Для большинства партий Октябрьский переворот, вне зависимости от его оценки, являлся политическим кризисом. Из дневников современников видно, что некоторые образованные люди воспринимали это событие как приход к власти отбросов общества, «черни», а самих большевиков часто считали фанатиками или беспринципными авантюристами[1620].

Широко распространились слухи о зверствах и насилии по отношению к защитникам Зимнего дворца и о разгроме бывшей царской резиденции[1621]. Новый взрыв негодования был связан с известиями о самосудах во время юнкерского восстания[1622]. Возмущение вызвали известия об обстреле Московского Кремля, разрушениях церквей во время боев в городе[1623]. Новости о разрушении культурного достояния рассматривались как свидетельство дикости и варварства. Для многих образованных людей они символизировали не только физическое разрушение, но и крах культурных и моральных основ общества[1624].

Некоторые авторы дневников больше всего опасались не политических столкновений самих по себе, а того, что те будут способствовать разгулу преступности[1625]. Такие настроения были, как мы помним, созвучны заявлениям разных политических сил, и ранее поднимавших тему погромов как неизбежного следствия гражданской войны. Даже орган ВЦИК первого созыва ожидал в ближайшие дни не только кровопролитий и гражданской войны, но и погромов[1626].

Относительное спокойствие и даже будничность произошедших событий удивляли современников. Столичный преподаватель С. П. Каблуков на следующий день после Октябрьского переворота не мог поверить в то, что в столице нет ни беспорядков, ни погромов, о которых накануне так много говорили и писали[1627].

Новые власти понимали, что за Октябрьским переворотом может последовать волна насилия, о которой предупреждали оппоненты большевиков. Борьба с преступностью и преодоление страхов, связанных с ней, приобретали политическое значение. По всей России пришедшие к власти Советы и ревкомы первым делом заявляли, что поведут самую решительную борьбу с грабителями, погромщиками, спекулянтами, торговцами спиртным[1628]. «Правда» отвергала обвинения и в насилии над юнкерами и ударницами, и в разгроме Зимнего дворца как ложь и провокацию[1629]. Главная газета большевиков отмечала, что, несмотря на все страхи «буржуазной печати», никаких погромов в столице не происходило: «громилы» попрятались, количество краж сократилось. Вместе с тем «Правда» утверждала, что беспорядки и разгромы готовили сторонники Керенского, поэтому призывала рабочих и солдат стоять «на страже революционного порядка!»[1630].

Правые большевики старались смягчить политические репрессии и снизить уровень насилия. На заседании ВЦИК 2 ноября Ю. М. Ларин потребовал отменить приказ командующего войсками ВРК М. А. Муравьева, призывавший расправляться «на месте самосудом» с офицерами, оказывавшими противодействие. Приказ был опубликован в этот день на первой полосе «Известий» без санкции ВЦИК и СНК. Для Ларина и его единомышленников из числа большевиков, а также для большинства левых эсеров поощрение самосудов было абсолютно неприемлемым. ВЦИК обратился к наркому внутренних дел А. И. Рыкову, чтобы он объявил недействительным приказ Муравьева, что и было сделано[1631].

С первых дней прихода к власти большевиков их противники обсуждали случаи самосудов и «зверств», действительных или преувеличенных, которые сопровождали события. Для их характеристики политики новых властей все чаще использовалось не только слово насилие, но и террор. «Дело народа», из номера в номер перечисляя шокирующие новости, утверждало, что большевики, захватившие власть силой, будут продолжать террор и репрессии, чтобы удержаться у власти. Такие прогнозы газета основывала на опыте Французской революции[1632].

«Рабочая газета» объясняла своим читателям, что соглашения с большевиками возможны лишь при непременном условии: они должны «ликвидировать систему политического террора и затягивания гражданской войны»[1633]. После окончания боевых действий между войсками Керенского и ВРК меньшевики указывали, что партия Ленина продолжает гражданскую войну против «демократии» с помощью обысков, арестов, закрытия газет и самосудов[1634].

В то же время «Знамя труда» и «Новая жизнь», не снимая ответственности за репрессии с большевиков, установивших однопартийную «диктатуру», доказывали, что их политическая изоляция способствовала применению ими террористических методов управления[1635]. В такой интерпретации отсутствие соглашения между социалистическими партиями вело к еще большему насилию и репрессиям.

Меньшевики-интернационалисты продолжали утверждать, что спасение страны от «гибельных последствий политики авантюр» заключается в формировании правительства, созданного всей «демократией». Только такое правительство, по их мнению, не станет «правительством гражданской войны», только оно откажется от террора и не будет преследовать сторонников другой партии[1636]. Ю. О. Мартов впоследствии заявлял, что террор стал первым результатом политики изоляции большевиков. Этим он объяснял и закрытие большевиками «буржуазных» и части социалистических газет, и аресты меньшевиков и эсеров, и призывы большевистских изданий и некоторых народных комиссаров к самосудам и погромам[1637].

2 ноября подал заявление о выходе из СНК нарком просвещения А. В. Луначарский. Свою отставку он мотивировал сведениями, поступающими из Москвы: тысячи жертв, ожесточенная «до звериной злобы» борьба и разрушение Кремля, Успенского собора и собора Василия Блаженного[1638]. Бои в Москве, в ходе которых применялась и тяжелая артиллерия, действительно были очень жестокими, однако слухи преувеличивали потери и разрушения. Отставка Луначарского не была принята СНК, и уже 4 ноября народный комиссар просвещения опубликовал обращение «Ко всем гражданам России!». Он пояснил, почему хотел выйти из правительства: «Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен»[1639].

Мирный настрой в некоторых случаях демонстрировал и Ленин. На заседании ВЦИК 4 ноября лидер большевиков доказывал, что его партия не хочет гражданской войны, что явно не соответствовало его прежним высказываниям. Ленин заявил, что войска ВРК проявляли выдержку и якобы открывали огонь только после того, как стрельбу начинал противник. Упомянул он и мягкие меры, которые были применены к П. Н. Краснову, подвергнутому лишь домашнему аресту[1640]. В тот же день Ленин говорил о репрессиях на заседании Петроградского Совета:

Нас упрекают, что мы арестовываем. Да, мы арестовываем, и сегодня мы арестовали директора Государственного банка. Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять[1641].

Ленин старался приуменьшить уровень насилия, он желал снять ответственность с большевиков за применение жестоких мер и подчеркнуть их стремление к мирному разрешению конфликтов. Вероятно, он стремился найти компромисс внутри своей партии и с другими политическими силами, чтобы укрепить легитимность нового правительства.

Окончание боевых действий против войск А. Ф. Керенского и противостояния в Москве пробудило надежды на то, что репрессии будут смягчены. В дни Октябрьского переворота было закрыто несколько газет, враждебно настроенных к большевикам[1642]. 27 октября СНК издал декрет, узаконивший ограничения свободы печати как временную меру, до тех пор пока не упрочится новый порядок. Согласно документу, закрытию подлежали издания, призывающие к неповиновению правительству, «сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов», призывающие к преступлениям уголовного характера[1643]. Расплывчатая формулировка давала возможность применять эти меры в отношении любых газет, несогласных с интерпретацией событий властями.

Отвечая на протесты против закрытия газет, «Известия» опубликовали статью «Гражданская война и военная цензура». В ней объяснялось, что введенные меры являются следствием войны, начатой против революции помещиками и капиталистами. Главная советская газета обещала, что даст свободу всем, кто борется с властью оружием критики. Однако «мятежникам, поднимающим вооруженную руку на органы народной воли» власть ответит с помощью насилия[1644].

К 3 ноября вооруженная борьба в Петрограде и Москве закончилась. Состоявшееся 4 ноября заседание ВЦИК почти целиком было посвящено обсуждению отмены декрета о закрытии «контрреволюционных» газет. Одним из аргументов защитников сохранения действия декрета было указание на то, что гражданская война, из-за которой была введена цензура, все еще не окончена. По мнению Л. Д. Троцкого, «требование устранения всех репрессий в момент гражданской войны означает требование прекращения гражданской войны». Он считал, что оно может исходить только от противников «пролетариата». Оратор доказывал, что начавшие гражданскую войну «сторонники Корнилова» до сих пор не предлагали заключить мир, а в условиях продолжающейся гражданской войны закрытие газет является законной мерой[1645]. Ленин тоже утверждал, что гражданская война не кончена: к Москве подступали «калединцы», к Петрограду — ударники. Он сказал, что раз гражданская война продолжается помимо воли большевиков, то нельзя прекращать преследование противника, не сложившего оружия[1646].

Левый эсер В. А. Карелин, защищая свободу печати, заявил, что должна быть прекращена и гражданская война[1647]. Его однопартиец Б. Ф. Малкин так сформулировал позицию своей фракции: «Мы не признаем критики оружием, но орудие критики должно быть предоставлено всякому в Свободной российской республике»[1648].

Большинство членов ВЦИК постановило оставить декрет в действии. В ответ левые эсеры огласили декларацию, назвав принятое решение проявлением «системы политического террора и разжигания гражданской войны»[1649].

Еще более резонансным стало заявление наркомов В. П. Ногина, А. И. Рыкова, В. Н. Милютина, И. А. Теодоровича о выходе из СНК. В отставку со своих постов подали и видные большевики: Д. Б. Рязанов, Н. И. Дербышев, Ю. М. Ларин, А. Г. Шляпников и другие. Они считали, что «чисто большевистское правительство» могло существовать только средствами политического террора, на этот путь уже вступил СНК, но они не желали ему следовать[1650]. В тот же день, как уже отмечалось, Каменев, Рыков, Милютин, Зиновьев и Ногин направили заявление о выходе из ЦК[1651].

Политический кризис повлиял на окончательное сворачивание переговоров при Викжеле. В ночь с 5 на 6 ноября на совещание не явились большевики и левые эсеры, заседания были перенесены на неопределенный срок, а Викжель известил, что соглашение было сорвано ВЦИК, который отказался прекратить политику террора. Железнодорожники выдвинули свои изначальные требования: немедленное прекращение гражданской войны и образование однородного социалистического правительства от народных социалистов до большевиков. К этим пунктам добавилось требование прекратить политический террор[1652].

Откликом на дискуссию во ВЦИК стала статья «Террор и гражданская война», вышедшая на следующий день в «Известиях». В ней утверждалось, что гражданская война не вызывается тактикой какой-либо партии, в том числе и большевиков. На определенной стадии революции классовая борьба неизбежно переходит в гражданскую войну. Причина ее лежит в нежелании буржуазии отказаться от своей экономической мощи и политического господства, в резком противоречии между ее интересами и интересами большинства народа. Автор ссылался на известный афоризм Клаузевица («Война — это продолжение политики иными средствами»), утверждая, что гражданская война является продолжением классовой борьбы, но уже не средствами пропаганды, а с применением силы. Поэтому требования прекращения террора казались автору странными; он доказывал, что террор кончится «сам собой», когда противники рабочих и крестьян сложат оружие. Автор статьи даже назвал террор самообороной. «„Прекращение террора“ подразумевает прекращение гражданской войны», — цитировал он Троцкого, развивая мысль последнего: «„Гражданская война“ и „террор“ <…> — синонимы». Врагами «трудящихся» объявлялись не только «буржуазия», но и социалисты, перешедшие на сторону «цензовиков»: «В гражданской войне невозможно быть нейтральным, нужно стать на ту или другую сторону»[1653].

В связи с обсуждением цензуры печати апология гражданской войны звучала и в других статьях «Известий». Газета заявляла, что в Советской России беспрепятственно выходили газеты правых социалистов, «сознательно провоцирующие гражданскую войну, сеющие смуту и панику среди населения заведомо ложными сведениями». Между тем гражданская война не кончилась, Каледин не сложил оружия, а против советской власти затевались заговоры. Насилие против «буржуазии», с учетом ее экономической силы, газета считала допустимым: гражданская война как раз и состоит в том, что противники используют друг против друга силу. Отказ же от применения репрессий был равнозначен капитуляции без борьбы[1654]. Оправдание насилия и террора против «буржуазии» и ее союзников как инструмента политической борьбы появилось на страницах большевистских газет[1655].

Резолюция ВЦИК спровоцировала обсуждение связи между гражданской войной и террором. В. А. Базаров в «Новой жизни» утверждал, что СНК применял исключительные террористические меры против многих групп населения, в том числе и против социалистов; любым противникам большевиков, по мере необходимости, объявлялась «гражданская война как к врагам революции»[1656]. В. А. Десницкий, также писавший для «Новой жизни», доказывал, что гражданская война и террор не закрепляют успехи социальной революции, а лишь приучают население к жестокости[1657].

«Рабочая газета» заявила: «…усиление террора и углубление гражданской войны — вот программа Ленина и Троцкого». Однако, по мнению главного меньшевистского издания, политика террора лишь ослабляла СНК: бывшие союзники и даже соратники отвернулись от Ленина, потому что стремились к миру и соглашению[1658]. Имелся в виду выход из правительства и из ЦК ряда видных большевиков.

Д. И. Заславский полагал, что и после окончания гражданской войны большевики не допустят свободы слова: «Путь Ленина — это террор»[1659]. А. Н. Потресов называл режим большевиков «штыкократией»[1660].

Уход из СНК наркомов, выступавших за соглашение с умеренными социалистами и осуждавших террор, усугубил обвинения большевиков в узурпации власти. В. А. Канторович считал, что «личная диктатура дуумвирата» Ленина и Троцкого, не имевшая никакой основы в обществе, может управлять только с помощью террора[1661]. Газета старого ВЦИК также утверждала, что теперь речь идет не о «диктатуре большинства над меньшинством», а о диктатуре «новых царей» Ленина и Троцкого или «самодержавии Ленина»[1662]. «Рабочая газета» иронизировала, что декреты правительства должны теперь начинаться словами: «Божьею милостью, мы, Ленин I и Троцкий I, цари Петроградские, герцоги Кшесинские, князья Смольные, Таврические и иных, объявляем всем нашим верноподданным…»[1663] Даже симпатизировавшая большевикам «Новая жизнь» писала, что из правительства ушли все, кроме «фанатиков», «доктринеров» и «авантюристов», а это чревато новыми «вспышками гражданской войны»[1664].

Отказ большевиков отменить введенные ими цензурные ограничения повлек обвинения в нежелании закончить гражданскую войну. Газета левых эсеров «Знамя труда» сетовала, что часть большевиков предпочла классовой борьбе методы гражданской войны (выше уже отмечалось, что некоторые левые эсеры противопоставляли эти два понятия). При этом газета левых эсеров отмечала, что главная вина за гражданскую войну лежала на «оборонцах» и их «соглашательской политике»[1665].

Видный эсер М. В. Вишняк в «Деле народа» назвал Л. Д. Троцкого апологетом «перманентной гражданской войны», задачей же «большевистской диктатуры» он считал насилие над всяким словом несогласных[1666]. Газета народных социалистов заявляла, что в стране царит произвол кучки «диктаторов», а формой правления является «хроническая гражданская война»[1667].

В эти дни «Известия» регулярно публиковали статьи, где чаще, чем раньше, использовалось понятие гражданская война. Это была ответная реакция на критику большевиков; ответственность за внутренний конфликт редакция советской газеты возлагала на оппонентов. Так, на призыв Комитета спасения родины и революции создавать провинциальные аналогичные комитеты «Известия» отозвались статьей «Кто разжигает гражданскую войну?». В ней говорилось: «Иначе говоря, спасители контрреволюции готовят гражданскую войну во всероссийском масштабе»[1668]. В срыве соглашения о формировании правительства и продолжении «ужасов гражданской войны» обвинялись умеренные социалисты, Комитет спасения родины и революции и все те, кто печатал призывы к свержению новых властей[1669]. «Известия» писали о продолжении гражданской войны, которой содействовали умеренные социалисты, а меры большевиков представлялись как вынужденные и ответные[1670].

Это было присуще и публикациям «Правды». Главная газета большевиков подводила итоги столкновений конца октября — начала ноября, признавая, что произошла гражданская война, в настоящий момент закончившаяся. Газета переадресовывала обвинения в организации заговора и авантюризме своим оппонентам. Гражданскую войну, длившуюся две недели, вызвали вооруженные действия, начатые Керенским, юнкерские заговоры, саботаж чиновников, «газетная травля» в эсеровской и меньшевистской прессе, «буржуазия и ее агенты», петроградский Комитет спасения и московский Комитет общественной безопасности[1671]. «Правда» доказывала, что силы, на словах выступавшие за окончание гражданской войны, в действительности ее провоцировали[1672].

Оппоненты большевиков, напротив, указывали, что гражданская война не окончилась с поражением Керенского. Газета ВЦИК первого созыва, после своего закрытия вышедшая под новым названием «Мира, хлеба, свободы!», несколько номеров подряд выходила с крупной надписью на первой странице: «Гражданская война продолжается». В статье, начинавшейся этими же словами, разъяснялось: продолжение внутреннего конфликта вызвано тем, что большевики сорвали достигнутое уже соглашение[1673]. Более того, издание защищало право «угнетенных» с оружием в руках бороться против «угнетателей». Редакция газеты считала, что раз страна «захвачена шайкой авантюристов», то социалисты оставляют за собой возможность новой революции, направленной против «узурпаторов». Газета заявляла, что гражданская война является частью программы большевиков. Автор статьи заключал:

Что же остается делать другим частям революционной демократии? Неужели подставлять свою спину под удары? Нет и нет. У нас есть еще право на восстание, на борьбу и если не на победу, то на смерть во имя революции[1674].

Б. Д. Камков на конференции военной организации левых эсеров высказал мнение, что только привлечение умеренных социалистов в правительство завершит гражданскую войну[1675]. В то же время и «Знамя труда», и «Новая жизнь» призывали правых социалистов отказаться от призывов к вооруженной борьбе с большевиками — призывов, провоцирующих гражданскую войну[1676].

Завершение правительственного кризиса многие связывали с изменением позиции Исполкома Совета крестьянских депутатов, отказавшегося от сотрудничества с большевиками. К 10 ноября по приглашению Исполкома в Петроград должны были съехаться делегаты от крестьянских Советов и армейских комитетов для обсуждения текущего момента[1677]. 11 ноября заседания начались, собравшиеся объявили себя Чрезвычайным съездом Советов крестьянских депутатов. «Новая жизнь» рассчитывала, что съезд закончится переизбранием Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, а левые эсеры, доминирующие на нем, станут сторонниками решительных мер для прекращения гражданской войны и примирения враждующих сторон[1678].

На заседаниях Чрезвычайного съезда среди прочего обсуждался вопрос о власти. Многие делегаты говорили о желании населения поскорее закончить гражданскую войну и начать необходимые реформы, спорили о формировании однородного социалистического правительства и пополнении ВЦИК делегатами от крестьянства[1679].

Резолюция о слиянии Советов была принята, и 15 ноября было объявлено о соглашении левых эсеров с большевиками, объединенными социал-демократами-интернационалистами, Викжелем и почтово-телеграфным союзом. Предполагалось, что организации выпустят совместную декларацию с предложением прекратить гражданскую войну[1680]. День первого заседания объединенного ВЦИК лидер левых эсеров А. М. Устинов предложил отметить «праздником прекращения гражданской войны»[1681]. Во время этого торжественного заседания он воскликнул: «Да здравствует конец гражданской войны! Да здравствует единство демократии!»[1682]

18 ноября «Знамя труда» сообщило, что теперь однопартийную политику Ленина и Троцкого сменит политика, представляющая «всю трудовую Россию». В этом, по мнению редакции газеты, заключалась основная ценность объединения Исполкомов, и «в этом залог прекращения гражданской войны»[1683]. «Новая жизнь» приветствовала приход левых эсеров во ВЦИК, утверждая, что это поведет «к прекращению безумной системы террора, провоцирующей новые вспышки гражданской войны»[1684]. В последующие дни между большевиками и левыми эсерами было достигнуто соглашение о создании двухпартийного правительства. Сами левые эсеры объясняли этот шаг необходимостью смягчить репрессии и прекратить гражданскую войну[1685].

Размытое определение понятия гражданская война породило дискуссии о том, что можно считать окончанием внутреннего конфликта. Ленин и его сторонники считали возможным применение насилия против своих противников, обосновывая его продолжающейся гражданской войной. Террор признавался ими продолжением борьбы на «внутреннем фронте» и способом самообороны советской власти. Их оппоненты, и даже ряд видных большевиков, указывали, что репрессии, ограничения свободы печати и «однопартийная диктатура» лишь усиливали внутренний конфликт и делали гражданскую войну «хронической». Перемирие и сотрудничество различных социалистических партий представлялось возможным условием завершения гражданской войны и перехода к реформам, однако отсутствие компромиссов вело к продолжению насилия и политических репрессий. Таким образом, окончание гражданской войны в период после Октябрьской революции чаще всего понималось как прекращение насилия и установление политической стабильности. В середине ноября многим казалось, что этого удалось достичь благодаря складыванию блока большевиков и левых эсеров.

* * *

Большинство участников политических дискуссий считало, что с 24–25 октября в стране шла гражданская война, которую связывали прежде всего с боевыми действиями между войсками Петроградского ВРК и сторонниками Временного правительства в столице и ее пригородах, а также с вооруженной борьбой в Москве. В изданиях социалистов конфликт описывался как противостояние внутри класса «трудящихся», как борьба внутри «демократии». Спасение от этого виделось в формировании коалиции социалистических партий. В то же время в большевистской пропаганде происходящее представлялось и как борьба революционеров с «буржуазией» и ее союзниками, к числу которых нередко могли относить и умеренных социалистов.

«Язык класса» был очень важен для социалистов разного толка: противоборствующие стороны стремились продемонстрировать, что они пользуются поддержкой «рабочего класса», «трудящихся», «трудовой демократии». Это проявлялось и в организации делегаций, и в кампаниях по посылке резолюций, и в пропаганде. Тот факт, что большевики опирались на поддержку немалой части промышленных рабочих, прежде всего в Петрограде, влиял на позицию многих социалистов, прежде всего на меньшевиков, которые не считали для себя возможным активно бороться с «пролетариатом» даже в том случае, если класс «ошибался».

Слово демократия, которое часто использовалось в дискуссиях о прекращении гражданской войны, также испытало воздействие «языка класса»: как правило, оно обозначало не политический строй, а социальные группы («трудовая демократия») либо общественные и политические организации, прежде всего социалистов разного толка. Начавшаяся гражданская война воспринималась многими социалистами как особенно трагический конфликт именно потому, что она была борьбой внутри «демократии». Иногда противостояние описывалось и как раскол «рабочего класса». Требование восстановления единства «демократии» звучало очень часто, и если для одних оно было тактическим ходом, то для других — важнейшей мировоззренческой установкой.

Такое понимание демократии не оставляло возможности для политического участия «буржуазии», что затрудняло и создание правительственных коалиций, и организацию единого антибольшевистского фронта: многие умеренные социалисты с опаской и неохотно вступали в блоки с «буржуазией». Исключение составляли правые социалисты — сторонники Г. В. Плеханова из группы «Единство», эсеры и меньшевики, сплотившиеся вокруг газет «Воля народа» и «День», народные социалисты. Они давно и последовательно выступали за коалицию с «буржуазией» и были непримиримыми противниками соглашения с большевиками. Однако эти группы, включавшие известных и влиятельных интеллектуалов, не обладали массовой поддержкой.

Вопрос об отношении к «буржуазии» был связан и с еще одной важной темой дискуссий о гражданской войне: на них влияли споры о третьей силе, о «контрреволюции», о «корниловцах» и «калединцах», которые окажутся в выигрыше от борьбы внутри «демократии». Эта опасность была, по-видимому, преувеличена; в это время «третья сила» в общегосударственном масштабе была еще плохо организована. Тем не менее декларируемые страхи отражали определенные настроения. Во всяком случае, ненависть к Керенскому и «керенщине» была столь велика, что даже некоторые противники большевиков не видели большой разницы между главой Временного правительства и Корниловым; это влияло на действия ключевых политических акторов.

Страх перед «третьей силой» порой заставлял представителей «демократии» искать соглашения. Эта сильная эмоция влияла и на политическую аргументацию. Подразумевалось, что гражданская война внутри «демократии» ослабляет шансы социалистов на победу в весьма вероятной гражданской войне с «контрреволюцией». Большевики порой также использовали этот аргумент (его озвучивали Каменев и его сторонники), но чем дальше, тем сильнее звучала другая тема: ведущаяся война и есть война с «контрреволюцией» и «буржуазией», пособниками которой считались умеренные социалисты.

Начиная с корниловского выступления в конце августа 1917 года и до Чрезвычайного крестьянского съезда в середине ноября 1917 года дискуссии велись о средствах сохранения внутреннего мира и формирования однородного социалистического правительства. После начала вооруженного восстания в Петрограде речь уже шла не о предотвращении гражданской войны с помощью того или иного политического соглашения, а о ее прекращении. Само по себе это является очень важным индикатором изменения как политической ситуации, так и ее восприятия.

Авторы современного исследования показали, что различные политические и социальные силы в 1917 году стремились к сохранению гражданского мира, «шли на переговоры и сотрудничество»[1686]. Анализ языка подобных переговоров осенью 1917 года доказывает, что язык этот не способствовал нахождению компромисса, и это само по себе затрудняло достижение соглашения.

В разные моменты различные политические силы выступали либо за широкое соглашение максимального числа участников, представлявших, как нередко считалось, разные социальные группы, или, наоборот, за изоляцию тех партий и классов, а также отдельных политиков (Керенский, Ленин, Троцкий), на которых возлагалась ответственность за возникновение гражданской войны. Аргументом в пользу обоих вариантов, как правило, выступала опасность углубления войны уже начавшейся.

Прекращение боевых действий в Петрограде, под Петроградом и в Москве не привело к тому, что противоборствующие политические силы перестали использовать словосочетание гражданская война для описания текущей ситуации. В это время тема внутреннего конфликта переплеталась с темами террора и репрессий, особенно по отношению к оппозиционной печати. Противники большевиков заявляли, что те намеренно поддерживают состояние гражданской войны, чтобы удержать власть, в том числе с помощью террора; это признавали и некоторые большевики. В то же время Ленин, Троцкий и их соратники утверждали, что в условиях продолжающейся гражданской войны они не могут отказаться от репрессий и террора. Противников объединяла уверенность в том, что гражданская война не завершилась, но приняла лишь новую форму.