18 ноября «Новая жизнь» успокоительно писала: «Гражданская война, видимо, закончилась на всем пространстве страны…»[1687] К этому времени в одних регионах власть перешла от органов Временного правительства к Советам, в других — к иным формам самоорганизации. Кажущееся успокоение оказалось непродолжительным, оптимизм газеты интернационалистов был преждевременным. В тот же день, 18 ноября, стало известно о начале похода советского отряда против Ставки, а вскоре начались боевые действия войск Совета народных комиссаров против Области Войска Донского. Это был первый случай организации широкомасштабной военной операции, связанной с попытками большевистского правительства установить контроль над всей территорией страны. Затем возникли новые фронты внутреннего конфликта.

Еще до Октябрьского переворота казачество, в особенности казачество Юга России, вызывало особую тревогу у социалистов. Важную роль в этом играл и образ казака, до революции служившего символом «реакции», «царской нагайки», а впоследствии сохранявшего ореол силы «порядка» из-за применения казачьих сотен для поддержки полиции. Неудивительно, что казачество стойко ассоциировалось с «контрреволюцией» (в положительном или отрицательном ключе)[1688]. Атаман Донского казачьего войска А. М. Каледин стал живым воплощением «врага революции», поскольку призвал распустить Советы и комитеты на Государственном совещании в августе 1917 года. За этим вскоре последовали обвинение в участии в корниловском выступлении и отказ Войскового круга подчиниться приказу Временного правительства об отправке генерала в Ставку для расследования его действий[1689]. После корниловского выступления «генеральско-казачья Вандея» в политическом воображении не одних только радикальных социалистов локализовалась на Дону[1690].

Накануне Октября особую тревогу вызывали события в Донецком бассейне. В конце сентября в затяжной конфликт шахтеров и шахтовладельцев включилось Войсковое правительство Донской области, отправившее казачьи части в угледобывающие районы для «водворения порядка»[1691]. В регионе начались забастовки, а казаки инициировали роспуск Красной гвардии и Макеевского Совета[1692]. Ситуацию схожим образом оценивали и те социалисты, которые сохраняли разногласия по другим вопросам. Интернационалист Ю. О. Мартов и революционный оборонец М. И. Либер — представители противостоящих друг другу фракций меньшевиков — высказывались против использования казаков в конфликте, ибо это только провоцировало новые забастовки[1693]. «Рабочая газета» отмечала, что и шахтеры, и казаки накапливали оружие, предполагая, что регион в скором времени станет «ареной гражданской войны»[1694].

Не меньше внимания привлекал проект «Кубанской республики», провозглашенной Войсковой радой Кубанского казачьего войска в начале октября. Согласно этому плану Кубань должна была войти в состав России на федеративных началах[1695]. Комиссар Временного правительства в регионе Н. С. Долгополов заявил, что Войсковая рада тем самым узурпирует права Учредительного собрания, а «казаки своими действиями вызывают пожар гражданской войны»[1696]. Цитируя эту оценку Долгополова, «День» назвал кубанских казачьих лидеров виновниками гражданской войны — наряду с большевиками.

В. А. Базаров в «Новой жизни» усматривал в событиях на Кубани образование «юго-восточного фронта», то есть говорил о возможности вооруженного конфликта между Кубанской республикой и центральной властью. При этом Кубанская республика была, по мысли этого автора, опаснее германского завоевания: в то время как Германия претендовала лишь на некоторые пограничные области, казаки потребуют «аннексию всего государства Российского». Он предупреждал также, что даже поражение на внешнем фронте «не поставило бы всероссийскую власть в такое беспомощное положение, как отторжение Донецкого бассейна нашим юго-восточным соседом»[1697].

Различные политические силы стремились использовать тревожные вести о конфликтах на Юге, действительные или мнимые, для политической мобилизации, создавая образы врагов. Наиболее энергично негативные образы Каледина и казаков использовали большевики. Мобилизацию своих сторонников в пользу созыва Всероссийского съезда Советов[1698], дискредитацию планов эвакуации правительства в Москву[1699] и вывода войск Петроградского гарнизона[1700] большевики проводили путем агитационной контаминации имен А. М. Каледина, М. В. Родзянко, Дж. Бьюкенена, М. В. Алексеева, В. М. Пуришкевича и других политиков и военачальников, олицетворявших враждебные классы и общественные группы: казачество, отечественную и мировую буржуазию, генералитет, помещиков. Классовые враги, в интерпретации большевиков, готовили «вторую корниловщину» под руководством «корниловца» Каледина[1701].

Особый резонанс имели известия о том, что А. М. Каледин не признал Октябрьский переворот. Уже 26 октября в соответствии с приказом атамана Донское правительство взяло на себя всю власть в крае; это обосновывалось необходимостью «охранить область от противозаконных выступлений» и желанием спасти «родной край от анархии»[1702]. Многие ожидали, что Каледин после такого заявления начнет поход на Петроград. Газеты сообщали о занятии Калединым Юга России, о наступлении на Харьков, Киев, Воронеж; молва сообщала о взятии донскими казаками Орла, Тамбова и их приближении к Саратову[1703]. В дни октябрьских боев ходили слухи о движении Каледина на Москву и даже о взятии города[1704]. В Москве же, напротив, говорили об усмирении Октябрьского переворота казаками и назначении Каледина министром общероссийского правительства[1705]. Поговаривали даже о казни Троцкого и Керенского[1706].

Как уже было показано в главе 6, угрозу со стороны донского атамана часто вспоминали во время переговоров при Викжеле. Для одних это был повод активнее добиваться соглашения социалистов разного толка, для других — аргумент для того, чтобы прервать совещания и готовиться к масштабному конфликту. В период борьбы с войсками Временного правительства большевики и их союзники активно использовали образ ненавистного многим социалистам донского атамана для дискредитации противников. Они даже утверждали, что Керенский и Каледин (к которым иногда добавлялся Корнилов) вместе наступали на Петроград[1707]. Таким образом, калединская угроза играла роль фактора мобилизации в поддержку военных усилий ВРК. Требование Комитета спасения, чтобы войска ВРК сложили оружие, Л. Б. Каменев назвал «сдачей на милость Керенскому и Савинкову, Корнилову и Каледину»[1708]. Большевики в газетах «Известия» и «Правда» изображали своих противников из числа меньшевиков-оборонцев и правых эсеров сторонниками Каледина и «калединщины» и в последующие дни[1709]. На заседаниях большевистского ЦК Ленин использовал этот довод для разрыва переговоров с умеренными социалистами:

Ясно, что Викжель стоит на стороне Калединых и Корниловых. Колебаться нельзя. За нами большинство рабочих и крестьян, и армии. Здесь никто не доказал, что низы против нас; либо с агентами Каледина, либо с низами[1710].

Умеренные социалисты, в свою очередь, представляли большевиков как силу, прокладывающую дорогу контрреволюции («калединщине», «новой корниловщине»). Меньшевики возвращались к мысли о том, что подрыв единства демократии по вине большевиков готовит торжество контрреволюции: «После теперешнего переворота придет калединовщина. Она уже идет, эта контрреволюция, и тяжелая поступь ее слышна даже сквозь шум большевистских насилий»[1711]. Спасти страну от «генерала на белом коне», приход которого эсеры и меньшевики ожидали после падения «диктатуры» Ленина и Троцкого, могло, по мнению правого крыла умеренных социалистов, только создание социалистического правительства без участия большевиков[1712].

Угрозу со стороны Каледина эксплуатировали и сторонники соглашения всех социалистов о создании правительства[1713]. Некоторые представители эсеров и меньшевиков, делегированные для переговоров при Викжеле, считали главной опасностью Каледина, а общая опасность должна была подтолкнуть стороны навстречу друг другу[1714]. Лидер левых эсеров Б. Д. Камков призывал «демократию» к соглашению, считая, что в противном случае из гражданской войны победителем выйдет Каледин[1715]. За объединение всех социалистов для совместного противодействия Каледину выступали «Новая жизнь» и газета меньшевиков-интернационалистов «Искра»[1716]. Здесь оппоненты действительно находили точки соприкосновения. Так, на заседании Петроградского Совета 31 октября Г. Е. Зиновьев сообщил, что на переговорах, организованных Викжелем, все социалистические партии согласились «немедленно двинуть войска на борьбу с Калединым»[1717].

«Известия» с тревогой писали, что на Дон со всей страны стекаются представители «контрреволюционной буржуазии». Это дало повод называть эту область «русской Вандеей»[1718]. Во второй половине ноября «Правда» и «Известия» утверждали, что «верхи казачества» открыто держат курс на гражданскую войну[1719]. С этим во многом были согласны и противостоявшие большевикам умеренные социалисты.

Таким образом, «русская Вандея» по мере развития событий обретала зримое воплощение в надеждах и страхах оппозиционных друг другу партий и групп, а Каледин, наряду с генералом Корниловым, заслужил репутацию лидера контрреволюционеров. Концентрация же противников большевиков на Юге, действия казаков на Донбассе, бои в Ростове-на-Дону, а вскоре и крупномасштабный конфликт в Украине свидетельствовали о распаде страны, убеждая современников в том, что столкновение Центра и Юга, будь то «гражданская война» или «война с контрреволюцией», не за горами.

Силы, стремившиеся сопротивляться большевикам с оружием в руках, смотрели на Дон как на оплот стабильности, высоко оценивая «контрреволюционный» потенциал казаков. Генерал М. В. Алексеев, выбравший местом формирования будущей Добровольческой армии Новочеркасск, считал большим его преимуществом отсутствие «анархии», «даже резко выраженной классовой борьбы», делая, впрочем, исключение для Донбасса[1720]. Он был не одинок в своей ставке на казачьи области как на консервативный регион, обладающий серьезной военной силой, с которого начнется «освобождение России»[1721]. Дон называли центром воссоздания государственности, откуда будет положено начало собиранию «русской земли», подобно Московскому княжеству эпохи Ивана Калиты[1722]. Новочеркасск уподобляли и Нижнему Новгороду во времена Смуты[1723].

Такие образы соответствовали и саморепрезентации области Войска Донского. Газета Войскового правительства «Вольный Дон» регулярно печатала статьи, доказывающие, что казаки стремятся поддержать внутренний мир в стране, в то время как большевики вызывали гражданскую войну[1724].

Реагируя на назревающее противостояние между Петроградом и Новочеркасском, сатирический журнал «Будильник» опубликовал на своей обложке карикатуру Д. Моора (Д. С. Орлова) «На двух полюсах», на которой были изображены Ленин и Каледин. Подпись под рисунком гласила «Два казака пара»; именно эти политические деятели персонифицировали разворачивающуюся борьбу. Оба одинаково негативно воспринимались «демократической» интеллигенцией, казачий атаман для нее оказывался ничем не лучше лидера большевиков[1725].

Впрочем, в действительности сам А. М. Каледин не торопился участвовать во внутреннем конфликте и не спешил посылать свои войска в Центральную Россию[1726]. 3 ноября на совещании представителей казачьих войск Юга России большинство высказалось против возможности «похода на Россию» в сложившихся условиях[1727]. Подводя итоги этого совещания, Каледин прямо заявил: «Мы — должны отказаться в данный момент от широкой государственной задачи, от спасения гибнущей России, хотя это и тяжело. Обстановка изменилась: мы не можем помочь в борьбе с большевизмом»[1728]. О решении «не вмешиваться в начавшуюся гражданскую войну» представители Совета Союза казачьих войск поставили в известность петроградские власти 7 ноября[1729].

Тем не менее местные социалисты расценивали объявление Донского войскового правительства высшей властью в крае и введение 2 ноября Калединым военного положения в ряде городов как свидетельство того, что власть в области захватывают казаки. 5 ноября в Ростове-на-Дону была созвана областная конференция Советов рабочих, солдатских, казачьих и крестьянских депутатов, профсоюзов, рудничных и фабрично-заводских комитетов. Участники конференции, на которой были представлены все социалистические партии, приняли резолюцию, где подчеркнули, что Донская область превращается в «центр для организации контрреволюционных сил России, долженствующих обрушиться в гражданской войне на революционную демократию»[1730]. Объединившиеся против А. М. Каледина социалисты разных оттенков образовали 15 ноября Военно-революционный комитет объединенной демократии, предложив населению не исполнять распоряжения Войскового правительства[1731]. Тот единый фронт социалистов, о котором долго и безуспешно спорили в Петрограде, на какое-то время сложился на Дону.

К этому времени стало известно, что СНК готовит поход против Дона. Войсковое правительство поспешило отправить 24 ноября в Петроград телеграмму, уверяя, что казачество не покушается на внутренние порядки российских губерний и протестуя против «насилия, грозящего вовлечь край порядка и законности в ужасы гражданской войны»[1732]. На следующий день в Смольный прибыла делегация Совета Союза казачьих войск с требованием отменить посылку эшелонов с войсками на Дон, убеждая, что «казачество не желает распространять свое влияние за пределы Дона»[1733].

В тот же день, 25 ноября, на заседании СНК Ленин сделал доклад о посещении его представителями Совета Союза казачьих войск. Правительство приняло воззвание к «трудовым казакам», предложенное Л. Д. Троцким[1734]. СНК не отказался от планов похода против Каледина, но теперь он стремился внести раскол в среду казачества. В воззвании разъяснялось, что казаков обманывают и «натравливают на остальной народ», что Советы не желают отобрать у них землю. Напротив, они хотят освободить казачество от войсковых атаманов, стоящих «за интересы богачей» и готовых «утопить Россию в крови, только бы отстоять земли за помещиками». Казаков убеждали, что враг у Советов с донцами общий: «помещики, капиталисты, корниловцы-офицеры, буржуазные газетчики». СНК заявлял: «Наши революционные войска двинулись на Дон и на Урал, чтобы положить конец преступному восстанию против народа. Начальникам революционных войск отдан приказ: ни в какие переговоры с мятежными генералами не входить, действовать решительно и беспощадно». Вместе с тем народные комиссары призывали казаков прекратить пролитие «братской крови», объявляя атаманов разных казачьих областей А. М. Каледина, А. И. Дутова, М. А. Караулова, а также Л. Г. Корнилова «врагами народа, изменниками и предателями»[1735].

Еще до прибытия войск ВРК из Центральной России в Донской области произошел крупный конфликт, который немедленно был назван «гражданской войной»[1736]. Речь идет о борьбе в Ростове-на-Дону, начавшейся после появления в порту 24 ноября нескольких кораблей Черноморского флота. Матросы прибыли по инициативе севастопольского Общечерноморского съезда и по просьбе ростовских рабочих, для помощи в борьбе с казаками[1737].

Несмотря на обострение ситуации, стороны на протяжении первых дней конфликта заявляли о своем желании содействовать его мирному разрешению и предотвращению «пролития братской крови»[1738]. Когда же раздались первые выстрелы, они обвинили друг друга в начале «гражданской войны»[1739]. В то же время 28 ноября Ростовская и Нахичеванская думы, местные социал-демократы и эсеры, Совет крестьянских депутатов и Совет профсоюзов, покинувшие ВРК объединенной демократии, объявили виновными обе стороны, призывая солдат и рабочих не втягиваться в конфликт. Их воззвание заканчивалось словами: «Долой гражданскую войну! Долой братоубийственную бойню! Долой всех тех, кто втравливает вас в пролитие братской крови!»[1740] В городе развернулись кровопролитные бои, в которых, по признанию сторон, казаки и солдаты местных запасных полков действительно отказались принять участие[1741]. Борьба велась в основном красногвардейцами и матросами, с одной стороны, и подразделениями будущей Добровольческой армии — с другой.

Вооруженная борьба в Ростове-на-Дону еще более обеспокоила советское правительство. 28 ноября Л. Д. Троцкий сделал доклад на заседании СНК, связав воедино «контрреволюционное движение в Петрограде»[1742], установление на Дону власти Каледина, а в Оренбурге — Дутова, отмечая «открытую связь кадетов с врагами народа — калединцами». Народный комиссар назвал ситуацию «открытой гражданской войной»[1743]. Более подробно эти тезисы были раскрыты в принятом народными комиссарами воззвании «Ко всем трудящимся и эксплуатируемым». Корнилов, Каледин и Дутов обвинялись в том, что они «подняли знамя гражданской войны против Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов». Со ссылкой на слова главы Донского правительства М. П. Богаевского заявлялось, что это восстание начато «по прямому требованию кадетской партии». В документе констатировалось, что «прямая гражданская война открыта по инициативе и под руководством кадетской партии». СНК пообещал «не слагать оружия в борьбе против кадетской партии и ее калединских войск». «Политические вожди контрреволюционной гражданской войны будут арестованы. Буржуазный мятеж будет подавлен, чего бы это ни стоило», — уверяли авторы воззвания[1744]. Сложно сказать, стали ли сведения о событиях на Дону и Урале лишь поводом для репрессий против партии Народной свободы или народные комиссары действительно полагали, что обнаружили прямую связь между политической оппозицией и казаками.

Так или иначе, партия кадетов была объявлена вне закона, а ВРК при Ставке Верховного главнокомандующего, ссылаясь на объявление Калединым «гражданской войны», призвал войсковые комитеты послать отряды на Дон для борьбы с ним[1745]. СНК санкционировал использование войск с фронта для внутренней борьбы.

Ростовская «Комиссия пяти», руководившая операциями против войск Каледина, использовала постановление СНК для мобилизации новых сторонников. Она обратилась к солдатам местного гарнизона, которые оставались пассивными, убеждая их бороться с «корниловцами, объявленными правительством вне закона, а не с трудовым казачеством». Тем не менее 2 декабря революционные отряды вынуждены были отступить из Ростова.

Газета Донского правительства критиковала миротворческую позицию, занятую умеренными социалистами в период боев в Ростове-на-Дону[1746]. «Ко мне в дом ломится насильник и убийца; и я защищаюсь, — писал сотрудник газеты, — а сосед мой вместо того, чтобы помочь мне в обороне, проповедует мне: положи оружие, не проливай братской крови, не защищайся, войди с насильником в соглашение». Он назвал эсеров и меньшевиков «предателями»: своими усилиями они лишь помогали большевикам[1747].

В то же время корреспондент умеренной либеральной газеты «Приазовский край» призывал сделать день «похорон жертв гражданской войны» днем примирения: «Поклянемся над этими могилами, что мы, оставшиеся в живых, искупим тяжкий позор нашей гражданской войны нашим великим примирением»[1748].

Если похороны в Ростове-на-Дону преподносились газетой как повод для взаимного примирения и прощения, то движение войск СНК из Центральной России на Дон оценивалось ею совсем иначе. В том же номере «Приазовского края» была опубликована статья, автор которой утверждал, что казачество не желало «братоубийственной войны», но ему был теперь брошен вызов; казаки же не будут действовать «путем уговаривания и увещевания»[1749].

По мере приближения советских войск донские газеты стремились мобилизовать население для отпора им; часто большевики описывались как предатели России и немецкие агенты. Местные издания писали, что сторонники Ленина развязали внутренний конфликт, дабы в интересах Германии обессилить страну[1750]. «Вольный Дон» заявил, что гражданская война нужна тем, кто «братается с немецкими генералами и капиталистами», тем, кто заинтересован в разорении «богатого и сильного Юга России»[1751]. Та же газета утверждала, что Германия вела войну с Доном в самом буквальном смысле, так как в войсках СНК якобы находились отряды немцев-военнопленных[1752]. В ход пошли «Документы Сиссона», «изобличающие» большевиков в прямом финансировании со стороны Германии[1753]. «Ростовская речь» считала их доказательством «организации Германией гражданской войны в России»[1754].

Схожим образом описывался вооруженный конфликт и в воззвании Добровольческой армии, официально созданной 27 декабря. Ее целью была названа организация военной силы, которую можно было бы противопоставить «надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию» и отразить нападение на Юг и Юго-Восток[1755]. Помимо указания на связь большевиков с Германией, в этом воззвании важен акцент на том, что война носит внешний характер.

Быстро переломить ситуацию в свою пользу не удалось ни той ни другой стороне, поэтому они попытались заручиться более широкой поддержкой местного населения. В середине декабря донские власти пошли на пересмотр принципов представительства в правительстве, включив туда и делегатов от «неказачьего» населения Донской области в равном количестве[1756]. В новое Объединенное правительство Дона вошли представители умеренных социалистов.

Новые власти в первой же своей декларации от 5 января 1918 года заявили о необходимости прекратить «гражданскую войну на территории Донской области путем мирных переговоров делегаций от объединенного правительства, состоящих из представителей казачьих и неказачьих частей, с большевистскими отрядами, вторгнувшимися в область и стоящими на ее границах»[1757]. С одной стороны, бои на Дону считались гражданской войной, которую следует прекратить мирным путем. С другой стороны, Объединенное донское правительство подчеркивало внешний характер вторжения. Двойственное отношение к природе конфликта давало ему возможность одновременно призывать к миру и продолжать использовать риторику сопротивления нападению на область извне, что, в свою очередь, позволяло сохранять поддержку различных слоев населения края.

Советские же отряды хотели получить помощь со стороны казаков, призывая их самостоятельно ликвидировать Донское правительство[1758]. Вскоре казачьи части стали требовать отставки властей, которые своими действиями втянули область в «братоубийственную войну»[1759]. 10 января в станице Каменской открылся съезд представителей фронтового казачества, собравшийся, чтобы «прекратить гражданскую войну». Был образован Донской военно-революционный комитет[1760]. Его председатель Ф. Г. Подтелков позже говорил:

Гражданскую же войну я понимаю только как войну одной части трудового народа против другой под влиянием злостной агитации. То же происходит сейчас, это, по-моему, не гражданская война, а борьба трудящегося народа с оружием в руках с теми, кто не желает добровольно расстаться с властью и капиталом, похищенным у трудового народа![1761]

Донской ВРК предъявил Донскому правительству претензии в том, что оно противопоставило Дон всей остальной России, приютило у себя «контрреволюционных» офицеров и «буржуазию», втянуло область в гражданскую войну. Он потребовал от правительства сложить полномочия. Одновременно представители некоторых казачьих частей, представленных на съезде, направили телеграммы советскому командованию с просьбой не вмешиваться в дела Донской области, отвергая вооруженную помощь извне[1762].

Такая интерпретация гражданской войны переводила вопрос о внутреннем конфликте на Дону в другую плоскость. Значительная часть казаков не собиралась участвовать в политическом конфликте между СНК и Донским правительством. Донской ВРК предлагал им решить вопрос без внешнего вмешательства, отстранив власти Области Войска Донского.

Войсковое правительство в ответе на ультиматум заявило, что «не желает гражданской войны» и стремится ликвидировать конфликт с СНК мирными средствами. Новочеркасск был готов на уступки Донскому ВРК и призывал вместе с ним участвовать в переговорах с советскими войсками: «Правительство полагает, что, если посторонние области отряды не будут идти в пределы области, гражданской войны и не будет, так как правительство только защищает Донской край, никаких наступательных действий не предпринимает». Иными словами, Войсковое правительство по крайней мере в этом документе понимало под гражданской войной вторжение советских войск в Донскую область, а не социальный или политический конфликт внутри региона. В то же время Донской ВРК видел в ней борьбу «трудового народа» против тех, кто удерживает власть. Несмотря на предложение переговоров, «Вольный Дон», официальное издание края, постоянно именовал Донской ВРК «каменскими большевиками», считая их предателями, и доказывал, что они подкуплены советским командованием для борьбы против генерала Каледина[1763].

16 января станица Каменская была взята войсками Каледина после боя, что было оценено как победа над «бандой мятежников»[1764]. Донской же ВРК расценил эти действия как «предательский обман» Донского правительства, поскольку перед началом переговоров оно заявляло, что «не допустит гражданской войны против трудового казачества»[1765]. В то же время, как мы видим, Донской ВРК мог восприниматься правительством как внешняя сила, против которой, возможно, допустимо было вести «гражданскую войну». Так или иначе, переговоры о предотвращении гражданской войны на Дону провалились, а вопрос о власти в области был решен в ходе вооруженной борьбы за крупные города: 28 января советскими войсками был взят Таганрог, 10 февраля — Ростов-на-Дону, а 12 февраля — столица Области Войска Донского Новочеркасск, где незадолго до этого атаман Каледин покончил с собой.

Ликвидация режима Каледина была необычайно важна для советского правительства. По крайней мере с августа 1917 года генерал олицетворял «контрреволюцию» как для большевиков и их союзников, так и для умеренных социалистов. Репутация казачества как «контрреволюционной силы» и образ «русской Вандеи» также предопределяли способы осмысления конфликта левыми силами. В противостоянии с Донским правительством, игравшим роль конвенциональной «контрреволюции», СНК мог иногда рассчитывать на поддержку и других социалистов. Это была уже не «гражданская война внутри демократии», полную или частичную вину за начало которой умеренные социалисты возлагали на большевиков. И действительно, по мере интенсификации конфликта советского правительства и сторонников Каледина меньшевики и эсеры если и не поддержали СНК открыто, то значительно приглушили его критику.

Укрепив свои позиции в Центральной России и выйдя из политической изоляции благодаря союзу с левыми эсерами, СНК поставил своей целью взять под свой контроль территории, которые были ему открыто враждебны. Казачьи «республики» были обвинены в мятеже и начале гражданской войны против советской власти. Это давало право Петрограду вмешаться в ситуацию там, где у местных Советов сил было недостаточно. Начало боев на Дону стало первым в череде крупных конфликтов, которые меняли представление современников о том, что собой представляет гражданская война. Это было противостояние центра и окраин, где центральная власть стремилась утвердить свой контроль над периферийными регионами, которые сопротивлялись установлению новой государственной системы.