Как отметила Н. П. Стародворцева, автор исследования о II Съезде Советов, для советской историографии главным событием Октября являлось вооруженное выступление в Петрограде, а не всероссийский форум, на котором, собственно, советская власть и была провозглашена[1446]. Действительно, даже в обобщающей позднесоветской работе В. С. Орлова и Е. А. Султановой о II Съезде Советов говорится, что к моменту открытия его заседаний восстание уже фактически победило, а Временное правительство, хоть и заседало еще в Зимнем дворце, было уже низложено[1447]. Тем не менее многие из участников событий считали, что кровопролитие и на этом этапе можно было предотвратить, или хотя бы ограничить, а раскол преодолеть путем переговоров и компромиссных соглашений. В этом смысле словесные баталии имели не меньшее значение, чем развернувшиеся в эти дни бои.

Показательно, что заседания II Съезда Советов начались с дискуссии о начавшейся гражданской войне. Ю. О. Мартов обвинил большевиков в том, что вопрос о власти решается не съездом, а с помощью заговора одной партии. По его мнению, в условиях, когда гражданская война началась, съезд не может заниматься никакими другими вопросами, он должен приложить все усилия для мирного разрешения кризиса[1448]. Некоторые фронтовые делегаты охарактеризовали действия большевиков как авантюру и заговор, вызвавшие гражданскую войну[1449].

Меньшевики огласили свою декларацию, в ней вооруженное выступление большевиков именовалось «политической авантюрой» и «военным заговором», осуществленным за спиной других партий, заговором, который «ввергает страну в междоусобицу», грозит катастрофой на фронте, сорвет выборы в Учредительное собрание и приведет к «торжеству контрреволюции»[1450]. Декларация эсеров также назвала захват власти накануне открытия съезда «преступлением перед родиной и революцией», которое знаменовало начало гражданской войны, срыв Учредительного собрания и грозило гибелью революции[1451]. Меньшевики и эсеры заявили о своем уходе со съезда, призывая всех, кто не желает кровопролития, присоединиться к ним. Умеренные социалисты надеялись, что их уход заставит большевиков опомниться. Мартов затем в частном письме объяснял уход меньшевиков и эсеров тем, что они считали: «Ленин, победив, не продержится 3-х дней даже в Питере»[1452]. Некоторые современники не давали власти большевиков и такого срока.

Декларация меньшевиков-интернационалистов содержала те же указания на военный заговор, грозивший вызвать «междоусобие» и «торжество контрреволюции», но они полагали, что «развитие гражданской войны» сможет остановить только создание правительства из представителей всех социалистических партий[1453]. Представители группы Мартова думали, что захват власти означал начало гражданской войны. Не желая брать на себя ответственность за нее, они тоже покинули съезд, после того как их предложения были отвергнуты большинством делегатов[1454].

Между тем некоторые радикальные социалисты решили остаться на съезде. Разъясняя свою позицию, они также затрагивали тему внутреннего конфликта. Левые эсеры объясняли свое решение стремлением уменьшить число жертв, желанием сделать выступление большевиков менее кровавым[1455]. В интервью «Рабочей газете» А. А. Шрейдер говорил о желании его фракции избежать конфликта внутри «демократии»:

Левые с<оциалисты->р<еволюционеры> хотят во что бы то ни стало избежать кровопролития. Мы понимаем, что может быть только два выхода из создавшегося положения — либо соглашение между обоими флангами демократии, либо открытый бой. Мы всеми силами протестуем против кровавого исхода[1456].

Д. А. Сагарашвили объяснил решение объединенных социал-демократов-интернационалистов, небольшой группы радикальных социалистов, остаться на съезде и участвовать в работе избранных им органов их желанием способствовать соглашению между флангами «демократии». Без него гражданская война закончилась бы победой «третьей силы», возможно, реставрацией монархии. «Мы вошли в ЦИК с целью воздействия на крайние элементы демократии, чтобы ими не делались репрессии, которые могут углубить гражданскую войну и еще более разжечь страсти», — добавил Сагарашвили[1457].

Таким образом, социалистов разного толка объединяла обеспокоенность перспективой начала гражданской войны (или ее обострения), хотя их оценки ситуации, выводы и предложения весьма различались. Умеренные социалисты полагали, что политическая изоляция большевиков заставит Ленина и его сторонников отказаться от насильственных действий. Левые же группы социалистов считали, что остановить открытое вооруженное столкновение может лишь скорейшее соглашение между различными флангами «демократии».

Противникам захвата власти отвечали на съезде Л. Д. Троцкий и А. В. Луначарский. Они объясняли, что арест правительства нельзя назвать заговором, случившееся они предлагали считать восстанием[1458]. Луначарский обвинил социалистов, покинувших съезд, в том, что они открыто перешли в лагерь «корниловцев»: «С ними нам разговаривать не о чем», — заявил он[1459]. Большевики пытались обосновать арест членов Временного правительства связями министров с Корниловым или Калединым[1460].

Съезд санкционировал переход власти к Советам, но сформировать новое правительство из политических групп, оставшихся на заседаниях, не удалось. Левые эсеры отказались принять предложенные им посты в кабинете до тех пор, пока не будет создана широкая социалистическая коалиция[1461]. Л. Д. Троцкий же от имени большевиков публично отверг предложения о сотрудничестве с умеренными социалистами. Он объявил, что меньшевики и эсеры ушли со съезда, чтобы объединиться с «явными контрреволюционерами»: «Они — предатели революции, с которыми мы никогда не объединимся»[1462].

Декрет о формировании Совета народных комиссаров (СНК) из одних только большевиков поддержало большинство делегатов съезда. В новом же составе избранного съездом ВЦИК были представлены большевики, левые эсеры, объединенные социал-демократы-интернационалисты, украинские социалисты и эсеры-максималисты. Кроме того, съезд оставил возможность для расширения состава ВЦИК за счет представителей крестьянских Советов, армейских организаций и тех фракций, которые покинули съезд[1463]. Таким образом, сохранялась возможность создания «единого демократического фронта».

Подобный сценарий развития событий, однако, становился все менее вероятным. Умеренные социалисты считали произошедшее не просто очередным политическим кризисом, а началом гражданской войны. 26 октября эсеровское «Дело народа» опубликовало заметки о событиях предшествующего дня под общим заголовком «Гражданская война»[1464]. Исполком Совета крестьянских депутатов и ВЦИК первого созыва объявили захват власти большевиками началом гражданской, или «братоубийственной войны»[1465].

Ушедшие со Съезда Советов фракции умеренных социалистов вместе с представителями Петроградской городской думы, Предпарламента, ВЦИК первого созыва, Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов и других организаций, выступавших против свержения правительства, объединились во вновь созданном в ночь на 26 октября Комитете спасения родины и революции. В целях «воссоздания революционного порядка и предотвращения братоубийственной гражданской войны» Комитет постановил вступить в переговоры с Временным правительством и центральными комитетами социалистических партий об организации «демократической власти», обеспечивающей быструю ликвидацию «большевистской авантюры», и потребовал от ВРК «сложить оружие»[1466].

В одном из первых обращений Комитет назвал восстание большевиков преступным, приведшим к пролитию «братской крови». Он призывал солдат столичного гарнизона не допускать дальнейшего кровопролития, не сопротивляться войскам, движущимся с фронта. «Долой братоубийственную войну! Долой виновников раздора! Да здравствует единение всей демократии!» — такими призывами заканчивалось воззвание[1467]. Комитет именовал события гражданской войной, насилием над правительством, неслыханным преступлением против родины, мятежом большевиков[1468].

С такими оценками были согласны правые социалисты. П. А. Сорокин назвал Октябрьский переворот великим преступлением[1469]. Собрание 250 петроградских меньшевиков-оборонцев требовало освобождения арестованных членов Временного правительства и «предания насильников и руководителей междоусобия революционному суду»[1470]. Они смотрели на большевиков как на преступников, зачинщиков междоусобицы, действующих насильственными методами, подобно «царским городовым»[1471].

Против любых соглашений с большевиками выступали и народные социалисты. Они уверяли, что вся Россия начала борьбу с партией Ленина и призывали рабочих и солдат: «Не надо кровопролития! Не надо гражданской войны — сложите оружие! Войска Временного правительства — ваши братья». Лозунг прекращения гражданской войны в этом случае — как и в некоторых других — был равнозначен призыву к капитуляции. Большевиков же народные социалисты считали необходимым изолировать: «Они, зовущие к кровопролитию, зовущие к гражданской войне, должны остаться одни!»[1472]

Члены плехановской группы «Единство» осудили планы создания однородного социалистического правительства, которое некоторыми социалистами центра и левыми рассматривалось в качестве выхода из создавшегося кризиса. После переворота в Петрограде это стало бы «безумным и гибельным шагом». По мнению авторов «Единства», большая часть России на стороне Временного правительства, вокруг же Керенского, ведущего войска на Петроград, организуется фронт борьбы с большевиками. Отсюда следовал вывод, что «демократия» должна вместе со всеми «живыми силами» бороться против «большевистских насильников», что подразумевало создание нового блока с «буржуазией». Создание же правительства из одних только социалистов расколет антибольшевистский фронт, укрепит «авантюристическо-большевистские элементы» и спровоцирует «вспышку гражданской войны»[1473].

Эта позиция сторонников Г. В. Плеханова имела точки соприкосновения с теми силами, которые социалисты считали представителями «буржуазного лагеря». Конституционные демократы, с одной стороны, предлагали создать единый фронт для борьбы с «мятежом», а с другой — продолжали критиковать меньшевиков и эсеров. «Речь» обвиняла умеренных социалистов в том, что те ведут переговоры с большевиками вместо того, чтобы подавить «бунт» решительными мерами[1474]. ЦК кадетской партии опубликовал воззвание, где утверждалось, что «насильники-большевики» захватили власть путем мятежа, начали гражданскую войну, вызвали междоусобицу и анархию. Кадеты приветствовали всех, кто объединился в борьбе против большевистского захвата власти[1475]. В листовке, выпущенной от имени партии Народной свободы, тоже говорилось о «междоусобице», которая все больше охватывала пространство страны. Кадеты призывали к единению «в борьбе с врагами страны» и утверждали, что недопустимо идти на соглашение с ними, «протягивать руку им, обагренным еще теплой кровью сограждан». Более того, по мнению авторов листовки, попытки договориться с большевиками только продлят и обострят внутренний конфликт: «Перемирие с ними лишь увеличит число будущих жертв»[1476].

Некоторые современники оценивали произошедшее как политическую авантюру (так часто называлось ранее корниловское выступление), которая непременно скоро будет ликвидирована[1477]. Особенно часто Октябрьский переворот называли авантюрой социалисты-революционеры, считавшие, что большевики быстро потерпят крах, если их изолировать[1478]. Тем не менее некоторые заявления эсеров предполагали и активную вооруженную борьбу с СНК. В листовке Московского отделения партии говорилось, что, «стремясь к насильственному захвату», большевики «сознательно подняли гражданскую кровопролитную войну». Авторы текста ставили в вину партии Ленина то, что она восстановила солдат против солдат, рабочих против рабочих, город против деревни. «Они раскололи доселе единую социалистическую демократию: одна часть Советов встала на другую». Составители листовки призывали не оказывать никакой помощи большевистской власти и не вступать ни в какие соглашения с ней, чтобы не разделить с большевиками будущую ответственность[1479]. На этом этапе никакой компромисс с организаторами гражданской войны не считался возможным.

Меньшевистская «Рабочая газета» именовала действия большевиков не революцией, не восстанием, а военным заговором, подобным младотурецкому или латиноамериканским; установление «диктатуры большевиков» означало «господство преторианцев». За таким переворотом, считала газета, неизбежно должны последовать погромы и грабежи, гражданская война и «новая корниловщина»[1480]. В данном случае о гражданской войне говорилось как о возможном опасном сценарии, но звучала и тема уже идущей гражданской войны: меньшевистское издание утверждало, что власть большевиков незаконна, ибо они начали гражданскую войну[1481]. Как видим, и здесь вновь звучала тема «третьей силы», «новой корниловщины», которая угрожает всей «демократии».

Издания умеренных социалистов все же склонялись в сторону поиска ненасильственных способов борьбы с большевиками. Газета «Солдатский крик», вышедшая вместо закрытого «Голоса солдата», издаваемая ВЦИК первого созыва, 29 октября вышла с воззванием, в котором говорилось, что гражданская война всегда была заветной мечтой «контрреволюции» (то есть и здесь подразумевалась «третья сила»), противостоящей всей «демократии». Революцию ждала «страшная гибель от рук собственных братьев», если начнутся вооруженные столкновения. Газета призывала: «Долой гражданскую войну! Долой насильников! Конфликт должен быть улажен мирно. Большевики должны сложить оружие»[1482].

«Большевистская авантюра должна быть ликвидирована мирными средствами, — писала и главная газета социалистов-революционеров. — Солдаты, казаки, рабочие, возмущенные большевистским захватом, должны сдержать свое негодование, не поддаваться на провокацию, не допустить до братоубийственной резни»[1483]. ЦК эсеров убеждал в необходимости политической изоляции большевиков, чтобы восстание закончилось быстро и без всякого кровопролития[1484]. Эта тактика выразилась в названии редакционной статьи «Дела народа»: «Изоляция, но не расправа». Большевики обвинялись в том, что они «объявили войну революционной демократии», «сделали безумный шаг», «осуществили авантюру». Газета заявляла, что эсеры — враги Ленина, но «не враги пролетариата, который идет за ним». Они выступали против репрессий и расправ в отношении народа — репрессий, «нужных лишь врагам революции»[1485]. С учетом того, что газета уже второй день писала о «конце авантюры», становилось ясно, что руководство партии ожидало скорого вступления войск Керенского и Краснова в Петроград и серьезно опасалось карательных мер против рабочих и солдат. Можно предположить, что и в этом случае эсеры боялись, что борьба с большевиками может перерасти в наступление «контрреволюции» на всю «демократию», то есть на всех социалистов, включая и социалистов умеренных.

Позже, на судебном процессе социалистов-революционеров в 1922 году, А. Р. Гоц подчеркивал, что гражданская война определяла политическую позицию партии. Эсеры понимали ее не как борьбу между классами, а как «борьбу внутри демократии, внутри класса трудящихся, ибо в этой борьбе по обе стороны баррикад были массы пролетариата и крестьянства»[1486]. Такой взгляд подразумевал осторожное отношение к вооруженному насилию и эскалации конфликта, разделившего общество.

Нельзя говорить о том, что в рядах эсеров царило единство в отношении конфликта, но руководящие органы партии теперь считали, что гражданскую войну, готовую «разразиться со всей свирепостью, какая свойственна междоусобицам», могло предотвратить лишь создание однородного социалистического правительства без большевиков и «цензовых элементов» с определенной политической программой[1487]. Первым пунктом программы этого правительства должна была стать «ликвидация большевистской авантюры, которая немедленно лопнет, как мыльный пузырь, при первом соприкосновении с суровыми фактами». Затем следовали пункты о земле, мире и Учредительном собрании. Такое правительство, по мнению эсеров, могло бы предотвратить гражданскую войну, объединив «всю трудовую демократию»[1488].

Руководящие центры меньшевиков в это время выступали против переговоров с большевиками, которые сами себя изолировали, но в то же время считали необходимым оказывать противодействие и «контрреволюции»[1489]. Руководство партии предлагало Комитету спасения вступить в переговоры с Временным правительством, Предпарламентом и рабочими организациями для создания нового правительства. Оно было настолько уверено в том, что ситуация складывается в пользу противников большевиков, что в своей резолюции от 28 октября, в тот день, когда войска Керенского вошли в Царское Село, призвало Комитет спасения предложить ВРК немедленно сдаться в обмен на гарантии личной безопасности для его руководителей[1490]. В другом воззвании ЦК РСДРП(о) заявил, что «поражение большевиков неизбежно». Он предупреждал рабочих об опасности участия в гражданской войне, убеждал не сопротивляться правительственным войскам: «Не дайте спровоцировать себя и приложите все усилия, чтобы предотвратить кровавое столкновение и гражданскую войну»[1491]. В тех условиях, когда значительная часть гарнизона проявила себя сторонниками большевиков, такой призыв фактически означал требование капитуляции как необходимого условия предотвращения вооруженного конфликта.

Левые эсеры, часть которых в эти дни действовали как союзники большевиков, много говорили о том, что выход из сложившегося кризиса лежит либо через соглашение, либо через гражданскую войну между социалистами. Последнего сценария они пытались избежать, стремясь к примирению «демократии» и возлагая ответственность за начало гражданской войны на обе стороны — то есть и на большевиков, и на умеренных социалистов[1492]. Б. Д. Камков заявил, что только создание «однородной революционной демократической власти», то есть формирование правительства всеми ведущими социалистическими партиями, может уничтожить «почву, которая питает гражданскую войну»[1493].

Некоторые видные левые эсеры считали необходимым объяснить своим сторонникам, почему они выступают против гражданской войны. С. Д. Мстиславский писал, что левые эсеры не смешивают понятия классовая борьба и гражданская война. В отличие от гражданской войны классовая борьба могла проходить мирно. Гражданскую же войну Мстиславский назвал «преступнейшей формой политического поединка масс», борьбой «политических штабов» за власть. По словам политика, его партия была уверена в победе народа в классовой борьбе, но опасалась, что в крови гражданской войны «надолго захлебнется свобода». Свою задачу левые эсеры видели в том, чтобы предотвратить переход классовой борьбы в гражданскую войну. Мстиславский со страниц главного левоэсеровского издания призывал социалистов на местах «противопоставить лозунгам гражданской войны — лозунг классовой борьбы»[1494]. Критика «политических штабов» отражала, как мы увидим, определенные настроения в среде рядовых сторонников социалистов.

К скорейшему заключению перемирия в рядах «демократии» и формированию правительства из всех социалистических партий стремилась и «Новая жизнь». Сотрудники издания интернационалистов убеждали всех социалистов прийти к соглашению, поскольку им предстояла гражданская война с новой «корниловщиной». Авторы «Новой жизни» были уверены в том, что «контрреволюция» воспользуется борьбой внутри «демократии» и нанесет ей удар[1495]. И здесь, как мы видим, вновь звучала тема «третьей силы», противостоящей всей «демократии»; фактически речь шла не о выборе между гражданской войной и гражданским миром, а о выборе между гражданской войной единого фронта всех социалистов с новой «корниловщиной» и гражданской войной между различными группами «демократии» — войной, которой воспользуется «контрреволюция».

Меньшевики-интернационалисты также добивались мирного разрешения кризиса, прекращения «междоусобия внутри демократии». Они вместе с тем требовали дать отпор попыткам контрреволюционеров «потопить в крови пролетарское движение». «Мы будем требовать и от большевистской партии, и от всех остальных частей демократии не допускать гражданской войны внутри трудящегося народа»[1496].

В большевистских текстах словосочетание гражданская война по отношению к происходящим событиям встречалось в это время довольно редко, и это объяснимо: подобная характеристика могла подтвердить обвинения в развязывании военных действий, которые предъявлялись партии ее оппонентами и противниками. Обычно большевики говорили о борьбе, выступлении, восстании, перевороте и революции. Они объясняли, что свергли власть «буржуазии» и «корниловца» А. Ф. Керенского, которому помогали эсеры и меньшевики, пытавшиеся поселить рознь и смущение в ряды рабочих и крестьян[1497]. Не только большевистский «Рабочий путь», но и «Новая жизнь» и «Знамя труда» оправдывали свержение Временного правительства тем, что имел место заговор, связывающий министров с «корниловцами»[1498].

Большевики, впрочем, в некоторых случаях признавали факт начала гражданской войны, но возлагали ответственность за это на своих противников. В воззвании ВРК «К позорному столбу» от 28 октября говорилось, что «меньшевики-соглашатели» и правые эсеры оказались на стороне «корниловцев» и тем самым готовили гражданскую войну[1499]. Нередко большевики подчеркивали, что переворот прошел почти бескровно, а гражданская война началась лишь тогда, когда Керенский повел войска на Петроград[1500]. Это позволяло им представить свои действия как вынужденные и оборонительные, укрепляя тем самым свою легитимность и перекладывая ответственность за кровопролитие на политических оппонентов.

Как отметил в своем недавнем исследовании А. В. Резник, сразу после Октябрьского переворота на страницах «Известий», которые к этому времени уже контролировались новым ВЦИК, в котором преобладали большевики, освещение боевых столкновений ВРК с верными Керенскому войсками сопровождалось упоминанием анархии, но не гражданской войны[1501]. Таким образом, новое руководство Советов пыталось мобилизовать сторонников, представляя себя защитниками революционных завоеваний и революционного порядка от «реакции» и «преступников».

В редких случаях упоминания большевиками гражданской войны это понятие использовалось как инструмент для давления на политических оппонентов, чтобы побудить их к сотрудничеству с большевиками. 28 октября 1917 года в «Известиях» вышла статья, в которой перед сторонниками коалиции социалистических партий была поставлена альтернатива: «Либо поддержать революционный порядок и приступить к делу революционного строительства, либо ввергнуть Россию в омут гражданской войны, анархии, грабежей, разбоев и, быть может, уготовить путь к власти черносотенным элементам»[1502]. В статье подчеркивалось, что непринятие нового порядка приведет к разрушительным последствиям. Это должно было заставить меньшевиков и эсеров пересмотреть свои позиции. В данном случае большевики эксплуатировали страх перед «анархией», преступностью и особенно перед гражданской войной, развивая тему «третьей силы», надвигающейся контрреволюции, угрожающей всей «демократии».

Таким образом, каждая политическая сила интерпретировала гражданскую войну в контексте своих тактических задач, стратегических интересов и идеологических убеждений, что определяло ее поведение и политическую риторику. Большевики рассматривали гражданскую войну как неизбежное следствие «контрреволюционных» действий оппонентов, а свою борьбу видели средством защиты революции. Понятие гражданская война использовалось для оправдания своих действий и перенесения ответственности за конфликт на своих врагов и оппонентов.

Кадеты и правые социалисты (правые эсеры, меньшевики-оборонцы, сторонники группы «Единство» и народные социалисты) считали гражданскую войну результатом большевистского выступления и стремились к объединению широкого спектра сил — включая «цензовые элементы» — для борьбы против «узурпаторов власти». Все они выступали за применение решительных мер для восстановления порядка и легитимности власти. Упор делался на вооруженные методы борьбы с большевиками, а не на политические средства выхода из кризиса.

Умеренные же и левые социалисты полагали, что гражданская война опасна прежде всего конфликтом внутри «демократии». Первые пытались предотвратить ее через изоляцию большевиков, вторые — через соглашение о создании коалиционного правительства всех социалистов. Для них важно было сохранить единство «демократии» и избежать кровопролития, действуя при этом политическими средствами.

В этом смысле характерно, что в текстах социалистов, как и в Июльские дни, события часто назвались междоусобицей, это не был, по-видимому, случайный выбор синонима. Слово междоусобие не только имеет негативную коннотацию, но и подчеркивает, что конфликт «внутри демократии» не подходил под определение гражданской войны в классовом ее понимании: здесь линии противостояния проходили не между социальными группами, а внутри них.

Гражданская война стала ключевым инструментом конструирования легитимности власти. Каждая сторона стремилась показать себя защитницей народа и революции, обвиняя при этом противников в провоцировании «междоусобиц» и насилия.