15 марта 1918 года IV Всероссийский съезд Советов ратифицировал Брест-Литовский мирный договор, заключенный двенадцатью днями ранее[2096]. Правительственная коалиция с левыми эсерами была разорвана, однако большевикам удалось избежать раскола внутри партии[2097]. Обессиленная экономика России понесла новые значительные потери, политические противоречия углубились. Германия получила временное преимущество на Западном фронте, что усилило враждебность правительств стран Антанты к большевикам. В этих условиях Ленин настойчивее других большевистских лидеров уверял, что контрибуции и территориальные потери России будут носить временный характер, но Центральные державы оккупировали Прибалтику, Украину, территории Беларуси, Дона, Закавказья[2098]. Многие современники, даже враждебные друг другу, считали, что Брестский мир стал «предательством» России, терявшей статус «великой державы»[2099]. Социалисты и левого, и правого толка критиковали сепаратный мир за «предательство» революции; некоторые из них участвовали в боях с германскими и австро-венгерскими войсками в рядах партизанских формирований[2100].

Брест-Литовский договор углубил линии раскола в обществе, однако его можно было рассматривать как шаг к долгожданному «миру» или хотя бы к «мирной передышке». В статьях массовой петроградской «Газеты-копейки» 15–17 марта сочувственно воспроизводилась ленинская тема «передышки» и критиковались «неосуществимые» призывы лидера левых эсеров Б. Д. Камкова «к партизанской войне <…> в атмосфере внутренней злобы и разрухи»[2101]. Даже в конце июня другой лидер левых эсеров М. А. Спиридонова, противница Брестского мира, отговаривала своих однопартийцев от «резкого выступления против передышки»: «Мы будем иметь перед собой не только фронт большевиков, но и новый фронт германского империализма»[2102]. Вместе с тем все чаще звучала критика в адрес большевиков, ведущих внутренние войны. Так, например, архангельские меньшевики в марте утверждали: «Как ни плох был прежний „гражданский мир“, он все же не доходил до той разнузданности гражданской войны, которая продолжается без перерыва вот уже пятый месяц»[2103].

14 марта 1918 года Ленин в докладе о ратификации мирного договора на IV чрезвычайном Всероссийском съезде Советов объявил, что «гражданская война была сплошным триумфом Советской власти»[2104]. К теме победы в гражданской войне лидер большевиков возвращался и в других своих текстах. В речи 23 апреля он вновь «с уверенностью» заявил, «что гражданская война в основном закончена»[2105]. Образ гражданской войны как войны «завершенной», показавшей «уменье победить», Ленин вскоре сформулировал и в статье «Очередные задачи Советской власти», носившей программный характер для периода «передышки»[2106].

Схожие мысли звучали и в докладе Троцкого на Московской партийной конференции 27 марта[2107]. Оратор признавал, что «гражданская война и методы, с помощью которых мы сламывали чиновничий саботаж во всех учреждениях, сами по себе усиливали разруху». При этом он говорил о «прямой открытой гражданской войне» в прошедшем времени: «…как и борьба с саботажем, — все это, до известной степени, отвлекало наше внимание от основных, органических, хозяйственных и административных задач»[2108].

Даже в анархистской печати могло прозвучать утверждение о «несомненной победе угнетенных» в «Октябрьской революции, вылившейся в ожесточенную гражданскую войну»[2109]. Примечательно, что эта статья представляла собой реакцию на действия большевиков по «разоружению» анархистов в Москве и Петрограде 11–12 апреля, ставшую, по оценке Дж. Суэйна, «превентивной мерой» по противодействию участию анархистов в партизанской борьбе против австро-немецких войск[2110]. Левые союзники большевиков могли описывать борьбу в стане вчерашних союзников как начало новых конфликтов. В мае руководство эсеров-максималистов Удмуртии оценило решение большевиков о разоружении их организации как ведущее «…к пожару междоусобной войны в стане революционных сил»[2111].

Впрочем, словосочетание гражданская война не всегда было синонимом войны внутренней; как и прежде, с помощью этого термина описывали и международные конфликты.

Левые противники Брестского мира рассматривали войну с Германией как гражданскую войну, которую не следовало прекращать и после его подписания.

У левых эсеров это проявлялось в попытках организации восстаний и партизанской борьбы на территориях, оккупированных Германией и Австро-Венгрией. В интервью, взятом 10 марта, левый эсер Ю. В. Саблин, командовавший войсковым соединением на фронте борьбы с Калединым, говорил о направлении «наших» частей «на германский фронт, где они, надеюсь, будут иметь возможность продолжать ту гражданскую войну против капиталистов, которую мы выиграли в октябрьские дни в Москве, в которой мы победили калединско-корниловский союз…»[2112]. Слова Саблина были созвучны передовой статье главной газеты левых эсеров:

Идут призывы к прекращению гражданской войны российского трудового народа с немецкой буржуазией. И страшно становится за будущий день, ибо проповедь мира, когда идет гражданская классовая война — преступная проповедь[2113].

Выход левых эсеров из СНК в марте не означал, что они считали ошибкой свой союз с большевиками и свое участие в гражданской войне: «Гражданская война, охватившая всю Россию, была нами принята и оправдана, ибо она знаменовала собою новый период развития и углубления революции…» — гласила передовая статья «Знамени труда»[2114]. Некоторые левые эсеры и большевики имели почти идентичные взгляды на гражданскую войну, включая и оценку ее как конфликта глобального. Один из левоэсеровских лидеров, В. Е. Трутовский, бывший ранее наркомом местного самоуправления, писал о «переломной эпохе», которой присуща «кровавая гражданская война» между классами[2115].

В «Очерке возникновения партии левых социалистов-революционеров», вышедшем в партийном издательстве в мае, упоминается лозунг гражданской войны, противопоставляемый лозунгу гражданского мира[2116]. Можно предположить, что для автора этого текста подобный лозунг был важной страницей партийной истории. Вместе с тем понятие гражданская война не использовалось в таких важнейших документах партии, как декларация их фракции во ВЦИК по поводу ратификации мира и «Обращение» партии к крестьянам и рабочим Украины[2117].

Известны случаи, когда Советы, находившиеся под влиянием левых эсеров, активно применяли риторику гражданской войны. Так, на заседании Уральского областного исполкома 22 мая были приняты тезисы левых эсеров по текущему моменту, призывавшие «…к гражданской войне против захватчиков на защиту крестьянской земли, рабочих фабрик и Советской власти»[2118]. Не случайно, что возглавляли Уральский облисполком наиболее близкие левым эсерам большевики — члены фракции «левых коммунистов».

Лидеры левых коммунистов — Н. Осинский (В. В. Оболенский), К. Б. Радек, В. М. Смирнов, в меньшей степени Н. И. Бухарин и др. — после ратификации мирного договора продолжали действовать в качестве независимой внутрипартийной группы, дистанцируясь от правительства Ленина, хотя и не порывая с ним окончательно[2119]. Политическое напряжение между «левыми», занимавшими важные позиции (в том числе в редакции «Правды»), и большей частью партийного руководства сохранялось вплоть до июня, когда коммунисты сплотились ввиду новой серьезной угрозы со стороны так называемой «демократической контрреволюции».

Как показывает публицистическая деятельность «левых» в журнале «Коммунист», понятие гражданская война оставалось важным элементом их политической риторики, с помощью которого описывались не только внутренние, но и внешние угрозы. Показательна в этом отношении резолюция, принятая московскими левыми коммунистами в марте и содержавшая призыв к рабочим и крестьянам вести «гражданскую войну против захватчиков» — войск Центральных держав[2120].

В вышедших 4 апреля 1918 года «Тезисах о текущем моменте» московские левые коммунисты, составлявшие организационное ядро этой фракции, называли гражданской войной буквально все происходящее во внутренней и внешней политике[2121]. Так, К. Б. Радек в конце апреля писал: «Четыре месяца власть вела жестокую гражданскую войну, она покоряла… с оружием в руках буржуазных сынков… она покоряла генералитет… она покоряла украинскую мелкую буржуазию…»[2122] В этой статье, носившей программный характер, высказывались знакомые мысли об успешном ведении гражданской войны, «воспитавшей» рабочий класс.

В марте «левые» подчеркивали, что «острый период гражданской войны закончен только в смысле отсутствия объективной надобности в преобладающем применении наиболее острых физических методов революционного насилия»[2123]. Последнее замечание внешне противоречило идее о «мирной передышке». Полемизируя с ленинскими взглядами на «строительство социализма», Н. Осинский — крупный партработник, до марта руководивший ВСНХ, — отмечал невозможность одновременного «мира» с буржуазией и «мирной органической работы», «прежде всего» в контексте «натиска империализма». Однако Осинский, как и Ленин, говорил о разных «периодах», выделяя пройденный «период острой гражданской войны»[2124]. Концептуальных отличий в практиках использования идиомы гражданская война между «левыми» и их оппонентами в большевистской партии не обнаруживается; однако за пределами Москвы, особенно в отдельных регионах Украины и Урала, голоса левых коммунистов могли звучать громче и увереннее[2125].

После ратификации мирного договора некоторые оппоненты большевиков ожидали и наступления внутреннего мира. Так, в конце марта в передовой статье либерального «Нового слова» всерьез обсуждались «…сведения, что советская власть собирается предпринять некоторые шаги для заключения мира и на внутреннем фронте. Ходят слухи, что будет выпущено какое-то обращение примирительного характера ко всему русскому обществу»[2126]. Слухи эти оказались ложными, однако примечательно восприятие большевиков в качестве «власти», способной завершить внутреннюю войну.

Тема гражданской войны находила отражение и в текстах тех социалистов, которые и до подписания мира выступали против большевиков. В них порой вновь ставился вопрос о неизбежности гражданской войны среди «демократии». Так, 17 февраля публицист эсеровский «Земли и воли», издаваемой в то время в Самаре, вопрошал:

Неужели она [демократия] должна прийти к страшному выводу, что спасти революцию можно лишь путем братоубийственной гражданской войны в среде революционной демократии… Неужели полная трагических противоречий русская революция пришла еще к одной проклятой дилемме: или крушение революции или гражданская война внутри революционной демократии?

Отвечая на этот вопрос, автор призывал приложить «все усилия к тому, чтобы сократить период неизбежного отрезвления солдатских и рабочих масс от большевистского поветрия, чтобы как можно быстрее ликвидировать затянувшуюся гражданскую войну»[2127]. Как и прежде, эсеры видели политический рецепт «ликвидации» внутреннего вооруженного конфликта в передаче власти Учредительному собранию, но в этом случае не исключалась полностью и возможность гражданской войны как средства борьбы с большевиками. При этом эта борьба часто велась под лозунгами прекращения гражданской войны.

19 февраля передовая статья газеты самарских эсеров, озаглавленная «Долой гражданскую войну!», обвиняла большевиков во всевозможных актах насилия:

Да здравствует убийство, бессудные казни, расстрелы безоружных, бомбардировка мирных городов!.. Этого хотят Ленин и Троцкий. Так они понимают путь к социализму. Резня — вместо классовой борьбы. Грабеж награбленного — вместо экспроприаций и обобществления орудий производства.

Авторы статьи, «проклиная» и «гражданскую войну», и ее «начинателей», выдвигали лозунг «Долой гражданскую войну!»[2128]. Как будет показано далее, этот лозунг станет и инструментом политической мобилизации для борьбы с большевиками весной 1918 года.

Враждебные большевикам социалисты постоянно указывали на противоречия в риторике коммунистов. Автор меньшевистского «Нового луча» перечислял внутренние вооруженные конфликты: «Сперва гражданская война против Каледина. Затем гражданская война против „соглашателей“. Далее гражданская война против русского крестьянства. Наконец, гражданская война против недовольного пролетариата»[2129]. Эсер А. Р. Гоц, член военного штаба антибольшевистского Союза возрождения, опубликовал в главной газете эсеров статью, где винил большевиков в развязывании гражданской войны. «„Правда“ не скрывает от себя, как гибельно отразилась гражданская война на обороне страны», — констатировал Гоц и в публикации, вышедшей на следующий день. Автор возмущался, что печатный орган большевиков «…все еще кричит: „да здравствует гражданская война!“»[2130].

«Правда» откликнулась на обвинения Гоца. Поставив перед читателями вопрос «Почему правые эсеры так боятся гражданской войны?», редакция объяснила это нежеланием последних принять следующую политику: «углубление революции, обострение классовой борьбы в деревне между деревенской беднотой и сельской буржуазией»[2131]. В «Правде» развивались и те представления о гражданской войне, которые ранее звучали на страницах большевистской печати. Так, 17 марта передовица завершалась декларированием известных уже идеологических постулатов: «Мир вступил в эпоху войн и революций… мы живем в эру перманентной революции… не к миру, а к войне зовут съездовские резолюции — к войне до полной победы над капиталистическим хищничеством». В завершение автор процитировал «Фауста» Гёте:

Вы грезите о дне мира?

Пусть грезит, кто может.

Война является паролем.

Победа — во имя ее мы идем вперед[2132].

В этом тексте звучали «левокоммунистические», наступательные ноты; здесь можно увидеть следы политического многоязычия, свойственного в то время большевистскому руководству, в частности применительно к вопросу о «гражданской войне». Вместе с тем взгляды Ленина играли особую роль для дебатов внутри партии. В его программной статье «Очередные задачи Советской власти», ставшей результатом обсуждения в ЦК партии 26 апреля, развивалась докса о «немыслимости» социалистической революции без гражданской войны, однако на этот раз акцент был сделан на объективные последствия «гражданской войны, означающей еще большую разруху, чем война внешняя <…> означающей состояние величайшей неопределенности, неуравновешенности, хаоса»[2133]. Политически близкие Ленину лидеры большевиков могли расставлять акценты иначе.

Зиновьев двумя неделями ранее, выступая на партийной конференции Северной области, критиковал меньшевиков и эсеров, которые, по его мнению, полагали, что революция «…будет идти тихо и гладко, без сучка и задоринки, без гражданской войны»[2134].

Бухарин в брошюре, датированной маем, полемизировал с умеренными социалистами:

Эти несчастные пугают гражданской войной. Но нет революции без гражданской войны. Или они думают, что в… более развитых странах социалистическая революция будет происходить без гражданской войны? Опыт Финляндии показал другое. Тысячи расстрелянных финских товарищей — лучшее свидетельство того, что гражданская война в развитых капиталистических странах будет еще более ожесточенной…[2135]

События гражданской войны в Финляндии повлияли на концептуализацию гражданской войны большевиками, а тезис о большей жестокости грядущих гражданских войн в развитых странах получит в дальнейшем большое распространение.

Зиновьев и Бухарин, пользовавшиеся авторитетом в партии, в этих текстах не считали нужным обращать внимание на негативные аспекты гражданской войны, в отличие от важной статьи Ленина. В то же время в провинциальной большевистской печати весной 1918 года само это понятие могло ставиться под сомнение.

12 марта в «Кубанской правде» автор пропагандистской «товарищеской беседы» откликался на присутствие на страницах «любой» газеты «небольшевистского направления» «специального, озаглавленного крупными буквами, отдела: „Гражданская война“». Автор полагал, что газеты внушали читателям ложную мысль: «…самое то плохое, как выясняется, есть то, что война эта гражданская, то есть война, в которой гражданин убивает себе подобного, ни в чем перед ним неповинного гражданина, или попросту говоря, свои воюют со своими». По мнению автора, мировая война в этом смысле — тоже гражданская, и отсутствие «протестов» против нее указывает на лицемерие и классовые интересы. Борьба же между «помещиком» и «батраком», «требующая кровопролития», не является «борьбой между равными гражданами»[2136].

Между тем политические противники большевиков использовали понятие гражданская война исходя из своих интересов. В этом отношении особое значение имеет политическая мобилизация умеренных социалистов весной 1918 года, проходившая под лозунгом «прекращения гражданской войны» (об этом кратко уже упоминалось выше).

Весной 1918 года у эсеров «язык общенационального/общегражданского» (nationhood) потеснил «язык класса», став «доминирующей идиомой»[2137]. Это наблюдение С. Смита можно распространить и на различных небольшевистских марксистов. Видный меньшевистский публицист А. С. Мартынов 16 апреля назвал «прекращение гражданской войны» первой в ряде мер по «коренному оздоровлению… политической обстановки», что подразумевало «восстановление попранных большевиками свобод, установление парламентарного республиканского строя», а также борьбу «за объединение с Россией насильственно отторгнутых от нее частей»[2138]. Статья Мартынова была опубликована в официальном издании РСДРП(о), поэтому выражала настроения руководства партии по поводу прекращения гражданской войны. Такие требования звучали и в резолюции Всероссийской конференции Бунда 15–19 мая, отметившей «непрекращающуюся гражданскую войну» и ее «бессмысленное раздувание» политикой СНК[2139].

* * *

Чрезвычайное Собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда (сокращенно Собрание) стало организационным воплощением новой тактики умеренных социалистов в борьбе за гегемонию среди рабочего класса, особенностью которой была деятельность, протекавшая за рамками фабзавкомов, профсоюзов и тем более Советов, где часто доминировали большевики и их союзники[2140]. Организованное 3 марта на собрании (отсюда и название) за Невской заставой, Собрание являлось своеобразным наследником Рабочей конференции Союза защиты Учредительного собрания[2141].

Теоретическое обоснование перенесения усилий из Советов непосредственно в массы фабрично-заводского пролетариата предлагалось и марксистскими, и неонародническими интеллектуалами. Оно было сформулировано 18 мая в эсеровском «Деле народа», писавшем о «процессе вырождения Советов под влиянием внедрения в них авантюристического духа большевизма», в результате чего Советы «превратились в целом ряде мест в рассадники гражданской войны в пределах демократии, раскалывая единую волю пролетариата»[2142].

В начале апреля путиловский рабочий Г. М. Сильнов, согласно репортеру «Свободного слова», ратовал за создание новой «единой рабочей партии», объясняя это необходимостью «…положить конец гражданской войне, конец всему тому, что построено на внутри-национальной и общественной вражде»[2143]. Эта партия, в создании которой принимал участие Н. Н. Глебов-Путиловский, бывший член плехановской группы «Единство»[2144], обвиняла большевиков в том, что они привели страну «…к состоянию непрекращающейся (перманентной) гражданской войны и к абсолютной анархии… всех производительных сил государства». Среди требований по «возвращению Советов на правильный путь» звучал и «протест против дезорганизующей жизнь гражданской войны…»[2145]. Хотя Глебов-Путиловский, Сильнов и их единомышленники обличали засилье партийной интеллигенции, первую скрипку в оппозиционном рабочем движении стали играть меньшевики и эсеры.

В протокольных записях речей и в печатной пропаганде Собрания понятие гражданская война использовалось в смысле, контуры которого были очерчены в ходе политической борьбы со времени Октябрьской революции и неоднократно воспроизводимом в политической полемике[2146]. В листовке «Декларация петроградских рабочих», датированной 13 марта, содержалось требование «немедленного созыва Учредительного собрания и передачи ему всей власти для прекращения гражданской войны…»[2147]. Через месяц Собрание уполномоченных адресовало IV Чрезвычайному съезду Советов декларацию, в которой, повторив это требование, клеймило большевиков, которые «дали гражданскую войну, опустошающую страну и вконец разоряющую ее хозяйство»[2148]. Схожие требования провозглашались на многочисленных собраниях на фабриках и заводах и затем воспроизводились и на заседаниях Советов. «Единственным выходом из создавшегося положения оратор считает уничтожение гражданской войны и создание новой власти в лице Учредительного Собрания» — так излагала речь члена ЦК РСДРП(о) С. Ю. Семковского в Петроградском Совете большевистская газета в конце мая[2149].

Требование прекращения гражданской войны стало одним из основных лозунгов Собрания уполномоченных. «Прекращение гражданской войны, расстрелов и самосудов должно быть написано на наших майских знаменах», — призывал член Бюро Собрания А. Н. Смирнов накануне 1 мая[2150]. В тот день Собрание приняло резолюцию, включающую лозунг «Долой гражданскую войну, расстрелы и самосуды!» наряду с прочими экономическими и политическими призывами[2151]. В листовке Собрания, адресованной безработным, бедственное и бесправное положение рабочего класса объяснялось ситуацией в стране, «раздираемой братоубийственной враждой». «Нужно прежде всего прекращение гражданской войны» — этот тезис, в отличие от других вопросов, не сопровождался конкретными предложениями, хотя и вошел в состав основных требований в формулировке: «За прекращение гражданской войны»[2152]. В «Наказе делегации к московским рабочим» от лица петроградских рабочих звучал призыв «За прекращение гражданской войны и восстановление всех свобод!» (он соседствовал с лозунгом: «За всеобщее вооружение народа»)[2153].

В Сормово авторы дополнили требование «Долой разжигателей гражданской войны» здравицей за единство: «…и да здравствует дружная семья рабочих, солдат и крестьян»[2154]. Оставляя за рамками «семьи» буржуазию, они отдавали дань «антибуржуйским» настроениям.

Собрание развернуло бурную деятельность вокруг празднования 1 Мая. Руководство меньшевиков в специальном постановлении противопоставило день «международной классовой солидарности» и «самостоятельности» пролетариата «государственному празднику», который «является демонстрацией в пользу той гражданской войны, которая раскалывает российский пролетариат на две части…»[2155]. Риторически отделяя большевиков от сакрального символа международного пролетарского единства, меньшевики акцентировали нелегитимность их власти[2156]. В схожей манере выступил член ЦК ПСР Е. С. Берг, оспоривавший установку большевиков на «праздничный» характер 1 Мая: «Или вы думаете музыкой и балаганом заставить забыть рабочего, что гражданской войной вы довели страну до голодной смерти?»[2157] «За прекращение гражданской войны, За всеобщий мир» — такие лозунги прозвучали в адресованной безработным листовке Собрания уполномоченных Петрограда[2158].

В возможность расстрела оппозиционных выступлений 1 мая не верили и некоторые активисты Собрания, однако кровавый инцидент произошел 9 мая в Колпино, пригороде Петрограда, где в результате стрельбы по рабочим, собравшимся перед местным Советом в знак протеста против продовольственной политики и безработицы, погиб один рабочий и было ранено еще несколько человек, включая красноармейцев[2159]. Руководство Собрания провело расследование «колпинского преступления» и опубликовало резолюцию, в которой «голод» назывался «неизбежным следствием поднятой большевистской властью гражданской войны и анархии»[2160]. Радикализм формулировок все нарастал; в резолюции о продовольственной политике, принятой 15 мая, большевистская власть обвинялась в том, что она «затопила страну кровью гражданской войны», а в воззвании 5 июня ей вменялось желание «зажечь новую кровавую гражданскую войну — это одно она знает и умеет!»[2161]. Пик интенсивности подобных претензий к большевикам пришелся на конец мая — июнь 1918 года, когда Собрание организовало трудовые протесты под политическими лозунгами во многих крупных городах[2162].

Поводом для новых обвинений большевиков в ведении гражданской войны стали участившиеся к концу мая аресты. Заключенные по делу о созыве беспартийной рабочей конференции обратились к своим единомышленникам: «Нашим [рабочим] именем ведется братоубийственная гражданская война…»[2163] Основной элемент аргументации активистов Собрания сводился к противопоставлению рабочих и большевиков (как правило, без упоминания союзников этой партии). В конце июня декларация рабочих депутатов Петросовета (фракции меньшевиков, эсеров и беспартийных) осуждала большевиков:

Ее [власти] политика — политика гражданской войны, политика удушения громадной страны голодом, политика террора против рабочих и крестьян, политика предательства страны иноземному завоевателю и низкого заискивания пред ним[2164].

«Советская власть ведет открытую, непримиримую, ни с чем не считающуюся гражданскую войну с рабочим классом», — гласила передовая статья печатного органа меньшевиков 18 июня[2165]. Через несколько дней последовали масштабные репрессии против социалистической прессы. Архангельскую газету меньшевиков закрыли 21 июня — в тот день, когда она обвинила большевиков в том, что «пролетариат получил солому, гражданскую войну и тюрьмы»[2166]. В последнем выпуске эсеровского «Дела народа», также закрытого в конце июня, крупным шрифтом были напечатаны призывы: «Петроградские пролетарии! Помните, что каждый голос, поданный за большевиков, означает дальнейшую гражданскую войну. Долой гражданскую войну! Долой ее вдохновителей» (лозунги были выделены жирным шрифтом)[2167]. В условиях начала полномасштабных военных действий на Волге это могло звучать и как прямой призыв поддержать противников большевиков в гражданской войне.

Ответ большевиков представлял собой комбинацию все возрастающих репрессий и политической мобилизации своих сторонников. Одним из инструментов убеждения были спекуляции на страхе перед гражданской войной; такая аргументация встречается в различных источниках. Президиум Моссовета 3 апреля в своем обращении стращал: «Знайте, что восстановление Учредительного Собрания — это возобновление самой кровопролитной гражданской войны»[2168]. В одном из «наказов», принятых от лица рабочих и работниц Кронштадтского порта 18 мая, выражалось «глубокое убеждение», что «в случае откапывания этого покойника февральской революции [Учредительного Собрания], возникнет кровопролитнейшая гражданская война…»[2169]. Вскоре после чехословацкого мятежа, 13 июня, Московский комитет РКП(б) объяснял исключение меньшевиков и эсеров из Советов в том числе и указанием на их лицемерие: «Бороться зовут они. И говорят: долой гражданскую войну. За что бороться? — За Учредительное собрание. Лицемеры. Разве это не будет самой злейшей, самой кровопролитной гражданской войной?»[2170] Большевики взяли на вооружение страх перед гражданской войной, который использовался против них.

В обзоре печати «Петроградской правды» цитировался фрагмент из газеты кадетской ориентации, в которой передавалось содержание речи меньшевика-оборонца К. А. Гвоздева, последнего министра труда Временного правительства: «Разве, — спрашивает г. Гвоздев, — дело только в национализации банков и рабочем контроле? А гражданская война, а все безобразия не отражаются разве на промышленности? Ведь нас загоняют в социализм!»[2171] Авторами обзора подразумевалось, что не только цитата сама по себе, но и ее публикация в газете кадетской ориентации дискредитировали меньшевиков. По словам же публициста «Петроградской правды», «громкие слова против „гражданской войны“, в защиту „всех свобод“ эти господа произносят лишь тогда, когда бьют контрреволюционеров»[2172]. Наряду с эксплуатацией страхов перед гражданской войной большевики обвиняли своих противников в лицемерном отношении к политическому конфликту.

Вместе с тем прием легитимации гражданской войны как оппозиции гражданскому миру по-прежнему применялся большевиками. В день празднования 1 Мая передовица «Петроградской правды» декларировала, что «стоящие на почве гражданского мира» партии «органически неспособны принять участие в празднике, лозунгом которого является гражданская война»[2173].

Иной распространенный аргумент большевистской пропаганды — представление своего участия в гражданской войне как оборонительного действия. В обращении ВЦИК к рабочим и крестьянам накануне 1 Мая говорилось о необходимости «довести до конца гражданскую войну внутри страны, поднятую против Советской власти имущими классами…»[2174].

Организационно Собрание уполномоченных не пережило лета 1918 года, хотя в июле от его имени была напечатана листовка, адресованная рабочим Петрограда с призывом не «идти в хлебные дружины», который завершался словами: «Боритесь за восстановление народной власти, за прекращение гражданской войны, за единство революционного фронта!»[2175]

Протест против продовольственной политики большевиков содержался и в других изданиях рабочих собраний: «Реквизиционные отряды внесут в деревню все ужасы гражданской войны, и сознательный пролетариат с негодованием отвергнет подачку насильников и братоубийц», — заявляло Собрание уполномоченных Коломенских заводов в начале июня, подразумевая под «подачками» насильственно изъятое продовольствие[2176].

Как будет продемонстрировано далее, деятельность оппозиционных социалистов и рабочих протекала в атмосфере взаимных обвинений в инициировании «гражданской войны в деревне».

Обостряющийся с «февральского» периода революции продовольственный вопрос, тесно переплетенный с вопросами о «земле» и «власти», играл важную роль в тактиках политической мобилизации различных политических сил[2177]. К весне 1918 года проблема снабжения находившихся под властью большевиков городов крайне политизировалась[2178]. Тогда же начались «антисоветские» выступления крестьян[2179]. Дискурс антагонизма города и деревни не был присущ лишь радикальным социалистам, но именно в идеологических представлениях руководства большевиков «продовольственная политика была тесно увязана с социально-политическими задачами борьбы с капитализмом, основной базой которого теперь были признаны зажиточные крестьяне»[2180].

Подобные оценки исследователя подтверждаются свидетельствами современников. Проживавший на Валдае правый публицист М. О. Меньшиков, осуждавший политику большевиков, в дневниковой записи прогнозировал, что в случае «реквизиций» хлеба «гражданская война неминуема до глубин деревни»[2181].

9, 13 мая и 11 июня 1918 года были декретированы государственная монополия на хлеб, продовольственная диктатура и введение комитетов бедноты. Некоторые историки связывают эти решения с провозглашением «классовой войны» в деревне[2182]. Они сопровождались и активным использованием идиомы гражданская война. В риторике большевиков «резкое размежевание между богатым и бедным населением» в деревне семантически приравнивалось к гражданской войне[2183]. В то же время и левые эсеры, которые в конце концов выступили против комбедов и продовольственной диктатуры, в начале апреля могли употреблять это выражение для описания конфликтов в сельской местности. Партийная газета сообщала, что «в деревнях происходит резкое размежевание между богатым и бедным населением. Беспощадная гражданская война принимает все более и более широкие размеры»[2184]. По-видимому, в редакции газеты, как и в руководстве левых эсеров, существовали разные мнения, которые менялись со временем, однако в мае большевистское правительство провело новую линию раздела, отделяющую их от левых эсеров.

На важнейшем заседании ВЦИК 9 мая нарком продовольствия А. Д. Цюрупа в ответ на критику своего доклада «с совершенной откровенностью» заявил: «…речь идет о войне, только с оружием в руках можно получить хлеб». «Мы предлагаем войну против деревенской буржуазии, которая зажала в кулаке хлеб. Мы предлагаем самую беспощадную войну», — угрожал нарком, уточняя, что даже с теми съездами Советов, которые «отменяют хлебную монополию… мы будем вести борьбу плоть до заключения в тюрьму, до посылки войска, до последних форм гражданской войны»[2185]. Здесь помимо прочего звучала прямая угроза в адрес местных исполкомов, находившихся под руководством левых эсеров и иных небольшевистских партий, равно как и в адрес местных большевиков, игнорировавших порой распоряжения центра.

20 мая Я. М. Свердлов в речи на очередном заседании ВЦИК поставил успех советской власти в зависимость от развития социальных конфликтов в сельской местности: «Если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах…» Затем оратор повторил формулировку «гражданская война в деревне»[2186]. Содержание речи Свердлова излагалось в прессе, эти публикации привлекали внимание читателей: «В ЦИК Свердлов потребовал, чтобы в деревне была развита та же гражданская война, что и в городах» — так Н. П. Окунев комментировал прочитанное[2187].

Вскоре формула Свердлова укоренится в языке пропаганды, однако некоторые большевики, подобно редактору «Правды», оспаривали упрек «всех партий» в «искусственном возбуждении гражданской войны в деревне». Принятый месяцем ранее декрет о комбедах, полемизировал автор статьи, стал «откликом на голос жизни», а именно «классовой борьбы» со стороны деревенской бедноты[2188]. Напротив, в казанской большевистской газете «Гражданская война» корреспондент, защищая продовольственную диктатуру, говорил от лица партии: «Мы не боимся гражданской войны и не говорим, что завтра будет хорошо»[2189]. Именно такая откровенная риторика стала доминировать в языке большевистской пропаганды.

Л. С. Сосновский, один из ведущих партийных пропагандистов, начинал свою статью о «борьбе с клерикализмом» словами: «Острие гражданской войны направляется в силу многих причин в деревню. И там, в первом ряду врагов Октябрьской революции, красуется поп». В публикации использовались клише, вошедшие в арсенал советской пропаганды: «Духовенство и монашество становится идеологом и фактическим руководителем гражданской войны…»[2190]

Обличения такого рода можно встретить и в других источниках. «Кто из рабочих не знает, по какую сторону баррикад стояли служители церкви в нашей великой гражданской войне?» — звучало обращение петроградского партийного комитета[2191].

Вместе с тем не позднее осени появились публикации заявлений «священников-коммунистов» и желающих вступить в Красную армию священнослужителей, а также заметки о «коммунистах-мусульманах»[2192].

Защита методов продовольственной политики большевиками строилась в том числе и на устоявшихся приемах обвинений их оппонентов в лицемерии. «Оказывается, что гражданская война называется „преступной“ только тогда, когда ее ведут рабочие и крестьяне против буржуазии» — так 18 июля в передовой статье газеты Крестьянской секции ВЦИК оценивалась пропаганда противников коммунистов[2193]. Закрепление риторики безоговорочной поддержки «гражданской войны» облегчалось тем, что буквально накануне Крестьянская секция была очищена от левых эсеров, которые предлагали свои толкования причин конфликтов в деревне.

Левые эсеры, отмечает современный историк, «не требовали отмены хлебной монополии, как правые эсеры, но протестовали против применения к хлебовладельцам мер принуждения, против реквизиции хлеба у мешочников и спекулянтов»[2194]. На заседании ВЦИК 9 мая, посвященном введению продовольственной диктатуры, от левых эсеров выступал В. А. Карелин, трижды употребивший слово поножовщина для описания внутренних конфликтов в деревне, особенно в связи с отвергаемой ПЛСР политикой «продовольственной диктатуры»[2195]. Карелин развивал эту тему в отдельной брошюре. «Идут настоящие сражения, проливается братская кровь», — описывал он картины «ответного» насилия «деревни». Ссылаясь на волю местных съездов Советов, автор заявлял от имени «трудового крестьянства», что оно «не хочет есть хлеба, омоченного братской кровью»[2196].

Подобных взглядов придерживался левоэсеровский идеолог С. Д. Мстиславский, описывая ситуацию, сложившуюся после подписания Брестского мира. «Не выродилась ли… та самая гражданская война, в „боязни“ которой упрекает Ленин», — вопрошал автор, прежде уже выражавший свое отрицательное отношение к гражданской войне (см. главу 6). Он назвал «крестовый поход» за хлебом, провозглашенный большевиками, такой «гражданской войной», к которой «Революция уже не приложит руку». Не раскрывая деталей приемлемого образа гражданской войны, автор сосредоточился на критике коммунистов:

Да, такой гражданской войны мы не приемлем. Да, против такой гражданской войны — поднимаем голос… по праву… не потому, что боимся борьбы — но потому, что мы хотим борьбы, а не крови. И приемля гражданскую войну — мы не приемлем бессмысленной бойни, насилия… во имя чего?[2197]

Использованная Мстиславским формулировка (не)приемлемости гражданской войны встречается и в воронежской газете левых эсеров: «значительным недостатком» введения комбедов было названо «стремление с задачей хлеба связать и оживление гражданской войны в деревне». Автор пояснял свою мысль: «Мы не против такой гражданской войны, но считаем, что одним из ее непременных условий является ясное определение субъекта как той, так и другой борющейся стороны»[2198]. В другой заметке того же выпуска газеты фраза из местной большевистской газеты «Пусть кипит гражданская война…» удостоилась риторического вопроса: «Зачем родить себе врагов, когда они уже „разбиты“ и там, где их и не было»[2199].

Левые эсеры, далекие от единства в тактических вопросах, даже в лице своих ведущих публицистов демонстрировали разнообразие и переменчивость в оценках и акцентах. В середине июня В. Е. Трутовский предрекал неизбежный конфликт между городом и деревней:

Надежды на гражданскую войну в деревне могут идти только из города, из индустриальных центров, от кабинетных, оторванных от действительной жизни людей, где не знают действительной жизни и глубины молекулярных процессов, происходящих в деревне: но деревня не поймет фантастической «гражданской войны», идущей совершенно не по необходимому с точки зрения завоевания социализма руслу, а если поймет, то почти вся ополчится против города[2200].

Именно такие настроения превалировали в риторике делегатов III Всероссийского съезда ПЛСР, который открылся 28 июня. В. А. Карелин заявил, что своей политикой большевики создают «новый фронт… противоестественный, фронт [войны] деревни и города». Н. И. Мелков, описывая ситуацию в Уфимской губернии, говорил о «создании внутреннего деревенского фронта». Наконец, М. А. Спиридонова упоминала о появлении в «деревне» «единого фронта против города», о создании «единой армии и кулака, крестьянина и бедняка»[2201].

Накануне V Общероссийского съезда Советов иные взгляды выразил Е. Г. Лундберг, писавший в главной газете ПЛСР:

Пресс власти, опущенный над раздираемой классовыми противоречиями страной, не может быть легок. Гражданская война расслаивает тем болезненнее, чем больше оснований для этой войны. Пресс не может быть отменен, гражданская война не может быть смягчена[2202].

У левых эсеров, в отличие от их бывших однопартийцев из ПСР, не было полного единства по отношению к политике «гражданской войны в деревне».

Правые же эсеры утверждали, что гражданская война в деревню вносилась большевиками искусственно и злонамеренно. Эсеровские «Самарские ведомости» отмечали углубление «травли» против крестьянства «под лозунгом „гражданской войны“ в деревне»[2203]. Отвечая на вопрос о том, что дали большевики крестьянам, автор казанского органа ПСР утверждал:

Прежде всего, не мир, не любовь, а вражду. Страшную рознь хотели посеять они среди крестьян и, разделив их на «беднейших» и «богатеев», науськивали их друг на друга. Братоубийственную крестьянскую бойню — вот что хотели сделать большевики[2204].

Внедренные большевиками «порядки таким клином врезались в народную жизнь, что она развалилась на две враждебных половинки, угнетающих одна другую, — можно было прочитать в сентябре в эсеровской газете. — Прежде неделимое русское крестьянство… теперь резко разделилось. И явились батраки и „буржуи“. Появилась взаимная вражда и грызня. Люди начали есть друг друга…»[2205]. Оренбургский земский деятель эсер Гусев в своем обращении к крестьянам подчеркивал: «…мы пережили тяжелое похмелье братоубийственной гражданской войны, когда деревней и городом управлял уголовный вор, конокрад и… бездельник»[2206]. Понятие гражданская война у правых эсеров описывало ситуацию в деревне как противоестественную борьбу, внесенную извне, чуждую подлинному состоянию отношений между крестьянами. Иногда оно занимало центральное место в пропагандистских текстах.

С утверждения о нелюбви большевиков к «мало-мальски зажиточным крестьянам» начиналась статья «О гражданской войне», опубликованная в самарской газете «Народ», официальном издании Комуча (подробнее о нем далее):

Гражданская война это — не революция, а смерть революции, смерть тому, что было достигнуто общим усилием, общими жертвами. Гражданская война несет не освобождение угнетенным и обиженным, а новую петлю, новые страдания. Побеждающие в гражданской войне царствуют недолго, а побежденные бывают побежденными только на время. Каждый должен понять это и сказать:

— Долой гражданскую войну и да здравствует Учредительное собрание! Не братоубийство нам нужно, а единение[2207].

Суть гражданской войны, по мнению эсеровских пропагандистов, сводилась к искусственно разжигаемой большевиками поножовщине. Это слово, как мы видели ранее, употребляли и некоторые члены ПЛСР, которые в иных случаях приветствовали гражданскую войну и выступали против воссоздания Учредительного собрания.

Член Учредительного собрания народный социалист Н. П. Огановский в ответе на вопрос «Кто сейчас главный враг крестьянинам» придавал особое значение личности Ленина, давно уже планировавшего внутреннюю войну в деревне: по мнению автора, ему

…втемяшилось… в голову еще 20 лет назад, что среднее массовое трудовое крестьянство… во что бы то ни стало, должно расколоться на два противоположных класса… А между этими классами должна произойти жестокая гражданская война[2208].

Как будет показано далее, правые эсеры не случайно акцентировали роль большевиков в разжигании гражданской войны, во многом по причине того, что, в формулировке современного исследователя, крестьяне «не поддержали власть Комуча» и предпочитали «не участвовать в Гражданской войне»[2209].

Меньшевики разных направлений, особенно те из них, которые действовали в союзе с эсерами в рамках оппозиционного движения рабочих, использовали схожую аргументацию.

На заседании ВЦИК 9 мая Н. Н. Суханов возражал Свердлову: «Теперь вновь и вновь нам предлагают организовывать гражданскую войну, уже испробованную и ни приведшую ни к чему иному, как теперешней переживаемой нами катастрофе»[2210].

Ф. А. Череванин констатировал состояние уже идущей гражданской войны, «погубившей дело продовольствия», и предупреждал о «новой гражданской войне»[2211]. Череванин также оппонировал Ленину на заседании ВЦИК 4 июня:

…сейчас единственное средство, которое нашел в своем арсенале гр. Ленин… — объявление крестового похода на деревню, разжигание новой гражданской войны, не между городом и кулаками — это вздор, потому что эта борьба будет против большинства крестьянства — это разжигание гражданской войны будет новым могучим средством, чтобы окончательно уничтожить продовольствие[2212].

В середине июля Б. В. Авилов, оценивая перспективы продовольственной политики, предсказывал, что она «ни к чему кроме обострения голода и гражданской войны привести не может»[2213]. О том же говорил и представитель иного лагеря — либерал А. С. Изгоев, который предрекал «начало гражданской войны» в деревне, «классовой войны» — «на почве раздела земель»[2214].

Тема гражданской войны — и ее прекращения — звучала в резолюциях различных крестьянских съездов и конференций, проходивших во время боев между Красной и Народной армиями. Самарский Крестьянский съезд, собранный по инициативе Комуча в июле, принял резолюцию о власти, в которой ставилась задача «с честью окончить братоубийственную мировую бойню». Речь шла о мировой войне, о внутреннем конфликте в тексте отдельно не говорилось[2215].

В постановлении же общего собрания Тюменевского волостного земства утверждалось, что «большевистская власть несла трудовому народу не свободу, право, мир и прочие блага, а одно лишь несчастье, рабство, произвол и гражданскую войну против всех»[2216]. Здесь речь идет о внутреннем вооруженном конфликте, начатом одной из сторон.

Репортаж эсеровского официоза с Крестьянского съезда в Самаре, который состоялся 15–23 сентября, сообщал о «длинной веренице сообщений с мест», создающих образ «серой, неинтересной, подпаленной гражданской войной и ссорами жизни деревни»[2217]. В этом и других подобных текстах понятие гражданская война использовалось для описания обыденности непреодолимых конфликтов в деревне.

Большевики в своей пропаганде нередко упоминали гражданскую войну, описывая деревенские митинги. Представление о речах сельских активистов того времени дает тезисный пересказ одного выступления в смоленской газете:

Они [эсеры и меньшевики] говорят, что Учр<едительное> Собр<ание> даст хлеб. Без гражданской войны получить его невозможно. Ни одна революция не проходит без нее. Во время борьбы с царизмом они сами говорили, что только вооруженная борьба даст победу. Теперь же они говорят обратное. Мы же хотим ее усилить. А вот эта гражданская война, когда натравливают рабочих на рабочих — это предательство[2218].

В данном тексте также звучат и тема праведных и неправедных гражданских войн, которую по-разному развивали противостоящие друг другу социалисты, и убежденность, что гражданские войны неизбежно являются фазой развития революции (как было показано в предыдущих главах, этот тезис был крайне важен для Ленина).

Принятая на митинге в смоленском селе Скачково «резолюция деревенской бедноты» завершалась приветствиями Ленину, Троцкому и «гражданской войне в деревне, ибо только через нее путь к освобождению бедноты из цепких лап кулачества и буржуазии»[2219].

Как и в других случаях, большевистский центр не предъявлял работникам на местах жестких требований к выбору риторического репертуара: проговаривание понятия гражданская война оставалось индивидуальным решением, однако нередко инструментом политической классификации служило разделение вооруженных конфликтов на «правильные» и «неправильные» гражданские войны.

Об общественном расколе, проявлявшемся и в различном употреблении словосочетания гражданская война, свидетельствовали современники. М. М. Пришвин записал в свой дневник разговор, подслушанный на площади у храма Христа Спасителя в Москве. Главное в зафиксированном писателем хаотичном обмене репликами — это факт употребления этого термина «простым народом», что свидетельствует об интериоризации языка конфликта «простолюдинами»:

— Да здравствует гражданская война!

— Долой оружие!

— Товарищи!

— Брат мой!

— Я вам не брат: да здравствует гражданская война!

— Я вам не товарищ, а брат: долой оружие!

На вопрос «Когда же конец войны?» некий «товарищ» отвечал: «Гражданской? когда будет один класс», упрек в проповедях «вражды и зла» он парировал встречным обвинением: «А вы [проповедуете] мир, который хуже войны»[2220]. Если Пришвин точно передал смысл описанной им коммуникативной ситуации, то это свидетельствует о проникновении риторики противоборствующих политических лагерей на уровень «обыденной» жизни.

Представители «простого народа» иногда высказывали свои оригинальные взгляды на гражданскую войну, направляя письма с «советами» или «предложениями» советским вождям[2221]. В декабре 1918 года Ленин получил письмо некоего «красноармейца-фельдшера». Текст начинался с трех лозунгов: «Долой гражданскую войну», «Долой бедных, долой богатых» и «Да здравствует коммунизм». Адресант предлагал «меры сорганизовать деревню», первой из которых стала бы отмена комбедов. Можно было бы ожидать от автора подобного письма других предложений по «нормализации» жизни крестьян, но неожиданно прозвучал иной совет о том, как следует «прекратить войну в деревне»: «Это обязательное принудительное образование Коммун». Подобная мера приведет к равенству и самоуправлению: «И прекратится „Гражданская война“», — оптимистично заключал писавший[2222]. Этот документ замечательно иллюстрирует наличие среди сторонников советской власти гибридных воззрений на смысл гражданской войны и пути ее преодоления, вплоть до использования «антисоветского» лозунга «долой гражданскую войну». При этом элементы насилия и «принуждения» оставались в ряду необходимых и открыто проговариваемых мер.

С весны 1918 года и большевики, и их противники горячо спорили по вопросу о границах допустимого насилия в деле разрешения продовольственного вопроса, часто обвиняя друг друга в лицемерии[2223]. Для многих большевиков «гражданская война в деревне» органично встраивалась в картину «углубления» революции как формы классовой борьбы, самые радикальные из них открыто на нее ориентировались. Противники большевиков в большей или меньшей степени признавали наличие конфликтов, однако часто делали акцент на вине большевиков (реже — левых эсеров) за «гражданскую войну в деревне».

Последняя, в свою очередь, может быть адекватно понята в тесной связи с дебатировавшимся вопросом о строительстве армии и политическим дискурсом о ведении войны в целом.

Военное строительство изначально представляло серьезнейший вызов и для большевиков, и для их противников, поскольку переживавшая революцию армия являла собой картину социального и политического раскола. С февраля 1918 года еще острее встали практические проблемы: боеспособность, дисциплина, мобилизация. Их решение зависело и от характера того вооруженного конфликта, в котором должны были участвовать вооруженные силы. Так, летом 1918 года происходили восстания в красноармейских частях по причинам «нежелания идти на фронты гражданской войны…»[2224]. Часть бывших военнослужащих, офицеров и солдат, вступивших в ряды РККА, готова была воевать с немцами и их союзниками, но не хотела участвовать в гражданской войне[2225]. Иногда такая аргументация скрывала нежелание вообще участвовать в боевых действиях, подвергая свою жизнь опасности, но порой отказ от участия именно в гражданской войне был принципиальным, особенно это было присуще офицерам[2226].

В этом отношении показательна анонимная статья «Настоящие не пойдут», опубликованная в харьковской беспартийной газете «Возрождение» в апреле. Она завершалась призывом: «Не зовите русское офицерство в партийную армию гражданской войны»[2227]. Подобные публикации отражали распространенные настроения того времени: многие ожидали быстрого и неизбежного столкновения большевиков с Германией, в этой ситуации вступление в РККА могло бы восприниматься как патриотический выбор (о конкуренции за патриотический образ см. далее). Многим военнослужащим, которые сделали такой выбор, все же пришлось затем участвовать в гражданской войне на стороне красных.

Для сторонников умеренных социалистов вопрос о гражданской войне также мог быть вполне практическим, и здесь речь шла о возможности службы в Красной армии. На этот вопрос еще в конце февраля однозначно ответили московские народные социалисты в своей листовке: «…не для борьбы с врагами родины, а для порабощения и поругания ее и для гражданской войны формируется „красная армия“»[2228]. «Она будет вести гражданскую войну…» — звучало обвинение в адрес Красной армии в печатном органе партии меньшевиков 22 марта[2229].

Большинство участников совещания Бюро Уральского областного комитета РСДРП(о) 10 марта высказалось «за участие в Красной армии при условии, конечно, достаточных гарантий от участия в гражданской, междоусобной войне»[2230]. Таким образом, оправдывалось лишь участие во внешнем конфликте, но не во внутренней вооруженной борьбе. В иной же ситуации некоторые меньшевики могли вступить в Красную армию и для борьбы с «контрреволюцией» (новые аргументы сторонники такого выбора получили после переворота, который привел к власти адмирала А. В. Колчака).

На заседании ВЦИК 22 апреля Троцкий отвечал умеренным социалистам, критиковавшим применение классового подхода к формированию армии. Он же обосновывал невозможность включения в армию «темных элементов, запуганных и обманутых», ввиду опасений, «что, заключая (!) их в армию, мы включаем в армию гражданскую войну»[2231]. Принятый в тот день Декрет о всеобщем военном обучении содержал формулировку: «Вооружать буржуазию значило бы вносить непрерывную междоусобицу внутри армии…»[2232] Красная армия создавалась большевиками прежде всего для ведения классовой борьбы, доведенной до уровня гражданской войны. Такая армия должна быть свободна от внутренних классовых противоречий, что отражалось в дискуссиях о комплектовании армии и принципах назначения ее командного состава.

В небольшой статье «Офицерский вопрос» (конец июля) Троцкий полемизировал с расхожими представлениями о том, что «бывшие офицеры… не хотят участвовать в гражданской войне». Он уточнял, опираясь на распространенное в социалистических кругах мнение о разных типах гражданских войн: офицеры не хотели «участвовать в гражданской войне на стороне правящих ныне рабочих и крестьян». В этой связи Троцкий обратил особое внимание на различие в практиках именования ведущейся войны противником: «Офицерство царской армии руководило гражданской войной против рабочих и крестьян. Тогда это не называлось, правда, гражданской войной». Сам Троцкий отметил, что «восстание Краснова» было «первым открытым и широким проявлением „офицерской“ гражданской войны». В этой связи Троцкий выступал против противопоставления задачи обороны страны политике гражданской войны, усилив аргументацию с помощью патриотической риторики: борьба с донским атаманом Красновым, по его словам, позволяла «обеспечить тыл» для борьбы с «германским империализмом» (сотрудничество Краснова с Германией придавало некий вес этим аргументам). Наконец, Троцкий выделил отдельную, самую многочисленную группу офицеров: «трусливые враги, озирающиеся, выжидающие обыватели-шкурники», «резерв контрреволюции», который, по Троцкому, прятал «свое трусливое ничтожество за фразами о гражданской войне»[2233]. По отношению к ним допустимо насилие. «Из-под палки исторической необходимости и новой войны, гражданской…» — так вскоре Троцкий скажет о создании новой армии с привлечением военных специалистов и необходимости подготовки «красных офицеров»[2234].

Употребление идиомы гражданская война в контекстах политической семантики войны все более активно практиковалось противостоящими сторонами, при этом контекст незавершенной мировой войны влиял и на политическую, и на собственно военную пропаганду.

Б. М. Волин, член редакционной коллегии «Правды», в статье, приуроченной к годовщине мировой войны, сконцентрировался на «новом фронте, внутреннем фронте, фронте гражданской войны». Автор активно использовал и другие военные термины: у страны «не стало тыла, ибо всю ее землю избороздили окопы гражданской войны белогвардейских восстаний, саботажа и кулацких мятежей». В ответ на действия классового врага «рабочий класс вступил в гражданскую войну, начатую и ведущуюся во имя торжества пролетарских идей коммунизма…». Статья завершалась лозунгом «Бей по новым окопам гражданской войны, рабоче-крестьянская Русь!»[2235]. Здесь примечателен акцент на «новизне» ситуации гражданской войны по сравнению с войной мировой, когда военно-технический термин окопы приобретает характер метафоры, описывающей разнообразные типы раскола в обществе.

Волину вообще было свойственно обыгрывать военную терминологию для описания политической ситуации. В статье «Пролетарские аннексии» (метафора, служившая формой легитимации революционной политики, а не территориальных захватов) автор употребил словосочетание «великая гражданская война, которая зовется Социальной Революцией»[2236]. Подобные тексты не только легитимировали гражданскую войну, вписывая ее в контекст иных войн и революций, но и подготавливали почву для ее нарастающей сакрализации.

Не позднее лета 1918 года в большевистской пропаганде все большее внимание уделяется прославлению воюющей партии, подчеркивается ее ведущая роль в ведении гражданской войны[2237]. Автор передовой статьи «Правды», перечисляя успехи красных на Восточном фронте, заметил: «Чья это победа? Без всякого колебания можно сказать: это — победа сознательных, стойких, верных, храбрых, рабочих-коммунистов… закаленных в великих боях гражданской войны»[2238].

Героизировали своих бойцов и левые эсеры. Корреспондент левоэсеровской казанской газеты так описывал атмосферу накануне V съезда Советов:

Много оживили митинги провинциалов, приехавших на съезд Советов, волжане, уральцы, украинцы — все они говорили о гражданской войне языком бойцов, окутанных пороховым дымом гражданской войны и на опыте узнавших, что только победоносная гражданская война даст народу и хлеб, и порядок[2239].

Риторика героизации активных участников гражданской войны была присуща и противникам красных. Так, 8 октября управляющий Отделом народного просвещения Всевеликого Войска Донского констатировал, что «гражданская война… нарушила правильную нормальную государственную жизнь», и призвал в своем предписании собирать «все сведения о героях гражданской войны…»[2240]. Это распоряжение особенно примечательно в контексте относительно редкого использования идиомы гражданская война на Дону.

В советской пропаганде были в ходу и риторические обороты, давно уже использовавшиеся революционерами (милитаризация политической риторики заметна в годы мировой войны, особенно после Февральской революции). Так, Агитотдел при Казанском военном комиссариате объяснил героизм рабочих тем, что они «зажгли огонь бунта» и «подняли боевое красное знамя борьбы»[2241]. «Гражданская война пробудила Советскую Россию…» — утверждал председатель Исполкома Вятского губернского Совета и будущий политработник В. Б. Эльцин в передовице армейской газеты «Борьба»[2242]. Видный большевик Е. М. Ярославский подвел итоги первого года взятия власти в статье «Год гражданской войны» (начало гражданской войны автор таким образом связывал с захватом власти большевиками). Понятие гражданская война употребляется Ярославским не только для именования эпохи, но и для обозначения выбора средств политической борьбы: «Мы не положим меча гражданской войны в ножны до тех пор, пока территория неприятельская не будет занята вся…»[2243] И подбор слов, и построение фразы напоминают манифесты дореволюционного времени, авторы которых намеренно прибегали к архаизации своего стиля для придания большей торжественности политическому посланию.

Газета «Гражданская война», издававшаяся в сентябре для войск Восточного фронта (наследница одноименной казанской газеты), напечатала статью, разъясняющую своим читателям смысл понятия гражданская война и ведущихся вокруг нее «классовых» конфликтов. «Да здравствует гражданская война, война бедных против богатых», — завершался этот текст[2244].

Заслуживают внимания и первые попытки осмысления большевиками гражданской войны в контексте их понимания военной теории. Одна из них была предпринята видным политработником. В сентябре старый большевик С. И. Гусев, ставший членом Реввоенсовета Восточного фронта, опубликовал в «Правде» статью, в которой рассуждал о сходствах и различиях гражданской и партизанской войн, которые, по его замечанию, «нередко смешивают». Исходя из базовой для большевиков установки о «классовой» природе текущего вооруженного противостояния, Гусев предложил свое определение: «Гражданская война есть двухсторонняя партизанская война, в которой каждая из двух воюющих сторон одновременно является и партизаном, и завоевателем». В такой перспективе гражданская война «представляется регулярной („правильной“) войной нерегулярных („неправильных“) отрядов, которые комбинируют прием и „большой“, и „малой“ войны». Статья Гусева содержит предложения по методам и планам ведения войны, учитывающие опыт текущих боевых действий. «Гражданская война — самая трудная и сложная война», — делает вывод будущий историк Красной армии[2245].

Не все авторы-военные использовали понятие гражданская война. А. И. Тарасов-Родионов, большевик, бывший офицер и будущий писатель, в статье «Пролетарские перспективы военного дела» активно употреблял термин классовая война, под которым понимал «период классовой борьбы, сопровождающийся вооруженными междуклассовыми столкновениями, то есть период открытых боев, революционных наступлений»[2246].

Различные антибольшевистские силы изначально связывали принципы советского военного строительства с осуждаемой ими гражданской войной. Так, публицист «Нового дня» В. А. Канторович, комментируя доклад Троцкого о военном строительстве, заявил, что «большевизм питается только соками гражданской войны, но не национальной войны за независимость страны, народа». Предлагая свой «перевод» таких понятий-«троцкизмов» [sic!], как классовая армия и монополия пролетариата на оружие на «простой язык», Канторович обозначил их как «вооруженный оплот диктатуры, усиление на внутреннем фронте». В словах Ленина «о необходимости прекратить гражданскую войну» Канторович слышал либо «лицемерие», либо «симптом безграничного отчаяния», поскольку, прогнозировал он, «в тот же час, когда в России прекратится гражданская война, советская власть отойдет в область тяжелых воспоминаний». Автору представлялось смешным рассматривать «Троцкого в роли вдохновителя возрожденной России», так как «армия, воспитанная на гражданской войне, уже политически развращена…»[2247].

На VIII Совете партии эсеров, состоявшемся в мае, были оглашены тезисы Е. М. Тимофеева, в которых звучало утверждение, что «гражданская война ведется с неослабевающей энергией при помощи наемной красной армии…»[2248]. Такие оценки служили дополнительным аргументом для радикализации борьбы с большевиками и перехода к вооруженной борьбе с ними.

Для военного строительства антибольшевистских правительств вопрос о статусе офицеров их вооруженных формирований также был очень важен. Характерна статья офицера С. А. Думбадзе, опубликованная в омской газете «Сибирская речь», выражавшей позицию правого крыла кадетов. Автор начал с обсуждения «умного хода» большевиков по привлечению офицеров: «Гражданская война начала свирепствовать по всей стране — советская власть начала терять почву и местами погибла <…> и чтобы остановить этот развал, большевики совершенно правильно решили создать настоящую армию…»[2249]

Полемический запал статьи был направлен не только против большевиков. Ко времени ее публикации шла уже открытая борьба за власть между различными антибольшевистскими силами, никого не удивляли резкие взаимные обвинения. В конце июля редакция эсеровской «Земли и воли» обращалась к тем «военным», которые оспаривали легитимность руководства Комуча: «Зовете к новым междоусобицам»[2250]. Нежелательность внутренних конфликтов провозглашалась различными политическими силами на протяжении всего 1918 года. Как будет показано далее, интенсификация и расширение географии массовых вооруженных столкновений найдет отражение в языках политической коммуникации, что проявилось и в использовании понятия гражданская война.