У историков нет согласия в вопросе об определении начальной точки Гражданской войны в России, но многие из них сходятся во мнении, что таковой был Октябрьский переворот в Петрограде[1382]. При этом, как отметил М. Е. Разиньков в своей недавней работе, неразделимая связь революции и гражданской войны существовала в исследованиях очень давно, хоть и не всегда она эксплицировалась[1383]. Британский исследователь Дж. Ф. Н. Брэдли, опубликовавший свою книгу в середине 1970-х, утверждал: «Почти невероятный переворот 7 ноября 1917 года был лишь бескровным началом кровопролитной гражданской войны»[1384]. Почти одновременно советский историк В. Д. Поликарпов опубликовал новаторское для своего времени исследование, где концептуализировал этот тезис: «Между Октябрьским политическим переворотом и гражданской войной не только генетическая связь — между ними глубокое принципиальное единство». Он предлагал считать период политической борьбы за власть в послеоктябрьские дни «Октябрьским периодом русской революции», а вооруженные столкновения тех же дней «Октябрьским периодом гражданской войны»[1385].

Как мы видели, осенью 1917 года разные политические группы рассматривали сценарий масштабного внутреннего вооруженного конфликта как наиболее вероятный, если не неизбежный. Основные стороны начали собирать силы для грядущего вооруженного противостояния. В октябре 1917 года Временное правительство и военное командование, руководящие органы партии большевиков и Военно-революционный комитет (ВРК) готовились к столкновению. 21–22 октября ВРК начал устанавливать контроль над полками столичного гарнизона, что, по мнению части современников и некоторых историков, фактически уже было актом восстания[1386]. Мобилизация для вооруженного столкновения требовала объяснения событий и пропагандистского обеспечения, что проявлялось и в интенсивном использовании понятия гражданская война разными силами.

На дискуссии о приближающейся гражданской войне повлияли события в Калуге, этот губернский город оказался в центре общественного внимания. Здесь контролируемый большевиками Совет солдатских депутатов давно уже игнорировал распоряжения местных и центральных властей, сопротивлялся отправке из города воинских частей и силой освободил из тюрьмы четырех анархистов. Представители городского самоуправления, губернский комиссар и начальник гарнизона обратились к Временному правительству и командованию Минского военного округа, прося навести порядок[1387].

Правительственные войска стали прибывать в Калугу в ночь на 17 октября, в городе ввели военное положение, а Совет солдатских депутатов был объявлен распущенным[1388]. Комиссар Минского военного округа, обосновывая свои действия перед калужанами, использовал понятие гражданская война: «Рознь и смуту сеют враги свободы. Широкой волной льется по стране анархия. Витает призрак гражданской войны»[1389]. Вечером 19 октября здание Совета было окружено. После безуспешных переговоров дом был обстрелян, после чего весь состав Совета солдатских депутатов арестовали[1390].

В Москве о событиях узнали из телеграммы Тульского Совета: «Калуга находится в руках казаков. Советы разогнаны и арестованы. Есть жертвы. Мы бессильны. Карательные отряды движутся в Тулу, Брянск и Новозыбков»[1391]. На эти известия 20 октября отреагировала газета московских большевиков: «На Советы идут походом, их хотят смести с лица земли, отдать вас прежним чиновникам. <…> Контрреволюция начала наступление… Помните: сегодня Калуга, а завтра Москва»[1392]. Через два дня эта газета поместила статью «Гражданская война началась». В ней события описывались как разворачивающееся наступление. Утверждалось, что правительство, объявившее гражданскую войну, первую победу уже одержало в Калуге, а логика ведения войны требовала срочных ответных действий: «С врагами не разговаривают — их бьют… Война объявлена… Необходим немедленный отпор. Время разговоров прошло, надо начинать действовать», — призывали московские большевики[1393].

Не менее решительно был настроен и петроградский «Рабочий путь», главный печатный орган большевиков. Г. Я. Сокольников, автор передовой статьи от 22 октября, писал:

…мы твердо знаем, что если бы проект вывода революционного гарнизона из Петрограда был осуществлен, то контрреволюция немедленно получила бы полную возможность осуществить свою заветную мечту — расправиться с Петроградским Советом по-калужски и по-ташкентски![1394]

Статья заканчивалась угрозой: «На происки полукорниловцев, на заговор корниловцев, мы ответим неотразимым ударом»[1395]. Судя по записке Сталина, выявленной Е. Н. Городецким, редакция центральной большевистской газеты вынуждена была даже смягчить тон статьи, выбросив содержавшийся в ее первоначальном варианте призыв к Советам и членам партии поднять восстание[1396]. Несмотря на определенное решение о «наступательной» тактике, руководство партии избегало немедленной эскалации ситуации.

Действия властей в Калуге осудили не только большевики. «Новая жизнь» сообщала, что инициатором вооруженного противостояния стало правительство: «Итак, большевистского „восстания“ еще нет, а карательные экспедиции против большевиков уже ходят по городам Российской Республики и разгоняют демократические организации, расстреливают их членов»[1397].

23 октября, когда конфликт ВРК и правительства нарастал, калужские события обсуждались в Петроградском Совете. Л. Д. Троцкий заявил, что разгром грозит еще двенадцати Советам, в том числе Московскому. Представитель Московского Совета большевик А. Ломов подтвердил, что нападение на Калужский Совет — «только начало общего плана похода на Советы»[1398]. На следующий день Московский Совет выпустил обращение:

Снова казацкие полки начинают, как в корниловские дни, гражданскую войну. <…> Теперь Керенский, получивший власть от Советов, предательски ведет войну против Советов. Теперь его казаки пытаются убивать наших товарищей, и его комиссары обещают расправу всем Советам, в том числе и Московскому[1399].

Большевики, готовившие восстание, представляли калужские события как начало открытой вооруженной борьбы Временного правительства с Советами, как инициативу Керенского, начинающего гражданскую войну, как повторение «корниловщины». Такая интерпретация использовалась ими для мобилизации своих встревоженных сторонников.

Некоторые же обыватели одобрительно восприняли события в Калуге, ожидая, что решительные меры правительства «отрезвляюще» подействуют на его противников[1400]. Однако в целом арест членов Калужского Совета имел прямо противоположные последствия: возбужденные рабочие и солдаты принимали резолюции, требовавшие «создания крепкой революционной власти», которая только и может спасти революцию от ее врагов[1401].

Властям нельзя было полагаться и на сравнительно надежные войска. Кавалерийский офицер отмечал в своем дневнике, что к 24 октября те же драгуны, которые наводили порядок в Калуге, отказывались теперь выходить по тревоге, опасаясь, что их «ведут против своих же братьев, что натравливают „шинель на шинель“»[1402]. Солдат беспокоило то, что в Москве их считали контрреволюционерами. «Думается, что еще одно-два „усмирения“ — и нас самих придется усмирять», — рассуждал офицер[1403]. Как видно из этих цитат, солдаты гораздо сильнее откликались на интерпретацию событий как гражданской войны между правительством и Советами, нежели как подавления «анархии» или борьбы с «контрреволюцией».

Тем временем нарастал и конфликт в Петрограде. В ночь на 24 октября Временное правительство обсуждало меры борьбы с готовящимся восстанием. По сведениям А. Ф. Керенского, сторонники выступления собирались использовать все средства для захвата власти, что могло вызвать «погромное кровопролитие». Министры решили, что «правительство должно самым решительным образом выступить против мятежа и принять все меры к его подавлению»[1404]. В Петроград вызывались надежные войска из пригородов. Министры постановили привлечь к суду членов ВРК за подстрекательство к гражданскому неповиновению и вновь арестовать большевиков, освобожденных ранее под залог. В число последних входил Троцкий и часть комиссаров ВРК, но у правительства не было сил, чтобы обеспечить выполнение этого постановления. Министры распорядились остановить выпуск большевистских газет «Рабочий путь» и «Солдат», газеты Петроградского Совета «Рабочий и солдат», а также правых изданий «Новая Русь» и «Живое слово». В правительственном воззвании эти закрытые издания разной политической ориентации были названы «открыто проповедующими гражданскую войну»[1405].

Теперь уже и в Смольном действия Временного правительства были названы объявлением войны. Воззвание ВРК, принятое утром 24 октября, указывало на две опасности. Во-первых, против Съезда Советов и Учредительного собрания начали наступление «корниловцы», «контрреволюция», «враги народа», «заговорщики штаба». Во-вторых, погромщики могли вызвать смуту и резню на улицах города. ВРК заявлял, что берет на себя поддержание порядка в Петрограде и не допустит насилия и бесчинств. Он обещал, что преступники «будут стерты с лица земли», а заговорщики сокрушены[1406]. В воззваниях, однако, ничего не говорилось о Временном правительстве. Смольный собирался подавить «заговорщиков» и «погромщиков», формально не бросая пока прямого вызова Зимнему дворцу[1407].

Как видим, стороны конфликта использовали схожую тактику легитимации своих действий: политические противники винили друг друга в провоцировании столкновений и создании благоприятных условий для погрома. Взаимные обвинения в провоцировании гражданской войны приобретали в этой ситуации особое звучание.

Первые действия ВРК имели оборонительный характер (возобновление выхода большевистских газет, выставление караулов, сведение мостов и т. д.). О них Л. Д. Троцкий рассказывал 24 октября на собрании большевиков, прибывших на Съезд Советов, и на заседании Петроградского Совета. Он сообщил, что Петроградский Совет принимает все необходимые меры, чтобы избежать грабежей и погромов. Вопрос же о власти будет решаться Съездом Советов. Троцкий неоднократно подчеркивал, что Совет лишь обороняется, но он не даст разделаться с собой, как это произошло с Калужским Советом[1408]. Если правительство вступит в открытую борьбу, «большевики ответят ударом на удар, и это будет удар стали о железо»[1409]. Силовые действия властей в Калуге продолжали служить основанием для мобилизации сил большевиков, представляемой как оборона.

Между тем А. Ф. Керенский стремился заручиться поддержкой Предпарламента. Выступая на его заседании, министр-председатель заявил, что организаторы начавшегося восстания «подлежат немедленной, решительной и окончательной ликвидации». На вечернем заседании 24 октября Временный совет республики обсуждал его выступление, упоминая и тему гражданской войны. Видный меньшевик Ф. И. Дан утверждал, что любое использование вооруженной силы и кровопролитие, вне зависимости от того, победит правительство или большевики, «будет торжеством той третьей силы, которая сметет большевиков, правительство, демократию и революцию»[1410]. О «третьей силе» и поклонниках генерала Корнилова тогда говорили многие. Ходили слухи, что правые политики и военные помогали большевикам свергнуть Керенского. Сам бывший министр-председатель писал впоследствии о необходимости бороться «на два фронта». Эти разговоры повлияли на умеренных социалистов, заставив их считать «контрреволюцию» даже большей угрозой, чем большевики[1411].

В Совете республики лидер левых меньшевиков Ю. О. Мартов заявил, что использование вооруженной силы для борьбы с выступлением не сможет предотвратить острый социальный конфликт. Он предлагал вместо выражения безоговорочной поддержки правительству срочно решать вопросы мира, земли и демократизации армии. Другая программа, по его мнению, не избавит страну от ужасов гражданской войны. Лидер меньшевиков-интернационалистов даже увидел в речи Керенского провоцирование гражданской войны:

Слова министра-председателя, позволившего себе говорить о движении черни, когда речь идет о движении значительной части пролетариата и армии, хотя бы и направленном к ошибочным целям, являются словами вызова гражданской войны.

Со своей стороны, левый эсер Б. Д. Камков допускал, что Временное правительство не готовило «контрреволюционный заговор», но, пока этой гарантии нет, «гражданская война становится объективно неизбежной». Он считал необходимым срочно создать однородное социалистическое правительство:

Если мы хотим серьезно уничтожить почву, на которой назревают ужасы гражданской войны, мы должны открыто сказать, что единственный выход из положения — создание единородной, революционной демократической власти, в которой не будет элементов, устраивающих демонстрации в честь правительства[1412].

Так говорили лидеры интернационалистов, но и видные руководители умеренных социалистов не были готовы безоговорочно поддержать Керенского и требовали существенной корректировки курса правительства. Среди немногих ораторов-социалистов, безоговорочно выступающих на стороне правительства, была Л. И. Аксельрод, требовавшая подавить большевистский мятеж[1413].

После обмена мнениями фракции Предпарламента огласили свои резолюции. Социалисты, решившие объединиться, отмечали, что вооруженное выступление, направленное на захват власти, грозило началом гражданской войны. Это создавало условия для погромов и мобилизации «черносотенных контрреволюционных сил», что привело бы к срыву Учредительного собрания, военной катастрофе, гибели революции и полному развалу страны. Резолюция, внесенная партией кадетов и группой кооператоров, гласила, что Временный совет республики готов оказать правительству полную поддержку, требуя принятия самых решительных мер для подавления «мятежа»[1414]. Резолюция социалистов, принятая незначительным большинством голосов, фактически не предоставила Временному правительству поддержки, зато требовала от него (с целью ликвидации почвы для восстания) немедленно издать декрет о передаче земли в ведение земельных комитетов, выступить с предложением союзникам начать мирные переговоры.

Между тем операции ВРК по занятию объектов в городе пока происходили без применения оружия. 24–25 октября в газетах появились сообщения, что большевики приступили к действиям против правительства. Некоторые «буржуазные» издания и газеты правых социалистов требовали решительно подавить их[1415]. В. Л. Бурцев со страниц газеты «Наше общее дело» призывал «возможно скорее раздавить все попытки гражданской войны». Он говорил о необходимости создать сильную власть, которая сможет «довести войну до победного конца», и «объявить войну всем представителям большевизма и анархизма, всем их явным и тайным друзьям, всем их укрывателям и поощрителям»[1416]. Под последними могли подразумеваться лидеры умеренных социалистов.

Меньшевистская «Рабочая газета» писала, что сигнал к восстанию был дан еще 22 октября, когда ВРК потребовал от частей столичного гарнизона не подчиняться штабу Петроградского военного округа. Военные же действия фактически начались, когда правительство отдало приказ о закрытии большевистских газет и «формально первое приступило к активным действиям». Таким образом, ответственность за вооруженное противостояние возлагалась на обе стороны конфликта. Спасение же от гражданской войны редакция газеты видела в принятии правительством резолюции Предпарламента, предложенной умеренными социалистами, и в отказе Съезда Советов от взятия власти. Смена правительственного курса, согласно меньшевистскому изданию, смогла бы даже оправдать в глазах населения репрессии[1417].

«Новая жизнь» утверждала, что устранить опасность гражданской войны может только правительство, опирающееся на большинство «демократии». Если же социалисты не найдут общего языка, то вооруженное столкновение будет неминуемо, но инициатива его должна исходить от «контрреволюции»: «Если стрельба неотвратима, то пусть стреляют первыми корниловцы — революционная демократия даст им надлежащий отпор. Но не должно быть братоубийственной войны среди демократии, ибо это было бы началом конца революции»[1418]. Как видим, редакция газеты интернационалистов не исключала в принципе сценария гражданской войны — вооруженной борьбы всей «революционной демократии» с «корниловцами», считая недопустимой лишь войну между «демократами», то есть между различными группировками социалистов.

Л. Д. Троцкий, выступая на экстренном объединенном заседании ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Совета крестьянских депутатов 25 октября, также заявил, обращаясь к лидерам умеренных социалистов, что единство «демократии» предотвратит гражданскую войну. Он убеждал депутатов голосовать на съезде за взятие власти Советами: «Если вы не дрогнете, и гражданской войны не будет, так как наши враги капитулируют, и вы займете место, которое принадлежит вам по праву, место хозяина русской земли»[1419]. В разгар уже начавшегося вооруженного восстания видный лидер большевиков продолжал использовать тему предотвращения гражданской войны.

В тот же день Троцкий заверил Петроградский Совет, что, несмотря на предсказания погромов и потоков крови, выступление проходило без жертв; сохранялась, однако, угроза того, что «черносотенцы» организуют погром[1420]. А. В. Луначарский же утверждал, что большевики стремятся к тому, чтобы гражданская война, если она начнется, была бы введена в «гуманные рамки»[1421]. Замечания большевиков об относительно спокойной обстановке в городе были связаны с кампанией в прессе, предсказывающей, что антиправительственное выступление неизбежно быстро примет характер погрома и резни[1422]. Петроградский Совет стремился доказать, что способен поддерживать порядок в Петрограде, в отличие от Временного правительства, терявшего поддержку обывателей из-за своей неспособности эффективно бороться с преступностью.

Слухи о грядущих погромах сыграли роль и в мобилизации сил для защиты Временного правительства. Юнкера Школы прапорщиков инженерных войск и 2-й Ораниенбаумской школы прапорщиков впоследствии рассказывали, что их вызвали к Зимнему дворцу для предотвращения возможных еврейских погромов, грабежей и насилия. Когда же началась перестрелка с войсками ВРК, часть юнкеров объявила правительству, что не собирается участвовать в гражданской войне[1423]. Петроградский женский батальон, направленный на Дворцовую площадь, готов был нести караульную службу, но при этом отказался «вмешиваться в политическую борьбу»[1424].

По многочисленным свидетельствам, в действиях сторон конфликта первоначально проявлялось желание избежать открытого столкновения. Самокатный батальон, на который Керенский возлагал особые надежды, на митинге принял решение «не проливать кровь своих братьев»[1425]. Схожим образом через несколько дней отряды сторонников большевиков, если верить информации ВРК, без выстрела отступили из Гатчины «во избежание кровопролития с заблудившимися братьями-казаками» (по другим данным, они просто разбежались). Оставление Царского Села войсками ВРК большевистские публицисты также пытались представить «еще одной попыткой избежать кровопролития», но в тот же день и казаки 1-го Амурского полка объявили генералу Краснову, что они в «братоубийственной войне принимать участия не будут»[1426]. Порой заявления такого рода, демонстрировавшие нежелание участвовать в гражданской войне, маскировали стремление не подвергать свою жизнь опасности или употреблялись для объяснения неудач, но выбор аргументов, легитимирующих нейтралитет и пассивность, показателен.

Нежелание участвовать в гражданской войне демонстрировали многие участники событий, и противоборствующие стороны учитывали его, стремились использовать в своих целях, призывая противника — когда это было им выгодно — к переговорам и соглашениям, «перемириям» и «братаниям». Порой это настроение принималось во внимание и при организации политической борьбы. Так, стремление избежать «братоубийственного» вооруженного конфликта использовал ВРК, который для предотвращения гражданской войны на фронте призвал войсковые комитеты брать власть в свои руки[1427]. В свою очередь, и командование, опасаясь кровавых междоусобиц в действующей армии, тормозило отправку отрядов с фронта на Петроград[1428].

Хотя московские большевики еще 22 октября заявили, что «гражданская война началась», во «второй столице» противоборствующие стороны первоначально избегали открытого вооруженного столкновения. Историк революции и хорошо информированный участник событий С. П. Мельгунов отмечал впоследствии, что «в Москве не было еще атмосферы гражданской войны, когда пришли первые известия о петербургском перевороте»[1429]. 25 октября были созданы проправительственный Комитет общественной безопасности (КОБ), в котором преобладали эсеры, и Московский ВРК. Большевики установили контроль над некоторыми городскими объектами, обе стороны привели свои силы в боевую готовность. Вместе с тем председатель Московского Совета рабочих депутатов В. П. Ногин, вернувшийся из Петрограда, 26 октября убеждал местный ВРК, что в Петрограде власть сменилась легко (так это казалось тогда). Он считал, что, поскольку есть надежда на формирование советского правительства на более широкой основе, необходимо принять все меры, чтобы в Москве все прошло без кровопролития. Ногин, видный представитель правых, умеренных большевиков, предлагал «выяснить положение во враждебном лагере и возможность кончить миром»[1430].

По словам московского городского головы, противники большевиков тоже пытались избежать гражданской войны[1431]. Московская городская дума, создавая КОБ, заявляла о своей решимости «предотвратить грозящую Москве гражданскую войну»[1432]. 27 октября командующий войсками Московского военного округа полковник К. И. Рябцев, подчинявшийся КОБ, издал приказ «не поднимать никакой гражданской войны, стоять твердо на страже безопасности и порядка <…> не допускать выступлений темных сил и погромов»[1433]. По свидетельству помощника Рябцева, командующий в эти дни «хотел избежать кровопролитной гражданской войны и предотвратить события путем мирного разрешения»[1434].

Стороны вступили в переговоры, хотя часть молодых лидеров московских большевиков требовала решительного наступления, фактически повторяя аргументы Ленина, касающиеся тактики проведения вооруженного восстания. Секретарь Московского областного бюро РСДРП(б) В. Н. Яковлева докладывала на пленуме бюро о расколе в Партийном центре и ВРК. Точку зрения сторонников решительного наступления она передавала так: «Раз гражданская война начата, поздно идти назад, да и нет хода назад». Сторонники этой позиции считали, что «передышка в гражданской войне» только усилит их противников, которые в это время смогут увеличить свои силы, и ослабит позиции ВРК, поскольку «массы организуются на действии, а не на переговорах»[1435].

В то же время и противники большевиков пришли к мнению, что попытки договориться с Московским ВРК лишь усилили позиции последнего. На их выбор не могли не влиять и сообщения о том, что войска Керенского движутся на Петроград, в этих условиях аргументы противников переговоров получали вес. 27 октября КОБ решил, «опираясь на вооруженную силу, попытаться сломить большевиков»[1436]. Последним был предъявлен ультиматум, по истечении которого комитет объявил:

После деятельной попытки путем соглашения с Военно-революционным комитетом большевиков предотвратить гражданскую войну, попытка, которая была использована Военно-революционным комитетом не для ликвидации, а для дальнейшего развития мятежных действий, КОБ предложил командующему войсками объявить военное положение[1437].

Фактически противники большевиков констатировали, что избежать гражданской войны с помощью переговоров не удалось.

При этом каждая из сторон утверждала, что ответственность за вооруженный конфликт лежит на противнике. «Мы с первых шагов действовали так, чтобы избежать кровопролития, чтобы не было пролития братской крови, но мы ничего не могли сделать», — заявляли деятели ВРК. Полковник же Рябцев так описывал действия противоборствующих сторон в своем объявлении: «В то время, когда одна старалась делать все, чтобы избежать гражданской войны, другая явно готовила оружие и принимала все меры подготовки». Такая миролюбивая риторика отвечала настроениям «масс», которые, по словам Мельгунова, были в то время чужды психологии гражданской войны[1438].

27–28 октября в Москве начались столкновения, сопровождавшиеся жертвами с обеих сторон. Переломный характер событий образно передал карикатурист «Будильника», изобразив Москву в виде искаженных, распавшихся фрагментов в стиле футуризм[1439]. Но и в это время некоторые участники событий действовали не очень решительно, подвергаясь критике сторонников боевых действий. Генерал-квартирмейстер Ставки М. К. Дитерихс советовал штабу Московского военного округа не «останавливаться на ультиматумах», не вступать в переговоры и подавить «уличный мятеж» быстрыми и решительными действиями[1440].

Переговоры, которые вела Ставка, показывают, что некоторые высшие офицеры считали события бунтом «кучки людей», который легко может быть подавлен вооруженной силой при условии решительных действий[1441]. Генерал П. Н. Краснов 27 октября сообщил А. Ф. Керенскому: «Завтра в 11 час<ов> выступаю на Петроград. Буду идти, сбивая и уничтожая мятежников»[1442]. В тот же день Краснов издал приказ, в котором он сравнивал переживаемое время со Смутой XVII века, именуя противника «кучкой изменников и предателей», творящих «грабежи, убийства и насилия». При этом генерал заявил, что предпринимает меры, чтобы «не пролить случайно невинной крови»[1443].

Высшие офицеры в это время почти не использовали словосочетание гражданская война, но было одно важное исключение: его постоянно употреблял командующий ближайшим к Петрограду Северным фронтом генерал В. А. Черемисов, от которого во многом и зависела переброска войск в распоряжение Керенского. 27 октября он сообщал генералу Н. Н. Духонину, начальнику штаба Верховного главнокомандующего, что использование войск против большевиков вызовет столкновения в армии и «неминуемо приведет [к] гражданской войне и развалу фронта»[1444]. Позже Черемисов неоднократно объяснял нежелание направлять войска на Петроград, ссылаясь на опасность гражданской войны[1445].

Разговоры о гражданской войне и о ее предотвращении сопровождали и подготовку вооруженного восстания, и его начало. Одни влиятельные современники считали — с большей или меньшей степенью искренности — необходимым и возможным предотвратить гражданскую войну, другие полагали, что такая война уже началась, но не прекращали разговоры о ее предотвращении, тем самым порой лишь создавая условия, выгодные для ее ведения. С какого-то момента, однако, в Петрограде дискуссии о недопущении гражданской войны затихли, отошли на второй план, хотя продолжались в других городах и на фронте. В политическом же центре страны все чаще стали говорить о том, что гражданская война уже идет, и все более актуальным становился вопрос не о ее предотвращении, а о ее прекращении или ограничении.