочего класса в настоящий критический для революции и страны момент является прекращение гражданской войны в его рядах и восстановление единства и независимости рабочего движения»[2285]. В резолюции прозвучало и требование сохранения Совета, отразив наличие оппозиционных взглядов.

Напротив, в самарской газете кадетской ориентации решение задачи «объединения всех государственно и национально мыслящих элементов» связывалось с отказом от символики Февраля, которая продолжала оставаться значимой для многих противников большевиков. Комуч должен был перестать использовать красный флаг: «Надлежит отказаться от цветов революции, слишком красных от пролитой в гражданской смуте крови…»[2286]

Критикуемый и слева, и справа Комуч вынужден был балансировать для удержания своей — все более условной — социальной базы поддержки.

В случае ижевско-воткинского восстания рабочих и фронтовиков, свергших местных большевиков и их союзников-максималистов в августе[2287], речь шла о расширении социальной базы Комуча. В конце месяца члены Ижевского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, действовавшие в союзе с Прикамским комитетом членов Всероссийского Учредительного собрания, обратились к жителям Сарапула, призывая «объединиться с нами вокруг… демократических лозунгов и прекратить братоубийственную гражданскую бойню». Их воззвание завершалось призывом «Долой гражданскую войну!»[2288].

Выступления Комуча за «прекращение» гражданской войны подразумевали победу над большевиками на полях сражения, а потому де-факто речь шла об активизации гражданской войны. Такая риторика могла быть использована и против Комуча: современники ощущали противоречия этой пропаганды, а требование остановить гражданскую войну могло быть адресовано и этому органу власти.

На рабочей конференции 4 июля в Самаре один из делегатов, не удовлетворенных заявлением председателя Комуча о невозможности легальной деятельности для врагов «демократии», утверждал, что, вопреки разговорам об окончании гражданской войны, она только расширяется[2289].

Другой делегат обосновывал необходимость введения всеобщей воинской повинности тем, что построенная по такому принципу армия якобы «прекращает гражданскую войну, так как тогда отдельные группы не посмеют выступить друг против друга»[2290]. Иной источник передавал его слова в еще более парадоксальной форме: «Мы за армию против гражданской войны, мы за армию для борьбы с германским империализмом…» Все отличие заключается в том, что «большевики создают армию не общенародную, а армию для гражданской войны; комитет же создает армию против гражданской войны, для борьбы за независимость и возрождение России», «гражданская война прекратится лишь тогда, когда будет средством успокоить ту или другую сторону стремящихся подраться»[2291]. Борьба против большевиков и их союзников — зачинщиков гражданской войны — в такой логике и не была бы собственно гражданской войной. Риторический образ «армии-против-гражданской войны» применялся для легитимации политики Комуча.

Патриотическая риторика была присуща и легально действовавшим левым меньшевикам, и иным социалистам, однако они иначе расставляли акценты. «Первой и главной задачей рабочего класса, — гласил первый пункт резолюции Самарской рабочей конференции, принятой 15 июня, — является прекращение гражданской войны в его рядах…» Особенно интересно, что в резолюции меньшинства (возможно, ориентирующегося на союз с большевиками) наряду с призывом к установлению «власти Советов» звучало и требование «уничтожения партийной грызни и гражданской войны». Оно сопровождалось примечанием, связывавшим угрозу гражданской войны с однопартийной властью, то есть могло быть направлено и против большевиков, и против эсеровского руководства, доминировавшего в Комуче[2292].

В схожих терминах был сформулирован наказ одного из волостных сходов беспартийных крестьян: там наряду с критикой провоцирования гражданской войны в армии указывались меры «прекращения гражданской войны», «немедленные перевыборы и созыв всенародного представительства»[2293]. Иначе говоря, речь шла не о военных, а о политических инструментах прекращения гражданской войны, что отличалось от тактики Комуча[2294].

Не все были готовы участвовать в войне, которая должна была покончить с войной гражданской: «Народ стоит за Учредительное собрание, но на братоубийственную войну идти отказывается» — так лапидарно передан в отчете смысл выступления представителя Канцевской волости Самарского уезда на Крестьянском губернском съезде в Самаре 19 сентября 1918 года[2295].

Требование передачи власти Учредительному собранию также могло вызвать опасения той аудитории, которой была адресована пропаганда социалистов-революционеров. Передовая статья самарской газеты «Народ», посвященная итогам крестьянской конференции, интерпретировала настроения крестьян по отношению к Учредительному собранию следующим образом: «Значит — вновь война… Это их еще пугает, с этим они еще никак не могут помириться, но разве не ясно, что выхода нет?»[2296] Правительству Комуча приходилось предпринимать немалые усилия для пропаганды взглядов, которые неоднозначно воспринимались их аудиторией.

Согласно докладной записке уполномоченного по Самарскому уезду о настроениях 5 августа, объявление принудительного призыва в армию привело к появлению «приговоров сельских обществ, волостей о том, что „мы войны гражданской не хотим“…»[2297]. Если власти Комуча использовали лозунг прекращения гражданской войны для мобилизации, то здесь он воспринимался крестьянами буквально, как отказ от военной повинности.

В конце августа агитатор, посетивший тот же уезд, ясно дал понять, «насколько у населения наболело на душе по поводу гражданской войны». По его словам, крестьяне «согласны идти воевать с Германией, но гражданской войны не хотят. Власть Учредительного собрания признают, на действительную службу нужно дать сыновей, но пусть поскорее прекратится гражданская война»[2298]. Условное согласие крестьян с мобилизацией связывалось с требованием скорейшего завершения внутреннего вооруженного противостояния.

Иная ситуация была зафиксирована корреспондентом оренбургской газеты. Описывая свои впечатления от посещения сельской местности, автор уделил особое внимание реакции крестьян на призыв в Народную армию унтер-офицеров: «Отвращение к гражданской войне, полевая страда и главное — полная неизвестность и тревога за будущее вызывали в некоторых селах сначала отказ со стороны призываемых идти в армию»[2299]. Распространенное отвращение к гражданской войне не просто было преобразовать в энтузиазм по поводу ведения войны с ее «виновниками».

Показательна и реакция делегатов Самарского Крестьянского съезда 17 сентября, которые наградили аплодисментами оратора, предложившего «просить членов Учредительного собрания попытаться войти в соглашение с большевиками и положить конец гражданской войне»[2300]. Это случилось на следующий день после ответа Климушкина на записку: «Нельзя ли заключить мир с большевиками?» Не всех устроило условие Климушкина («если большевики сложат оружие и признают власть Учредительного собрания»), и все трое выступивших по этому вопросу в прениях в той или иной форме выразили свое отрицательное отношение к гражданской войне. Оратор, подчеркнувший необходимость «бороться с германским империализмом», призвал голосовать против резолюции в поддержку Комуча, поскольку «вопрос… о продолжении этой гражданской войны должен решиться референдумом», что также вызвало аплодисменты[2301]. В своих воспоминаниях, изданных в 1930 году, Климушкин так передал настроения делегатов съезда: «Когда речь зашла о мобилизации и гражданской войне, то с мест, да и с трибун, раздались определенные и отчетливые выкрики, вроде: долой мобилизацию, долой гражданскую войну, довольно братской крови…»[2302] Председатель собрания сослался на общее желание ораторов «прекратить гражданскую войну», однако в принятой резолюции «братоубийственной бойней» называлась только мировая война, которую предлагалось «скорее честно окончить»[2303]. Историки не предложили убедительных приемов оценки успешности пропаганды в изучаемый период, однако представляется, что усилия Комуча и его союзников в этой сфере предпринимались в условиях неравной конкуренции с гораздо более искусными в этом деле противниками.

Первые пропагандистские тексты большевиков, посвященные Комучу, были связаны с продолжавшейся борьбой с оппозиционным рабочим движением, политическим знаменем которой также служило Учредительное собрание. Листовка московских большевиков связывала его с «самой злейшей, самой кровопролитной гражданской войной». «Вы хотите ее? — вопрошал ее автор. — Вам помогут немцы, вам помогут чехословаки»[2304]. В июле листовка партийного комитета и Исполкома Москвы обличала своих оппонентов, описывая ситуацию в зоне антибольшевистского восстания:

А кто говорил: долой гражданскую войну, да здравствует Учредительное собрание? Что же получилось теперь? Через кровопролитную гражданскую войну они пришли к тому, что власть вырвана из рук рабоче-крестьянского совета…[2305]

«Контр-революция нападает; меньшевики, правые эсеры, кадеты, постоянно крича о прекращении гражданской войны, постоянно готовятся к ней…» — комментировала петроградская газета распространенный лозунг своих противников[2306]. В то время, когда одни лидеры большевиков провозглашали призывы к гражданской войне, другие ответственные партийные работники обвиняли в ее начале своих противников.

Иногда и партийные активисты на местах открыто выдвигали лозунг гражданской войны. Возможно, подобная нарочитая откровенность была реакцией на пропаганду Комуча, который требовал ее прекращения. Так, Самарский подпольный комитет РКП(б) принял резолюцию, включавшую пункт: «Поддержать и развить проявление гражданской войны, не останавливаясь перед боевыми задачами для восстановления Советской власти в Самаре»[2307].

Отсутствие полной ясности в употреблении понятия гражданская война демонстрируют случаи, когда декларировалась его неприменимость. В июне в казанской газете большевиков неустановленный автор писал: «Началась „гражданская война“. Это опять-таки волчье название. Это была война не с гражданами, а с волками, война труда и капитала, война обездоленных с палачами»[2308]. «Волками» автор именовал представителей «класса мелкой интеллигенции», не пожелавших «уступить свои права без боя», — и потому он не признает слова гражданская война, исходящие из их уст. Перед нами один из редких случаев, когда большевики открыто заявляли об отказе от использования этого понятия для описания вооруженного противостояния. Но именно в Казани начиная с июля будет предпринято издание двух газет под названием «Гражданская война».

Среди известных нам листовок, вышедших в 1918 году, только одна имела заголовок «Гражданская война». Издательство ВЦИК предложило текст, получивший сравнительно широкое распространение благодаря перепечатке в «Правде» 11 августа (известна также публикация в газете Военного совета Северо-Кавказского военного округа 21 августа[2309]). Листовка демонстрировала расхожие приемы классовой риторики. В ней звучали обвинения «попам, генералам да капиталистам» в нарушении «мира» после Октябрьской революции и «объявления злой войны». Отличительной чертой текста стала высокая частотность и семантическая плотность использования этого понятия. Врагам приписывали, что они «вместо прежней войны — новую начали: войну гражданскую», указывалось, что они хотели добиться «в этой новой, гражданской, войне» своего классового господства. Обращение к рабочим и крестьянам завершалось призывом: «Гражданская война пусть закончится полной победой…» (выделено в оригинале. — Авт.) советской власти[2310].

Таким образом, к лету большевики применяли понятие гражданская война в политической пропаганде против Комуча, Народной армии и «контрреволюции» в целом. Вместе с тем далекий от единства «красный» лагерь пережил несколько внутренних кризисов, исход которых наложил отпечаток на дальнейшую трансформацию рассматриваемого понятия.

Выступление левых эсеров в дни V Всероссийского съезда Советов называется и «восстанием», и — в негативном смысле — «мятежом»[2311]. Попытка левоэсеровского руководства 6–7 июля оказать давление на ленинское правительство и заручиться поддержкой недовольных большевиков, выразившаяся в убийстве немецкого посла Мирбаха и взятии в заложники некоторых видных коммунистов, была подавлена относительно быстро и малой кровью[2312]. Под угрозой репрессий некоторые активисты партии левых эсеров ушли в подполье, а в отдельных регионах вступили в прямое военное противостояние с большевиками. Крестьянское восстание в Смоленской области 9 июля возглавили вернувшиеся со съезда Советов левые эсеры. Последние взяли на вооружение лозунги, присущие их оппонентам: «Долой Советскую власть», «Да здравствует Учредительное собрание»[2313].

10–11 июля в Симбирске вспыхнул мятеж М. А. Муравьева, командующего Восточным фронтом, который поддержал некоторые основные требования московского выступления левых эсеров и призвал, по утверждению местных большевиков, «идти с ним на Германию, а гражданскую войну прекратить»[2314]. Несмотря на драматичные последствия для многих активных «мятежников» (вплоть до расстрелов зачинщиков), нередко те левые эсеры, которые были готовы осудить руководителей «мятежей», продолжали сотрудничать с большевиками[2315].

В связи с выступлением левых эсеров понятие гражданская война использовалось в разных смыслах. Показательно «сообщение» 6 июля заведующего первой советской школы инструкторов полковой артиллерии, адресованное Н. И. Подвойскому. В нем заверения в верности Совету народных комиссаров соседствовали с таким пассажем:

Принимая во внимание, что пулеметы, огнеметы, бомбометы, траншейные орудия являются могущественным страшным орудием гражданской войны, я, как специалист, заведующий школой, слагаю с себя всякую ответственность на случай, если в результате такой политики теперешних комиссаров… школа выйдет на гражданскую войну[2316].

Было ли это попыткой перестраховаться? Оказать поддержку восставшим? Желанием скорректировать политику неких комиссаров? Во всяком случае, автор этого письма пытался использовать страх перед гражданской войной.

Обстоятельства планирования выступления были известны лишь части руководства партии левых эсеров, поэтому не удивляет отсутствие официальных заявлений от ее ЦК. Смысл покушения на Мирбаха разъяснялся в воззвании фракции ПЛСР на съезде Советов. С одной стороны, провозглашалось, что партия «вновь подняла разящий меч террора», с оговоркой: «Но уже крепко опираясь на революционные массы». С другой стороны, заявлялось, «что братоубийственная вооруженная борьба большевиков и л. с.-р.» выгодна только «контрреволюции». Наконец, воззвание завершалось призывом к рабочим и крестьянам «защищаться», поскольку «мира нет. Идет война со всех сторон»[2317]. Отвергая обвинения в разжигании «братоубийственной» войны с большевиками, делегаты съезда вновь напомнили о своей позиции по Бресту. «Мы не хотим пролития братской крови. Мы зовем товарищей большевиков идти вновь вместе с нами по пути социалистической революции», — гласило обращение ЦК партии левых эсеров к железнодорожникам[2318].

В Петрограде левые эсеры были подвергнуты разгромной критике. «Не плакаться надо, что в деревню, наконец, пришла классовая борьба, а радоваться, что деревня, наконец, начинает дышать воздухом гражданской войны», — заявил Зиновьев, проявлявший особую непримиримость по отношению к бывшим союзникам[2319].

Газета Казанского Совета, в котором, наряду с большевиками, значимую роль играли левые эсеры, оценила действия их московских однопартийцев негативно: они «подняли мятеж против советской власти» и «бросили Россию в бездну ненужных испытаний»[2320]. В том же номере было опубликовано обращение местного советско-партийного руководства, в котором звучали призывы к дисциплине и спокойствию, дополненные лозунгами: «Да здравствует война против буржуазии! Да здравствует гражданская война!»[2321]

В официальном сообщении в «Правде» июльские события именовались «мятежом» и «восстанием», а главной угрозой называлось вовлечение России в новую войну с Германией. Употребление фразы «захваченные в плен» указывало на военный аспект конфликта[2322]. В постановлении образованной СНК «особой следственной комиссии» событие провозглашалось «контрреволюционным выступлением»[2323]. Редактор «Правды» Н. И. Бухарин, оценивая «смысл событий», свел его к «бунту хозяйственного мужичка против бедноты и городского пролетариата»[2324]. Ни в «Правде», ни в «Известиях» понятие гражданская война в связи с выступлением левых эсеров практически не использовалось, но провинциальная советская печать, подобно смоленской «Звезде», могла задаваться вопросом «Будет ли война с Германией?». Для них это был «вопрос, который Дамокловым мечом висит над головой трудящихся», признающих, по заверениям газеты, «только классовую борьбу, с ее апогеем — гражданской войной…»[2325].

Муравьев, по разным версиям застрелившийся или убитый, был посмертно назван большевиками «Бонапартом», «предавшимся англо-французским империалистам»: такие оценки содержались в обращении председателя Симбирского губисполкома И. М. Варейкиса, командующего Восточной армией М. Н. Тухачевского и военкома Гольдмана. Муравьев обвинялся в том, что он принял «решение поднять гражданскую войну, натравливая рабочих на рабочих и крестьян на крестьян у нас в Симбирске»[2326].

9 июля, вскоре после подавления «мятежа», Троцкий в докладе на съезде Советов использовал понятие гражданская война для описания кризиса: «Мирные обыватели и мирные граждане подвергались риску расстрела, события вовлекали их в гражданскую войну…»[2327] В своем заключительном слове наркомвоен также открыто говорил о стремлении избежать конфликтов с политическими союзниками: «То, что сегодня — разногласие, недоумение, то завтра превращается в гражданскую войну <…> Сегодня — критика, а завтра — гражданская война. Мы ее не хотим». Противопоставление крестьянства советской власти, утверждал наркомвоен, «это есть не что иное, как предвестник завтрашнего взрыва новой гражданской войны»[2328]. Таким образом, Троцкий подчеркнул нежелательность гражданской войны как внутреннего конфликта среди революционеров.

Обращение видного большевика и наркома путей сообщения В. И. Невского к железнодорожникам, известное нам по пересказу «Новой жизни», также содержало примирительные ноты: «Забудем распри, взаимные обиды и ошибки. Только в общей трудовой семье… прикончим гражданскую войну навсегда»[2329]. Оно могло быть откликом на заявление левых эсеров железнодорожникам, где они заверяли в нежелании пролития «братской крови»; но этот документ мог стать отражением особой позиции самого Невского, который по своей должности был обязан разбираться со множеством острейших конфликтов вокруг железных дорог, достигая соглашения.

Фрагмент заявления арестованной М. А. Спиридоновой на заседании Революционного трибунала при ВЦИК в ноябре также может быть прочитан в контексте нежелательности внутренних конфликтов: «Нашу междоусобицу, наш спор может решить только III Интернационал»[2330]. Определяя происходящее как междоусобицу, лидер левых эсеров не признавала легитимности действий большевиков по его разрешению.

Из немногочисленных откликов разнообразных оппозиционных большевикам политических сил лишь ЦК РСДРП назвал выступление левых эсеров «открытой гражданской войной между большевиками-ленинцами и их постоянными подголосками»[2331]. Впрочем, ни умеренные социалисты, ни иные антибольшевистские политики не углублялись в суть конфликта, а передовица уфимского «Социалиста-революционера», ошибочно интерпретировав перехваченную радиотелеграмму, вовсе представила ситуацию в столице так, что якобы Москва «в унисон со всей трудовой Россией восстала и сбросила предателей»[2332]. Основное внимание противоборствующих сил было привлечено не к судьбам левых эсеров, а к практическим проблемам ведения гражданской войны на основных фронтах, со все возрастающей значимостью ее политического обоснования.

Патриотизм оставался важным символическим ресурсом конкурирующих политических сил. По образному выражению современного историка, «гражданскую войну можно рассматривать как войну множества патриотизмов: красного классового патриотизма большевиков, розового (эсеро-меньшевистского) народного, национального белого, локального зеленого и т. д.»[2333]. Как показала Л. Н. Новикова, гражданская война на Русском Севере представляла собой пропагандистское противостояние «красных патриотов» и «белых патриотов»[2334]. В 1918 году обсуждалась проблема «местных патриотизмов» среди красных[2335]. Разработки разных концепций патриотизма имели одну общую черту: противникам приписывали ведение антинациональной политики.

Обвинения большевиков в том, что они действуют в интересах Германии, имели уже давнюю историю; летом и осенью 1918 года они получили новый импульс для своего развития. Агитационно-культурно-просветительный отдел Комитета членов Учредительного собрания в «Обзоре» событий на фронте среди прочего ссылался на газеты от 5 сентября, говоря о существовании берлинского «соглашения советской власти с Вильгельмом»[2336]. Его смысл разъяснял видный эсер В. М. Зензинов: «Большевики обязаны начать войну в союзе с Германией против союзников России»[2337]. Подобное искажение реального содержания советско-германского Добавочного договора 27 августа[2338] служило весомым аргументом для патриотической мобилизации. 15 сентября Агитационный отдел культурно-просветительского отдела Комуча объяснял причины падения Симбирска: «Большевистская красная армия, наполовину состоящая из немцев, под руководством германских генералов, наступает на нас»[2339]. Самарская газета этого отдела Комуча, вышедшая в день сдачи Казани, завершала статью о гражданской войне описанием перспектив, которые откроются после того, как красноармейцы сложат оружие: «Тем самым окончится и гражданская война и внутренний фронт, и начнется последний решительный бой с истинным и грозным душителем молодой свободной России — немецким царизмом»[2340].

13 сентября самарская газета Комуча уверяла читателей:

Не большевики взяли Казань; не они возьмут и Симбирск, и Самару, если вы будете трусливо прятаться в болотах братской крови и бесславно там задыхаться; — это немцы и мадьяры идут завоевывать наше Поволжье и там расстреливают русских граждан…

Статья была переполнена экзальтированными упреками в адрес тех, кто не откликался на призыв бороться до «последней капли крови» для «спасения Руси» от «немецко-мадьярских полчищ»[2341]. Обращение руководителей Чехословацкого корпуса к «русским братьям», выпущенное после сдачи Симбирска, также призывало к борьбе с внешним врагом: «Не забывайте, что внутренняя война за Учредительное собрание на днях превратилась в регулярную войну с захватчиками-германцами, с которыми заключила достойный ей союз Социалистическая власть русская…»[2342]

В риторике Комуча и его союзников гражданская война порой фактически перестает быть таковой, выступая новым воплощением мировой войны; в других же интерпретациях внутренняя война трансформируется в войну против внешнего врага, становится ее новым фронтом.

Вновь звучало обвинение большевиков в развале страны. Показательна формулировка официоза Комуча:

Расчленив Российское государство путем гражданской братоубийственной бойни на ряд отдельных изолированных областей, комиссародержавная советская власть породила в этих областях совершенно ложное представление, что спасение той или иной области лучше всего может быть достигнуто отторжением ее от целого…[2343]

В других трактовках речь шла не о распаде постимперского пространства, а о поляризации и конфронтации: «Так вчера еще единая Россия все более распадается на два лагеря», — писал автор самарской эсеровской газеты. — «Который из лагерей победит… зависит теперь от общего исхода мировой войны»[2344]. Последующие события показали, что описания сложнейшего конфликта с помощью модели двух «лагерей» не прошли испытания временем, сами социалисты-революционеры вынуждены были отказаться от нее, выдвинув лозунг «третьего пути».

Даже в начале октября 1918 года в риторике антибольшевистских сил нередко использовались такие формулировки, как «немецко-большевистское иго»[2345]. Утверждалось, что большевики «держатся исключительно наемными штыками и притом чужеземными, немецкими и мадьярскими»[2346]. В том же ключе в октябре газета «Армия и народ», созданная Комучем, разъясняла, что если «гражданская война — это война или одного класса населения против другого или одной части государства против другой», то характер войны «большевиков и немцев» принимает «характер внешней» и «сливается с происходящей мировой войной»[2347].

Такая пропаганда, впрочем, могла быть обращена и против ее создателей: противники большевиков тоже пользовались зарубежной поддержкой, и значение этой помощи было велико. Вождь эсеров В. М. Чернов накануне сдачи Самары даже заявлял о нежелательности свержения большевистского режима «иноземными штыками», ведь тот, «кто спасет Россию от большевистского развала, за тем, как за спасителем, могут пойти „серые миллионы“»[2348].

Между тем ситуация в «лагере» противников большевиков все более обострялась: все чаще возникали опасения, что этот конфликт может привести к вооруженному противостоянию вчерашних союзников. Для описания подобной конфронтации тоже использовалось понятие гражданская война. Так, автор самарской газеты «Народ» вопрошал:

Как же можно создавать новую гражданскую войну еще здесь, на освобожденной Руси?.. Не затевайте же новой гражданской войны, которой народ не хочет, которая освобожденную Россию в конец обессилит и тем самым предаст на штыки немцев и большевиков![2349]

Призывы такого рода не смогли ослабить противоречия в лагере противников коммунистов.

В некоторых случаях инициаторы этой новой гражданской войны, накладывающейся на уже идущий конфликт, характеризовались умеренными социалистами как «монархисты»: «Все они — большевики и монархисты — делают одно и то же дело разложения России, разрывая ее тело на части, обостряя гражданскую войну», — писал автор, живший в совсем другом регионе[2350].

Впрочем, противники большевиков, как уже отмечалось выше, вовсе не обладали монополией на использование патриотической риторики. Февральский лозунг «Социалистическое отечество в опасности», актуализированный решениями центральных советских властей в конце июля, редактор «Известий» разъяснял так:

Наряду с началом… внешней войны они [союзники] раздули до неслыханных размеров пожар гражданской войны, и до них опалявшей недра Советской России, но до их вмешательства почти потушенной и в большинстве случаев невидимо тлевшей под пеплом[2351].

Авторитет печатного органа ВЦИК способствовал укреплению представлений о роли внешнего фактора в «раздувании» внутреннего конфликта и до того, как стал широко употребляться термин «интервенция».

В сентябре в армейской газете «Солдат революции», издававшейся на Южном фронте, вышла статья, представлявшая собой краткие вопросы и ответы, в которых цитировались и аргументы противников, например: «Большевики обещали мир, а сами опять затеяли войну!» Автор, реагируя на подобное утверждение, прославлял «миролюбие» советского правительства, ему противопоставлялись «капиталисты Англии, Франции, Америки, Японии», которые «напали», «чтобы отнять и ограничить (так в тексте. — Авт.) русские земли, чтобы свергнуть Советскую власть и таким образом снова втянуть Россию в войну против Германии…». Следовал вывод: «Борьба против чехословаков, англо-французов, американцев и японцев есть война против войны…»[2352] Авторы не поясняли, является ли «война против войны» разновидностью гражданской войны, но показательно, что лозунг социалистов-интернационалистов, выступавших против Первой мировой войны (см. главу 1), получил новую жизнь во время войны гражданской, приобретая новое значение.

Наряду с условно «миролюбивой» риторикой в пропаганде большевиков использовалась и риторика антиимпериализма и антиколониализма, соединенная с проповедью интернационализации гражданской войны как способа прекратить войну мировую. Автор передовой статьи «Петроградской правды» в начале сентября утверждал: «Ввязать Россию в новую войну с Германией и превратить Россию в свою колонию — вот главная цель англо-французских империалистов, и в этом им помогают соглашатели…» В свою очередь, российские трудящиеся «…с полным правом могут рассчитывать на помощь трудящихся Англии и Франции», которые якобы «с каждым днем все полнее освобождаются от гипноза гражданского мира, все решительнее выходят на путь гражданской войны!»[2353]

Речь шла и о том, что только решительное сопротивление вооруженной интервенции, интервенции, начатой бывшими союзниками России, удерживает страну от еще большего кровопролития. В августе Бухарин в статье, адресованной не только постоянной аудитории «Правды», но и «громадным массам городских обывателей», отметил, что в случае «грандиозной оккупации России» странами Антанты случится

…такой хаос, какого не было за все время войны и революции. Постоянные стачки, частичные бунты и восстания рабочих. Волнения и восстания крестьян, полная железнодорожная разруха, распадение и расчленение России, самая ожесточенная партизанская гражданская война[2354].

Бухарин при этом не объяснял, как эта грядущая еще более жестокая «партизанская гражданская война» может быть связана с уже идущей гражданской войной.

Член редколлегии казанской газеты «Гражданская война» К. Я. Грасис, отвечая на «недоуменный вопрос» о сознательно избранном большевиками курсе на внутреннюю войну, пояснял, что гражданская война — это неизбежная «война за власть». Грасис признавал: «Да, и мы, противники империалистического истребления народов, призываем к войне социалистической, гражданской. Это здесь — в России. Но за границей мы и теперь… зовем на борьбу за мир, на войну против войны, на войну против капитала… Мы же ведем войну за существование своей власти, за свою будущность. И идти на такую войну священный, исторический долг каждого бедняка»[2355].

Как будет показано далее, сакрализация гражданской войны, ощущавшаяся в этом тексте Грасиса, приобрела вскоре особое звучание в связи с описанием террора в его смысловой связи с гражданской войной.