В советской историографии начало Гражданской войны зачастую связывалось с международной интервенцией. Это не всегда означало вторжение войск держав Антанты: для некоторых регионов начальной точкой конфликта считаются столкновения с Румынией в декабре 1917 года или германское и османское вторжения в начале 1918 года[2023]. Как было показано в главе 3, связь внешней и внутренней войны имела большое значение для осмысления общественных конфликтов во время революции. После Октябрьского переворота этот вопрос стал еще более важным.
Верховным главнокомандующим после А. Ф. Керенского стал генерал Н. Н. Духонин, принимавший участие в отправке войск для борьбы с Петроградским ВРК. После поражения похода Керенского на Петроград верховное командование объявило, что все передвижения частей внутрь страны приостановлены для предотвращения гражданской войны[2024]. Позже, отвечая на претензию Н. В. Крыленко, что Ставка не признала новое правительство, генерал Духонин ответил: Ставка «не может принять какого бы то ни было участия в решении вопроса о законной верховной власти». Единственное, что она позволила себе сделать для «приостановления гражданской войны», — это прекратить движение эшелонов в направлении Петрограда[2025].
Такая нейтральная позиция на время устраивала Народный комиссариат по военным делам. 4 ноября он обратился к Духонину: «Гражданская война внутри, вызванная контрреволюционерами, идущими против Советской власти, до крайности обостряя положение, с тем большей настоятельностью выдвигает на первый план интересы обороны страны для обеспечения внешней безопасности»[2026]. Иными словами, большевистское руководство военного ведомства настаивало на сохранении боеспособности фронтовых частей, видя в этом необходимое условие для поддержания советской власти в условиях обострившегося внутреннего конфликта.
Однако как раз в это время Общеармейский комитет при Ставке выступил с инициативой сформировать противостоящее СНК общероссийское правительство в Могилеве. Комитет взял на себя создание власти, предложив в качестве министра-председателя В. М. Чернова[2027]. Для осуществления своего предложения солдатские делегаты угрожали применить военную силу, но заявляли, что не хотят «пролития братской крови», выражая надежду, что и большевики не пойдут на гражданскую войну[2028].
Даже некоторые оппозиционные большевикам газеты оценили эту попытку создания параллельного правительства как новую угрозу гражданской войны «между двумя частями демократии»[2029]. Ю. О. Мартов отметил в частном письме, что затея создать правительство, опираясь на войска фронта, провалилась:
…благодаря благоразумию самих армейских комитетов, понявших в конце концов, что если их не предаст солдатская масса, то вышибать клин клином — один солдатский режим другим — значит самим становиться на путь преторьянских «мексиканских» переворотов[2030].
В ночь на 8 ноября СНК послал радиотелеграмму генералу Духонину, предписывая ему немедленно предложить перемирие всем воюющим странам. Верховный главнокомандующий отказался исполнять это указание, и в ночь на 10 ноября он был отстранен от должности[2031]. На следующий день Н. В. Крыленко, назначенный новым Верховным главнокомандующим, направил радиограмму, призывая фронтовиков самостоятельно заключать перемирие с противником[2032].
Общеармейский комитет объявил по радио, что своим обращением к Духонину с заведомо невыполнимыми требованиями СНК добился лишь «углубления гражданской братоубийственной войны»[2033]. Приказ Крыленко «Киевская мысль» назвала «откровенным до цинизма возглашением гражданской войны»[2034]. Сам генерал Духонин в разговоре с начальником Генерального штаба генералом В. В. Марушевским заявил, что самовольные перемирия не приведут к миру, когда же это выяснится, начнется массовое дезертирство и «стихийные бедствия гражданской войны»[2035].
11 ноября генерал-квартирмейстер Ставки М. К. Дитерихс, поддерживавший связь с генералом М. В. Алексеевым, который формировал антибольшевистские соединения на Дону, писал в Новочеркасск: «Боюсь, что оттянуть гражданскую войну до более благоприятного времени, в смысле сорганизованности южных центров России, не удастся, так как события идут слишком быстро». Он поставил в известность верховного руководителя формируемой Добровольческой армии, что в ближайшие дни Ставка пойдет на «официальный» разрыв с Петроградом и страна расколется на два лагеря: северный и южный районы[2036].
Ситуация действительно обострялась. Руководители Главных управлений бывшего Военного министерства 11 ноября опубликовали заявление, что использование «технических средств военного ведомства на продолжение гражданской братоубийственной войны» является недопустимым[2037]. Тем не менее в тот же день в Петрограде был составлен план взятия Ставки[2038]. 13 ноября в приказе по армии и флоту Н. В. Крыленко объявил Духонина «врагом народа» за «упорное противодействие исполнению приказа о смещении и преступные действия, ведущие к новому взрыву гражданской войны»[2039]. 15 ноября на заседании ВЦИК Советов, Чрезвычайного крестьянского съезда и Петроградского Совета Крыленко предупредил, что вокруг Духонина сплотились «все контрреволюционные силы», стремившиеся вызвать «братоубийственную войну». Советский Верховный главнокомандующий заявил, что примет «самые беспощадные репрессивные меры по отношению к врагам заключения перемирия»[2040]. Для заключения мира на фронте Народный комиссариат по военным делам готовился к вооруженному конфликту.
При этом в подготовке гражданской войны большевики обвиняли тех, кто выступал против перемирия с войсками Центральных держав: «Идти открыто против мира — это значит идти на гражданскую войну с рабочими массами»[2041]. Социал-демократ В. Г. Громан, наоборот, полагал, что большевикам, не преуспевшим в организации переговоров о мире, требовалось «вызвать какой бы то ни было ценой дальнейшую гражданскую войну, так как иначе их провал очевиден и для них самих»[2042].
Тем временем для защиты Ставки стягивались войска[2043]. Общеармейский комитет направил Н. В. Крыленко телеграмму, предлагая ему не приезжать в Могилев и не принимать должность Верховного главнокомандующего, ибо «такая попытка грозит вызвать в районе ставки гражданскую войну»[2044]. 17 ноября стало известно о движении на Могилев отрядов Крыленко. Многие предполагали, что Ставка будет защищаться и произойдет новая вспышка «гражданской войны»[2045].
Общеармейский комитет, однако, не был настроен воинственно: он постановил, что «в целях спасения страны и предупреждения гражданской войны» будет «избегать столкновений, дабы дойти до Учредительного собрания». При этом комитет заявил, что если Крыленко попытается овладеть Ставкой, то получит отпор «всеми доступными и возможными средствами, в крайнем случае, даже активным выступлением вооруженной силы»[2046]. В конце концов генерал Духонин и Общеармейский комитет признали защиту Ставки нецелесообразной и постановили немедленно отправить на юг страны главные силы, на которые они планировали опереться в Могилеве (ударные батальоны). Ударники считали, что их присутствие в Ставке после прибытия «большевистского эшелона» «неминуемо вызовет гражданскую войну»[2047]. Отряд Крыленко взял Ставку без боя, Духонина матросы и солдаты казнили самосудом.
На предложение советского правительства о мирных переговорах откликнулись только Центральные державы, 2 декабря было достигнуто соглашение о перемирии, а 9 декабря в Брест-Литовске открылись переговоры[2048]. На них Совнарком предложил перемирие Германии и в это же время выдвинул ультиматум Центральной Раде. Это дало повод для открытой критики мирных инициатив большевиков, газеты указывали на противоречия их политики. С одной стороны, большевики добивались скорейшего мира с прежним врагом, а с другой — начинали войну с соотечественниками[2049]. Некоторые издания даже отмечали, что перемирие с внешним врагом потребовалось большевикам лишь для того, чтобы начать борьбу против неподконтрольных им областей[2050]. «Благодаря большевикам русский солдат только меняет фронт», — указывала меньшевистская газета[2051]. Эту перемену подметила и «Новая жизнь», которая писала, что уже несколько недель, как из газет исчезли сообщения Ставки о военных действиях на фронте, но появился новый постоянный раздел «Гражданская война» о боях во внутренних губерниях[2052].
Большевики оправдывали открытие военных действий против Каледина и УЦР необходимостью заключения мира. Ленин говорил, что «буржуазия», развязывая гражданскую войну и усиливая саботаж, срывала дело перемирия[2053]. О том же рассуждал и Н. В. Крыленко 15 декабря на съезде по демобилизации армии: благодаря усилиям советского правительства на фронте установилось спокойствие, но его противники, «объявив войну революции, тормозят великое дело мира и совершают поступки, которым нет названия на языке честных борцов»[2054]. Для легитимации внутреннего конфликта использовалось стремление к выходу из мировой войны.
24 декабря специальную статью по этому поводу опубликовали «Известия». Издание ВЦИК разъясняло то противоречие, на которое указывали критики большевиков: «Советская власть, прекратив войну на австро-германо-турецком фронте, разжигает братоубийственную войну на фронте внутреннем, посылая рабочих и солдат на Дон для усмирения». В статье указывалось, что внешняя война носила «империалистический характер», солдаты вынуждены были сражаться в интересах «своих классовых врагов», «буржуазии». На «внутреннем же фронте» войска воюют против подлинных своих противников — помещиков, капиталистов и прочих «контрреволюционных элементов». «Известия» убеждали:
Умирая в этой войне, рабочие и крестьяне России знают, что они складывают свои головы не во имя хищнических интересов международного империализма, не для порабощения других народов, а во имя победы революции, демократии, социализма.
Особенность внутренней войны заключалась в том, что ее вели рабочие и крестьяне добровольно, во имя своих «классовых интересов»[2055].
Высказывалось и мнение о том, что бои внутри страны негативно скажутся на переговорах с Германией. «День» писал, что большевики оказались в зависимости от воли Германского штаба: «Стремление сохранить свободу действий на внутреннем фронте толкнет ее (советскую власть. — Авт.) неминуемо в кабалу немецких политиков»[2056]. Ю. О. Мартов в частном письме отмечал, что «гражданская война и распад страны» сделали позицию большевиков на переговорах с немцами «совершенно беспомощной», заставляя их торопиться с заключением мира[2057]. Это мнение разделял и консультант советской делегации в Брест-Литовске М. П. Павлович. В беседе с корреспондентами он указал, что гражданская война «страшно мешает успеху переговоров и ослабляет позицию революционной демократии»[2058]. О том же фактически говорил и Л. Д. Троцкий, глава делегации во время второго раунда переговоров. Выступая на III съезде Советов, он заявил, что австро-германская делегация решилась диктовать свои требования, зная, что фронт ослаблен, а внутри России идет гражданская война[2059].
Когда 15 декабря выяснилось, что требования и предложения Центральных держав далеки от представления о справедливом мире, возникла угроза возобновления боевых действий на фронте[2060]. После обсуждения этого вопроса в СНК 18–19 декабря было решено усилить агитацию против «германского экспансионизма», затягивать переговоры, активизировать усилия по восстановлению боеспособности армии и начать пропагандистскую кампанию, призванную продемонстрировать необходимость «революционной войны» против Германии[2061].
31 декабря в «Правде» появилась статья Н. И. Бухарина, утверждавшего, что при любом исходе мирных переговоров война перестанет быть конфликтом между нациями. Она может возобновиться только как гражданская война, как борьба между классами, и в таком случае она приобретет совершенно иной характер «не только по своей сущности, но и по методам своего ведения»[2062]. Эти тезисы Бухарин развил позже в ходе партийных дискуссий по вопросу о заключении мира. Схожие идеи в начале января высказывал и Е. А. Преображенский, опубликовавший в «Правде» статью «Гражданская война и война внешняя». Он полагал, что для большевиков внешний и внутренний фронты — это единая война — война классов, в каждом случае ведется борьба с врагами Октябрьского переворота[2063].
К этому времени, однако, Ленин окончательно пришел к выводу о необходимости заключения мира с Германией на любых условиях. Свои взгляды он изложил в «Тезисах по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира», озвученных им 8 января 1918 года на совещании ЦК партии с большевиками-делегатами III съезда Советов. Главным аргументом Ленина в пользу заключения немедленного мира была продолжающаяся гражданская война. Лидер партии не сомневался, что «советской власти обеспечена победа в этой войне, но неизбежно пройдет еще некоторое время, неизбежно потребуется немалое напряжение сил, неизбежен известный период острой разрухи и хаоса, связанных со всякой войной, а с гражданской войной в особенности, пока сопротивление буржуазии будет подавлено». Сопротивление противников советской власти подталкивало Ленина к выводу, что необходим промежуток времени, не менее нескольких месяцев, чтобы использовать «развязанные руки для победы над буржуазией сначала в своей собственной стране»[2064]. В этой логике мир на внешнем фронте был необходим для победы во внутреннем конфликте. Совещание, однако, не поддержало Ленина и высказалось за «революционную войну»[2065].
На заседании ЦК 11 января Ленин вновь попытался привлечь на свою сторону партийное руководство. Он утверждал, что правительству необходимо время для проведения в жизнь социальных реформ, упрочения своей власти, нужны «свободные обе руки», чтобы «додушить буржуазию». По его мнению, сторонники «революционной войны» безосновательно считали, что, начав ее, советские власти «будут находиться в гражданской войне с германским империализмом» и тем самым пробудят в Германии революцию. Ленин полагал, что немецкая революция еще не созрела, в то время как внешняя война погубит социалистическую республику в России[2066].
Сторонники революционной войны, или «левые коммунисты», как их стали позже называть, смотрели на революцию в России как на лишь один из участков «общего фронта борьбы классов». Соответственно, большевики, действуя в интересах революционного движения в Германии и Австро-Венгрии, не должны подписывать мир[2067]. Впрочем, на заседании 11 января «левые коммунисты» поддержали предложение «войны не вести, мира не подписывать». Ленинская позиция была вновь отвергнута, но одновременно было решено воздержаться и от призывов к «революционной войне»[2068].
Впрочем, уже 15 января «левые коммунисты» потребовали от ЦК созыва партийной конференции для обсуждения вопроса о мире[2069]. 18 января сторонники революционной войны в Петербургском комитете партии сформулировали свои тезисы против заключения аннексионистского мира. Проект тезисов был подготовлен одним из лидеров «левых коммунистов» Н. И. Бухариным. Среди прочего в них говорилось и о том, что Октябрьская революция изменила характер внешней войны: она из «империалистической» превратилась в «гражданскую войну против международного капитала»[2070].
В те же дни тезис о начале мировой гражданской войны, борьбы «международного пролетариата» против «буржуазии» появился в «Правде» и «Известиях». В их статьях призыву «Долой гражданскую войну!» противопоставлялся лозунг «Да здравствует гражданская война!»[2071]. Выдвигавшийся и ранее лозунг (см. главу 2) приобрел теперь новый смысл. Такое расширительное значение гражданской войны должно было легитимизировать возможное возобновление боевых действий против Германии и ее союзников среди сторонников советской власти.
27 января советская и австро-германская делегации констатировали, что мирные переговоры зашли в тупик. На следующий день Троцкий передал представителям Центральных держав заявление, что Россия отказывается принять предложенные условия, и объявил о выходе из войны. 16 февраля германское командование официально уведомило о возобновлении состояния войны между Россией и Германией через два дня[2072].
Перед лицом возвращения к военным действиям в либеральной прессе появились призывы забыть внутренние распри и провозгласить гражданский мир между классами[2073]. «Наш век» писал, что справиться с угрозой могла лишь «единая общепризнанная власть» при установлении «внутреннего мира в стране»[2074]. Для продолжения внешней войны, по словам кадетской газеты, нынешним властям следует побуждать к «гражданскому миру»[2075]. Редакция «Известий» считала, что такой «патриотизм буржуазии» может лишь втянуть население в «братоубийственную войну»[2076]. Советская газета выступала против гражданского мира, видя в нем попытку отвлечь пролетариат от внутренней классовой борьбы.
18 февраля 1918 года австро-германские войска начали наступление на Восточном фронте. Некоторые видные большевики и в этих условиях продолжали вести агитацию в русле идеи мировой гражданской войны. Уже на следующий день «Известия» вышли со статьей, где возобновление боевых действий со стороны Германии называлось не национальной войной, а классовой борьбой, карательной экспедицией и гражданской войной[2077]. «Известия» и позже писали о том, что война перестала быть «империалистической» и превратилась в войну классовую[2078]. «Правда» сообщала о формировании отрядов «для борьбы с ярмом немецкой калединщины»[2079]. В этом обороте в отношении противника использовалось слово из языка внутреннего конфликта, синоним контрреволюции.
20 февраля на рассмотрение СНК было представлено воззвание к населению по поводу переживаемых событий. Его авторы ставили в один ряд эпизоды «войны в тылу»: «украинскую смуту, калединский мятеж, дутовское восстание, польский бунт, бунты астраханский, сибирский», войну с Румынией, «финляндскую войну против финляндской буржуазии» — с наступлением Германии: «немецкие капиталисты и помещики», видя успехи советской власти в борьбе «со своей буржуазией», двинули на Россию свои войска. «Началась мировая гражданская война», — заявлял автор данного текста[2080]. Это воззвание, однако, не было принято.
В приказе Верховного главнокомандующего Н. В. Крыленко напрямую говорилось, что для защиты Советской России требовалось применить тактику гражданской войны. Требовалось выдвинуть навстречу наступающей армии небольшие отряды, которые «за каждый город и за каждое село, и за каждую улицу, и каждый дом в городах подымут бой, наш отчаянный бой гражданской войны». По его мнению, такие «революционные отряды гражданской войны» могли сдержать немецкое наступление[2081]. Такая оценка вооруженного противостояния нашла отражение и в практических мероприятиях. В прессе было объявлено, что в Могилеве был создан Верховный военный совет, получивший всю полноту власти по ведению «партизанской гражданской войны против контрреволюционных, немецких войск и своей буржуазии»[2082].
Большевики обсуждали болезненную тему мирного соглашения с Центральными державами. В центре дискуссий был и вопрос о том, можно ли теперь считать войну с Германией войной гражданской. На заседании ЦК 18 февраля Бухарин заявил, что партия вновь недооценила «социальные силы революции», как это было и накануне Октябрьского переворота. Он надеялся на повторение успехов внутренней борьбы, воюя с внешним врагом[2083]. Ленин ему возражал: «Сравнивать с гражданской войной нельзя. На революционную войну мужик не пойдет — и сбросит всякого, кто открыто это скажет»[2084].
22 февраля группа членов ЦК, «левых коммунистов», выступила с совместным заявлением о том, что «после захвата власти, после полного разгрома последних оплотов буржуазии перед пролетариатом с неизбежностью встает задача развития гражданской войны в международном масштабе». Отказ от нее авторы заявления считали самоубийством. Они определенно выступили против интерпретации войны с Германией как «внешней войны»:
Мы с презрением отвергаем нападки на Советскую власть со стороны тех соглашательских элементов, для которых борьба с германскими империалистами лишь предлог для установления гражданского мира и которые вместо гражданской войны с международной буржуазией хотят вести национальную войну с Германией на основе единения классов и союза с англо-французской коалицией[2085].
«Левые коммунисты» были за войну с Германией, отвергая при этом помощь Антанты. В критике такого подхода объединились Ленин и Троцкий, зачастую спорившие по иным вопросам.
На заседании ЦК 23 февраля Ленин назвал тезис о международной гражданской войне издевкой. Он указывал, что гражданская война идет только в России, но ее нет в Германии[2086]. Сталин тоже возражал против утверждения, что с Германией идет не национальная, а гражданская война[2087].
Между тем в поддержку тезиса о том, что прежняя война превратилась в мировую гражданскую войну, в конце февраля выступили некоторые региональные организации большевиков[2088]. Как следует из этих заявлений, а также дискуссии на VII съезде партии, концепция мировой гражданской войны шире идеи революционной войны (так часто позиция «левых коммунистов» и левых эсеров называется в историографии)[2089]. «Левые коммунисты» исходили из того, что революционный кризис в Западной Европе вполне назрел и заключение мира нанесет удар международному движению рабочих[2090]. В некотором смысле этот тезис развивал идею превращения «империалистической войны в гражданскую».
Вопреки утверждениям, встречающимся в историографии, концепция международной гражданской войны отличалась и от позиции левых эсеров[2091]. Партнеры большевиков по коалиции сформулировали свою тактику восстания, повстанческой борьбы на оккупированной территории[2092]. И «левые коммунисты», и левые эсеры исходили из необходимости вести войну «на два фронта»: против иностранной и отечественной «буржуазии», считая, что вместо государственной войны требовалось вести классовую борьбу, исключающую гражданский мир[2093]. Однако концепция «левых коммунистов» исходила из роста протестного движения в Германии и Австро-Венгрии: только посредством революции, которая охватит эти страны, будут созданы условия для мировой пролетарской революции.
К началу марта «Правда» чаще стала публиковать авторов, выступавших за «мирную передышку» в противостоянии с Германией и ее союзниками. Ее обосновывали тем, что советской власти необходимо время, чтобы укрепиться и подготовиться к новым битвам со своими врагами[2094]. Как правило, при этом подразумевалось возобновление борьбы с Германией и «мировым империализмом», но звучала и мысль о приоритете внутренней войны: «…получив хотя бы кратковременную передышку на внешнем фронте, советская власть сконцентрирует все свои силы на фронте внутреннем»[2095]. Мир с Центральными державами был нужен, чтобы победить во внутреннем конфликте.
Возобладала ленинская идея заключения мира на любых условиях; российская делегация прибыла в Брест-Литовск 1 марта, и через два дня договор был подписан.
Взаимосвязь внешней и внутренней войны становится ключевым элементом не только для осмысления событий, но и для их политической интерпретации. В первые месяцы после Октябрьского переворота большевики продвигали идею о том, что контрреволюционные силы мешают заключению мира с внешними врагами, поэтому внутренняя война с «контрреволюцией» рассматривалась как средство достижения мира на внешних фронтах. Большевики оправдывали подавление своих оппонентов тем, что без стабилизации внутри страны невозможно заключить мир.
В ходе мирных переговоров, однако, риторика большевиков начала меняться. Ленин и его сторонники считали, что заключение мира с Германией станет «передышкой», необходимой для победы во внутренних конфликтах.
Н. И. Бухарин и его единомышленники, напротив, были уверены, что заключение мира с Германией помешает развитию мировой гражданской войны. Они полагали, что продолжение внешней войны, даже с риском поражения России, стимулирует международную революцию и ускорит крах капиталистических режимов в других странах. Концепция мировой гражданской войны рассматривала внутренний и внешний фронты как неразрывно связанные. Для Бухарина победа в гражданской войне в России не могла быть полной без поддержки международной революции.
Позиция Ленина победила, был заключен Брест-Литовский мир, что позволило большевикам временно сосредоточиться на внутреннем фронте.
Понятие гражданской войны стало центральным элементом политического дискурса в период с ноября 1917 по март 1918 года. Возникали и обострялись конфликты; в этих условиях различные политические силы использовали термин гражданская война для объяснения своих действий, дискредитации противников, легитимации своей политики и для мобилизации своих сторонников.
Для большевиков гражданская война стала оправданием укрепления своей власти и подавления оппозиции. Они утверждали, что разжигание гражданской войны их противниками угрожало революции. При этом партия Ленина заявляла, что жесткие меры, включая террор, необходимы для победы в этом конфликте. В таком контексте гражданская война стала элементом идеологической борьбы и риторическим инструментом для обоснования самых крайних политических шагов.
Оппоненты большевиков, включая умеренных социалистов, прибегали к теме прекращения гражданской войны для легитимации своей борьбы за возвращение к «нормальному» политическому процессу. Борьба за власть и определение ее легитимности проходили под знаменем прекращения или, наоборот, ведения гражданской войны.
Понятие гражданская война эксплуатировалось всеми сторонами для определения политики практически по любому ключевому вопросу. Оно стало инструментом политической борьбы, способом оправдания действий, которые иначе могли бы показаться чрезмерными или незаконными, а также средством мобилизации общественности. Этот дискурс позволил участникам конфликта представлять свои интересы как единственно верные в условиях братской бойни, в которой, как утверждали все стороны, решалась судьба революции и страны.