С середины сентября, то есть еще до того, как ЦК большевиков принял решение о подготовке вооруженного восстания, в прессе все чаще стали звучать обвинения партии Ленина в том, что они готовятся к гражданской войне[1294]. Политические успехи большевиков, контролировавших Петроградский Совет, вызвали острую реакцию со стороны их оппонентов, а каждая новая резолюция Совета воспринималась как очередной шаг к вооруженному столкновению. Исследователи так описывали настроения в российской столице: «Близость гражданской войны все сильнее ощущалась в политической атмосфере Петрограда. Все газеты были полны самых мрачных предсказаний по этому поводу». Особые опасения высказывали эсеры и меньшевики[1295].

Так, например, «День» обратил внимание своих читателей на то, что резолюция Петроградского Совета 21 сентября, предупреждавшая о «контрреволюционном выступлении» в ближайшее время и призывающая к отпору врагам революции, пахла «кровью, ужасами и безобразиями июльских дней». По мнению редакции этой газеты, Съезд Советов большевики используют, чтобы «организоваться для очередной „вспышки“ гражданской войны», направленной против Предпарламента и умеренных социалистов: «Большевизм разных сортов объявил всю демократию предательницей революции, объявил демократии войну. Война так война». Признавая неизбежность подобной гражданской войны, «День» только выражал сожаление, что инициативу открытой борьбы с большевиками не взяли на себя руководящие центры меньшевиков и эсеров[1296]. Вероятно, имелось в виду, что тем самым «демократия» лишала себя тактических преимуществ.

Если Ленин яростно критиковал своих соратников за то, что они уступали инициативу в развязывании вооруженного конфликта своим противникам, то Временное правительство упрекали в том же солидные столичные издания. «Руководимая кадетской „Речью“ буржуазная пресса твердила изо дня в день, что нельзя предоставлять большевикам возможность „выбрать момент для объявления гражданской войны“», — писал впоследствии Троцкий[1297].

Еще больший резонанс вызвала резолюция, вынесенная 25 сентября. В этот день Петроградский Совет избрал своим председателем Л. Д. Троцкого. Заседание было посвящено обсуждению текущего момента, доклад на эту тему сделал Л. Б. Каменев. Его оценка ситуации звучала как призыв к борьбе с правительством: «Коалиция заключена за наш счет. Попытка создать коалицию — это провокация гражданской войны». Способом ее предотвращения он назвал отказ в поддержке власти и противопоставление ей Съезда Советов[1298]. «Только власть, которой верят, и верят по праву, может спасти нас от братоубийственной войны, от жестокого хаоса», — дополнил его мысль Л. Д. Троцкий[1299]. И в этих, и в других своих выступлениях видные большевики оправдывали свои грядущие действия необходимостью предотвращения гражданской войны. Впрочем, как мы увидим, Троцкий здесь был не до конца последователен. В некоторых своих речах он даже открыто прославлял гражданскую войну.

Меньшевики огласили резолюцию, которая призывала воздерживаться от «выступлений, могущих повести к гражданской войне, поражению передовых слоев демократии и гибели революции». Свои требования рабочим, солдатам и крестьянам предлагалось отстаивать в Предпарламенте[1300]. Тем не менее была принята резолюция большевиков; в ней говорилось о том, что создание коалиции означало «капитуляцию демократии перед корниловцами». Новый состав министерства, гласила резолюция, войдет в историю как «правительство гражданской войны». Петроградский Совет отказывал такому правительству в своей поддержке[1301].

Что подразумевали лидеры большевиков, руководители Петроградского Совета, и как воспринимали современники эту оценку?

П. Н. Милюков, комментируя позже эту резолюцию, рассуждал, что Троцкий, называя новую коалицию «правительством гражданской войны», имел в виду не то, что оно само начнет войну, а то, что его существование создает условия, при которых война становится неизбежной и более благоприятной для победы «пролетариата»[1302]. Таким образом, коалиционное правительство косвенно способствовало возникновению ситуации, выгодной большевикам.

В то же время некоторые обозреватели полагали, что резолюция содержит прямые обвинения Временного правительства в подготовке гражданской войны и по сути является объявлением войны правительству. С. А. Кливанский на страницах «Дня» назвал ее ясным и определенным объявлением Советом гражданской войны правительству[1303]. «Воля народа» увидела в резолюции Совета подготовку к гражданской войне. Газета утверждала, что большинство «демократии» не пойдет за лозунгом «Вся власть Советам!». Большевики это якобы понимали и, сознательно идя на открытую конфронтацию, «разжигали страсти, провоцировали столкновение и в ожидании неизбежности междоусобия заранее умывали руки». Выводы «Воли народа» совпадали с оценками «Дня»: «Итак, положение ясно. Вызов брошен». Назревало столкновение «организованной и ответственной демократии» и «анархически-разрушительных сил, руководимых демагогами». Перед лицом неизбежного «грядущего междоусобия» «Воля народа» призывала не вести полемику с большевиками, поскольку «слова и доводы для них бесполезны»[1304].

Не только печать правых социалистов писала, что грядущее столкновение примет форму гражданской войны большевиков не с одним лишь правительством, но и с умеренными социалистами. Редакция «Русской воли» тоже понимала резолюцию Петроградского Совета не просто как вотум недоверия умеренным социалистам, а как объявление гражданской войны. Газета видела будущее столкновение направленным не против «буржуазии», а против руководителей ВЦИК[1305]. В том же номере сотрудник «Русской воли» призывал правительство усилить свою борьбу с возможной «междоусобицей, создающей анархию и многовластие» в связи с победой большевиков в Петроградском Совете[1306].

«Новое время», характеризуя изменение курса Петроградского Совета, указывало, что переизбрание его президиума негативно скажется на ситуации, поскольку прежний его состав из умеренных социалистов «не раз сдерживал дикий разгул толпы и предостерегал от провокации и гражданской войны». Новое же руководство Совета бросало страну «в страшные объятия гражданской войны»[1307].

«Речь» объявила резолюцию Совета призывом к мятежу и рассуждала о том, возможно ли теперь избежать гражданской войны[1308]. Газета предлагала мирное решение назревающего конфликта, отмечая, что гражданскую войну можно ослабить только с помощью политической изоляции большевиков[1309]. В другой статье этого издания отказ Петроградского Совета от поддержки Временного правительства назывался уже не просто угрозой гражданской войной, а ее объявлением. Даже призывы большевиков воздержаться от «частичных выступлений» понимались кадетской газетой как стремление не распылять заранее свои силы, необходимые для решительного штурма власти. «Речь» призывала власти и «демократию» к самым решительным мерам подготовки ко внутреннему столкновению «во что бы то ни стало и какой бы то ни было ценою»[1310].

«Новая жизнь», напротив, утверждала, что умеренные социалисты могут предотвратить гражданскую войну только в том случае, если они договорятся с партией Ленина, тем более что сами большевики якобы всеми силами стремились предотвратить возможное столкновение[1311]. С такой постановкой вопроса в то время соглашалась и главная газета эсеров «Дело народа»: «Пора, давно пора отказаться от гражданской войны среди самой демократии, давно пора провозгласить ей в своей собственной среде священный мир. Пусть будет у нее единый фронт, единая воля!»[1312]

Между тем словосочетание правительство гражданской войны, появившееся в резолюции Петроградского Совета, стало своеобразным клише, получив распространение и в Петрограде, и в провинции. Не ранее 25 сентября Самарский Совет отказал в поддержке «безответственному перед демократией правительству, провоцирующему гражданскую войну». На заседании Коломенского районного Совета социалисты-оборонцы были обвинены в том, что с помощью Демократического совещания они «создали правительство гражданской войны». В конце сентября — первой половине октября это выражение в разных вариациях использовалось в резолюциях, вынесенных 175-м пехотным запасным полком[1313], рабочими механического Русско-Балтийского вагоностроительного завода, Адмиралтейского судостроительного завода, в обращении комиссара Красной гвардии Кронштадта А. Смирнова[1314], Екатеринбургского окружного съезда Советов[1315].

Корреспондент «Приволжской правды» так описал настроения, охватившие участников конференции Самарской организации большевиков после выступления делегатов, вернувшихся с Демократического совещания: «Надежды на мирный исход революции нет, иллюзии умерли: правительство держит прямой курс на гражданскую войну, надо готовиться…»[1316] Представляется, что в это время подобный эмоциональный настрой действительно был присущ некоторым радикальным социалистам.

Вполне вероятно, что надежды на возможность компромисса между различными группами социалистов были связаны с примирительными публикациями в «Рабочем пути», в частности со статьей Ленина «Задачи революции». Она была написана накануне Демократического совещания, но напечатана в главной большевистской газете только 26 и 27 сентября, в совершенно изменившихся условиях. Готовя свой текст, Ленин еще исходил из возможности осуществить передачу всей власти Советам мирным путем. Если же этого не произойдет, то, судя по предшествующему периоду революции, страну ждала «самая острая гражданская война между буржуазией и пролетариатом», которая может оказаться весьма кровопролитной для помещиков и капиталистов. Тем не менее, в отличие от своих оппонентов, Ленин был уверен, что открытое столкновение закончится быстрой победой «рабочего класса и беднейшего крестьянства»[1317].

1 октября Ленин вновь отреагировал на политическое использование страха перед гражданской войной. В статье «Удержат ли большевики государственную власть» он отозвался на предупреждения о том, что попытка Советов взять власть обернется поражением революции в развернувшейся гражданской войне. Ленин указывал, что ни одна революция в истории не обходилась без гражданской войны[1318]. К тому же, по его мнению, будущее столкновение с правительством будет иметь вид «безнадежнейшего бунта кучки корниловцев», обреченных на поражение, поэтому он призывал не запугивать рабочих и солдат гражданской войной[1319]. Наконец, Ленин утверждал, что созыв Съезда Советов не может обернуться крупным внутренним конфликтом, так как не было оснований для обострения классовой борьбы до степени гражданской войны[1320].

Одновременно большевики заявляли, что инициативу вооруженной борьбы в действительности проявляют их противники. «Рабочий путь» печатал статьи о том, что кадеты, желавшие гражданской войны, считали, что настал выгодный момент для их наступления[1321]. Как мы уже видели, некоторые публикации «Речи» давали основания для такого вывода. Г. Е. Зиновьев указывал, что кадеты и «социал-кадеты» (вероятно, подразумевались правые социалисты), виня большевиков в провозглашении гражданской войны, в то же время сами распускали армейские комитеты, отсрочивали созыв Учредительного собрания, преследовали рабочих и затягивали войну[1322].

30 сентября в «Рабочем пути» было опубликовано заявление ЦК большевиков, в котором говорилось, что Временное правительство хочет вызвать гражданскую войну «сейчас, немедленно», чтобы утопить в крови революцию. В том же обвинялись кадеты и значительная часть «оборонцев», которые якобы в гражданской войне видели единственную надежду спасти себя от краха. ЦК большевиков предостерегал своих сторонников от «частичных выступлений» и обещал разоблачать все попытки спровоцировать внутренний конфликт: «Мы не пойдем на бой тогда, когда это нужно нашим врагам», — утверждалось в сообщении. Вместо этого руководство партии предлагало сосредоточить все силы на подготовке Съезда Советов[1323]. Таким образом, несмотря на настойчивые увещевания Ленина, лидеры большевиков не спешили готовиться к вооруженному выступлению.

Новый всплеск обсуждения темы гражданской войны возник в ходе подготовки ко II Всероссийскому съезду Советов, который большевики открыто связывали с проведением в жизнь лозунга «Вся власть Советам». «Воля народа» считала, что сама попытка проведения съезда грозила «междоусобием», «великими бедствиями для родины и революции», поскольку мирного пути осуществления этого лозунга не было. Газета, писавшая ранее о бесполезности диалога со сторонниками Ленина, призывала открыть большевикам глаза на последствия их действий или, если они сознательно идут к гражданской войне, бороться с их преступными замыслами, не допуская «половинчатости» в этом вопросе[1324].

«Рабочая газета» заявляла, что лозунг «Вся власть Советам» не может объединить всех социалистов, но большевиков «не пугает гражданская война не только с крупной и средней буржуазией, но даже с той массой мелкобуржуазной демократии, которая была представлена на Демократическом Совещании»[1325]. Тем самым главная газета меньшевиков вновь фактически признавала, что за большевиками идет рабочий класс, а вероятная гражданская война рассматривалась как опасный классовый конфликт, в котором «пролетариат» окажется изолированным даже от «мелкой буржуазии».

«Дело народа» тоже предвидело начало гражданской войны внутри «демократии» после Съезда Советов, так как он потребует себе всей власти, а правительство Керенского, опирающееся теперь и на Предпарламент, этому не подчинится. Такой конфликт газета социалистов-революционеров считала наиболее опасным. Она предсказывала, что прольется много крови, потому что «выльется наружу весь яд социальной ненависти и злобы, накопленный в продолжение этих семи месяцев социальной, партийной и групповой вражды»[1326].

Таким образом, умеренные социалисты разного толка больше всего опасались глубокого раскола внутри самой «демократии». Они предостерегали от необдуманных политических шагов, которые легко могли спровоцировать вооруженный конфликт.

Подобные опасения можно найти и в текстах интернационалистов. С. Д. Мстиславский на страницах «Знамени труда» писал, что сложившаяся после дела Корнилова конфигурация власти очень ненадежна: «Эту власть — достаточно тронуть пальцем, чтобы вызвать кризис: но вызывать кризис в данной обстановке — однозвучно (так в оригинале. — Авт.) объявлению гражданской войны…»[1327]

Основываясь на опыте корниловского выступления, «Новая жизнь» убеждала большевиков, что социалисты побеждают в борьбе только тогда, когда в гражданской войне они придерживаются оборонительной тактики. И напротив, приводя в качестве примера Июльские события, газета утверждала, что радикальные социалисты потерпят поражение, если возьмут инициативу в свои руки[1328]. Как уже говорилось, часть большевистских руководителей тоже полагала, что тактически выгодно было бы предоставить противнику инициативу по использованию вооруженной силы, демонстрируя оборонительный характер своих действий.

Последние надежды на возможность Предпарламента сгладить противоречия между социалистическими партиями рухнули на его первом же заседании 7 октября. В этот день Л. Д. Троцкий сообщил собравшимся об уходе большевиков из Временного совета республики. Свое заявление он сопроводил речью, обвиняя прежний состав правительства в создании «безответственного личного режима, питавшего корниловщину», а новый — в том, что в нем «явные и тайные корниловцы играют руководящую роль». Оратор упрекнул «цензовые классы» в провоцировании крестьянского восстания, в попытках голодом задушить революцию, не допустить созыва Учредительного собрания. Последующие слова Троцкого потонули в шуме и протестах; он назвал кабинет «правительством народной измены», а Предпарламент «Советом контрреволюционного попустительства»[1329].

Уход большевиков из Предпарламента М. И. Бройдо объяснил следованием «анархической стихии», А. Н. Потресов назвал «опасной игрой ва-банк», а Б. О. Богданов считал его если не политической глупостью, то авантюрой. Последний полагал, что своим поступком большевики превратили массовое движение, которое их поддерживало, в бунт, обреченный на неудачу[1330]. Некоторые «буржуазные» газеты оценивали поступок большевиков как подготовку к гражданской войне или даже ее объявление[1331]. Тема грядущей гражданской войны звучала и в публикациях правого крыла умеренных социалистов. «Воля народа» писала, что раз столкновение неизбежно, то у противников большевиков оставалось право на оборону родины и революции: «Вызов должен быть принят и пусть гг. большевики несут последствия своего нападения»[1332].

Итак, осенью 1917 года оппоненты большевиков и представители власти все чаще говорили о том, что эта партия уже объявила гражданскую войну и/или открыто готовится к внутреннему вооруженному конфликту. В агитации же большевиков осенью 1917 года повторяющимся мотивом стало обвинение правительства в «провокации» гражданской войны, предъявляемое по разным поводам[1333]. Такое заявление было сделано Троцким по итогам Демократического совещания, и политик повторил его во время речи в Предпарламенте. Так большевики возвращали своим оппонентам упреки, звучавшие в их адрес летом 1917 года, когда готовилась антиправительственная демонстрация[1334]. Кроме того, здесь вновь можно увидеть отсылку к Июньским дням 1848 года, когда, по трактовке Маркса, «буржуазия» спровоцировала восстание французских рабочих, чтобы разгромить революционное движение.

Тема провоцирования гражданской войны встречалась и в текстах других политических сил, не исключая некоторых групп умеренных социалистов[1335]. Она присутствовала, в частности, в декларации меньшевиков-интернационалистов, зачитанной на заседании Предпарламента 10 октября. Ставшая после ухода большевиков самой левой фракцией Совета республики, группа Мартова заявила, что останется на заседаниях. Свою задачу меньшевики-интернационалисты видели в том, чтобы разоблачать «контрреволюционный характер режима коалиции, политику провокации гражданской войны и саботажа революции»[1336].

В агитации же большевиков развитием этой темы стало обвинение их противников в подготовке «новой корниловщины». Похоже, что лидеры партии искренне считали такую перспективу вполне реальной: о ней говорили в своем кругу, на закрытых совещаниях. О «явной» подготовке «второй корниловщины» упоминали, в частности, участники заседания ЦК большевиков 10 октября — того заседания, которое поставило вооруженное восстание против правительства «на очередь дня»[1337]. К этой теме вернулись и на следующем заседании ЦК 16 октября (см. ниже).

Впрочем, о «второй корниловщине» говорили не одни большевики. О возможности повторения «корниловского» выступления писало левоэсеровское «Знамя труда». Газеты разной ориентации подхватывали и тиражировали слухи о том, что А. Ф. Керенский находился в союзе с Л. Г. Корниловым, но в последний момент выступил против него. В пропагандистской же кампании, обличавшей власти в подготовке к «новой корниловщине», использовались любые события, хотя бы отдаленно напоминавшие такую подготовку, прежде всего вывод полков из городов или переброска войсковых частей с фронта в тыл[1338].

Основные идеи этой кампании нашли отражение в передовой статье первого же номера новой газеты Петроградского Совета «Рабочий и солдат»: «Контрреволюционеры подстерегают бедствия народа и готовятся нанести ему смертельный удар», — говорилось в ней. Затем описывалась сложившаяся ситуация открытой конфронтации, сопровождающейся применением насилия и подготовкой нового, более масштабного силового противостояния: «отчаявшееся крестьянство» восстало, его подавляли помещики и чиновники, «буржуазия» требовала «беспощадных мер» для восстановления дисциплины в армии, «корниловцы» открыто готовились к срыву Учредительного собрания[1339].

Еще одной повторяющейся темой в агитации большевиков стала идея о том, что гражданская война неминуема или даже уже началась[1340]. Она неоднократно встречалась в выступлениях членов партии не только в Петрограде, но и в провинции[1341]. Наиболее подробно эта мысль изложена в отчете «Рабочего пути» о речи Л. Д. Троцкого на конференции фабрично-заводских комитетов 18 октября. Политик заявил, что попытки избежать гражданской войны со стороны большевиков не смогли бы предотвратить ее. Оратор объяснил слушателям, что внутренний конфликт уже заложен в структуре российского общества, а текущие экономические условия его только усугубили. Он убеждал, что противники партии «все равно совершили бы натиск на революцию и все ее завоевания». «Гражданская война не лозунг, а факт», — заявил Троцкий. Доказывая, что гражданская война уже началась, политик, вслед за Лениным, упомянул аграрные беспорядки. Оратор ссылался и на «объективные» законы истории: «имущие классы» всегда защищают свое положение «со всей свирепостью», а «рабочие массы» не уступают без боя завоеванных революцией прав. Троцкий утверждал, что гражданская война неизбежна, а насущная задача заключается в том, чтобы сделать ее наименее кровавой. По его мнению, любые колебания в вопросе о власти усиливали «буржуазию» и лишь сделали бы гражданскую войну более тяжелой[1342]. Тема минимизации жертв гражданской войны, ограничения ее определенными рамками, найдет потом отражение в выступлениях А. В. Луначарского и некоторых других социалистов.

Таким образом, Троцкий описывал гражданскую войну как историческую неизбежность, обусловленную глубинными социальными и экономическими противоречиями. Отказ большевиков от борьбы лишь усилил бы их противников и сделал бы столкновение более кровопролитным, что — наряду с другими аргументами — оправдывало активную подготовку партии к вооруженному конфликту. Прежде политик обвинял в подготовке гражданской войны своих оппонентов. Теперь же Троцкий вернулся к мысли, к которой он давно не возвращался; она была впервые высказана на заседании Кронштадтского Совета 14 мая[1343]. По всей видимости, председатель Петроградского Совета счел аудиторию достаточно радикальной, чтобы открыто и публично заявлять о неизбежной гражданской войне.

Частью агитационной подготовки к восстанию стали публикации, обосновывающие классовую теорию гражданской войны. Большевистское издательство «Прибой» в начале сентября анонсировало выход нового издания книги Маркса «Гражданская война во Франции». В продажу она поступила не позже 3 октября[1344]. Это было не рядовое издательское событие, оно имело определенное значение для большевистской агитации. Некоторые суждения Маркса были созвучны пропаганде радикальных социалистов этого времени, что затрудняло аргументацию тех марксистов, прежде всего меньшевиков, которые противостояли большевикам.

Во время митингов большевики торговали и брошюрами Ленина. Корреспондент «Петроградского листка» обратил внимание на то, что одна из них посвящена гражданской войне. Вероятнее всего, он имел в виду публикацию отдельным изданием статьи «Удержат ли большевики государственную власть». Интересно, как журналист кратко пересказал ее содержание: «не нужно бояться пролить братскую кровь», «подобные потоки крови могут дать победу пролетариату, а победа — мир, вместо войны»[1345].

Тема агитационной подготовки восстания обсуждалась на закрытых совещаниях большевиков. На заседании ПК 15 октября А. С. Бубнов, делавший доклад по текущему моменту, довольно откровенно дал некоторые указания относительно агитации. Оратор начал с описания сложившейся ситуации, которая характеризовалась как уже начавшаяся гражданская война: «Мы имеем наиболее обостренный момент гражданской войны — вооруженное столкновение двух враждебных классов». Отсюда следовало несколько выводов. Во-первых, Бубнов рекомендовал разъяснять аудитории, что столкновение неизбежно. Во-вторых, нужно было доказывать необходимость ведения политики «не только оборонительной, но и наступательной». Выбрав момент, надо будет перейти в наступление. В-третьих, для поддержания своих сторонников в боевой готовности от большевиков требовалось «в массах поселить тревогу и пробудить бдительность»[1346]. Как мы видим, важнейшей политической задачей большевиков, по мысли Бубнова, было формирование особой эмоциональной ситуации, которая будет способствовать мобилизации сторонников углубления революции.

16 октября ЦК большевиков вновь обсудил вопрос о вооруженном восстании. Ленин, настаивавший на более активной подготовке к нему, в очередной раз подчеркнул, что в сложившейся ситуации существует лишь одна альтернатива: «либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[1347]. Не возражая против этого утверждения, участники заседания спорили о тактике: одни были сторонниками «наступления», а другие выступали за «оборону», считая, что политически выгодно было бы предоставить противникам инициативу использования силы. Большинство выступавших исходило из того, что «контрреволюция» готовилась нанести удар. Некоторые, в том числе Ленин, отмечали, что шансы на победу будут выше, если партия сможет выступить раньше. Другие сомневались, достаточно ли у большевиков сил. В. П. Милютин был уверен: «Либо мы делаем первый шаг, либо этот шаг будет сделан нашими врагами». При этом сам он полагал, что большевики еще не были готовы нанести свой удар и нужно готовиться к назревающему столкновению[1348]. Л. Б. Каменев, критикуя позицию сторонников наступательной тактики, назвал ее тактикой заговора, а назначение восстания на ближайшие дни он, наряду с Г. Е. Зиновьевым, считал авантюризмом[1349].

Хотя определенная дата восстания все-таки в резолюции не была названа, ЦК призвал к подготовке вооруженного восстания и заявил, что своевременно укажет «благоприятный момент и целесообразные способы наступления»[1350]. Характерно, что предложения заменить в резолюции вооруженное восстание на вооруженное столкновение и наступления на выступления были отклонены. Резолюция прямо говорила о выборе именно активной наступательной тактики.

В это время газеты противников большевиков печатали статьи, осуждавшие готовящиеся выступления. Используя уже сложившиеся к этому времени негативные образы членов этой партии, объявляя их предателями, некоторые издания напрямую связывали слухи о подготовке выступления с планами Германии осуществить высадку десанта под Петроградом[1351]. Другие газеты утверждали, что подготовку к «гражданской войне» партия вела вместе с «контрреволюционерами»[1352]. Некоторые издания отмечали единство «Рабочего пути» и «Новой Руси», «Живого слова» и даже монархической «Грозы» в их нападках на Временное правительство[1353]. По мнению «Рабочей газеты», в начале октября «ленинцы» и «корниловцы» начали переходить от слов к делу, будто выполняя общий план[1354]. О координации действий большевиков и правых говорить не приходится, но их газеты с одинаковым пылом атаковали Керенского, иногда используя при этом схожие аргументы и образы, а читательская аудитория этих изданий порой пересекалась. К тому же антибуржуазная пропаганда большевиков и антисемитская — «Грозы» (и, отчасти, «Новой Руси») — имели точки соприкосновения. Современники фиксировали антисемитские высказывания у сторонников так называемого «уличного большевизма», а черносотенная «Гроза» впоследствии даже приветствовала свержение Временного правительства, что не помешало большевикам быстро закрыть это издание[1355].

Такие образы требовались противникам большевиков, чтобы призвать власти не допустить грядущего кровопролития, не останавливаясь ни перед чем. Характерную для того периода статью опубликовал сотрудник массовой «Газеты для всех». Он призывал к борьбе с «изменниками революции и предателями родины», которые сами «бросили вызов». «Теперь начинается борьба на жизнь и смерть с разрушителями государства. Или мы, или они. Или защита родины, или предательство! Третьего пути нет»[1356].

Хотя весь октябрь, как мы видели, у большевиков наблюдались колебания между «наступлением» и «обороной» (и вообще необходимостью вооруженного восстания), их противники ожидали от партии активных действий и призывали нанести сокрушительный удар — ответный, или даже упреждающий.

В эти дни в прессе публиковались резолюции различных организаций, в том числе армейских, обещавших подавить большевистское выступление и силой предотвратить «междоусобицу». Такие заявления сделали Военный комитет при ВЦИК, Общеармейский комитет при Ставке и Военная комиссия при ЦК эсеров[1357]. Некоторые газеты призывали правительство не ждать выступления, а дать немедленный отпор, не вступая ни в какие переговоры с большевиками[1358].

Порой же слухи о подготовке вооруженного выступления использовались и для критики правительства и лично Керенского: «Почему глава правительства дает возможность готовить резню?» — спрашивал сотрудник газеты «Живое слово», издания, которое не упускало случая покритиковать главу Временного правительства[1359]. Консервативные «Московские ведомости» указывали, что правительство не предпринимало никаких «решительных мер для предотвращения торжества анархических элементов»[1360]. Содержавшаяся в правых и консервативных изданиях критика Керенского и других министров отражала надежду стоящих за этими газетами сил на то, что в результате грядущего столкновения большевики в конце концов потерпят поражение. При этом ось политического влияния будет сдвинута вправо, Временное правительство реорганизовано, а влияние умеренных социалистов на государственную власть уменьшено, а то и вовсе исключено.

В консервативных изданиях критика в адрес Керенского соседствовала с восхвалением генерала Корнилова, находящегося под арестом. Это само по себе способствовало распространению слухов об активизации «корниловцев», обличающих Временное правительство и его главу. В. А. Базаров на страницах «Новой жизни» рассуждал о том, кто из противников правительства раньше начнет свое выступление: «Поднявший меч „изолированного выступления“ от меча и погибнет. А потому, если уже нам суждено пройти до Учредительного собрания через вспышки гражданской войны, то пусть начинают гг. корниловцы!»[1361]

В эти дни большую статью в «Речи», посвященную разнообразным слухам о выступлении большевиков, опубликовал П. К. Губер (П. Ф. Арзубьев). Она примечательна не только попытками описать грядущий конфликт, но и интерпретацией тактики правительства как осознанно «оборонительной». «В скрытом состоянии гражданская война существует у нас уже давно, прорываясь то здесь, то там отдельными вспышками», — писал журналист. Грядущую же открытую гражданскую войну он видел, подобно уже упоминавшемуся М. Горькому и другим современникам, как повторение Июльских событий, только в большем масштабе: как «вооруженную борьбу враждебных партий, стрельбу на улицах, трупы, валяющиеся на порогах домов, сумасшедшую панику толпы, мечущейся куда ни попало». Большевиков Арзубьев описывал как немецких агентов, уголовников, бывших охранников и провокаторов, возглавляемых «невменяемыми слепыми фанатиками». Развитая уже традиция криминализации образов радикальных социалистов не могла объяснить усиления их влияния, но она должна была способствовать политической мобилизации против большевиков. По мнению Арзубьева, вступать в переговоры с такими людьми было бесполезно, только открытая борьба могла их остановить.

При этом автор статьи не видел желания правительства устранить «вопиющие безобразия» до начала открытой борьбы. Он делал вывод, что власти руководствуются расчетом: «Пусть большевики начинают». Арзубьев не сомневался в том, что, как и прежде, выступление закончится восстановлением порядка вооруженной рукой. Вместе с тем журналист задавался вопросом о цене неизбежной грядущей победы Временного правительства: «Но какою ценою? И неужели нельзя достигнуть того же результата, без уличной войны, без убийства невинных и беззащитных?»[1362]

Из приведенных публикаций видно, что накануне Съезда Советов многие уже не говорили о предотвращении открытого конфликта, а рассуждали о том, какая тактика выгоднее их стороне: немедленное наступление или контрнаступление в ответ на агрессивные действия противника.

Осенью стали встречаться и размышления о том, что гражданская война может быть даже необходима для «излечения» национального организма. М. М. Пришвин рассуждал в дневнике, что население либо само одумается, либо ему поможет это сделать «дубинка здорового народа, который восстановит лицо свое в гражданской войне»[1363]. «Нужно, чтобы Россия прошла через глубочайшие потрясения контрреволюционной бури и ужасы гражданской войны», — размышлял о том же сотрудник «Речи»[1364]. Д. В. Философов в той же газете высказал мнение, что выплеск народного гнева, безусловно, сметет «изолгавшихся демагогов» и «бездарных доктринеров», намекая на необходимость устранения от власти умеренных социалистов. Однако он опасался, что при этом может «разорваться ткань государственности и последний покров культуры»[1365]. «Биржевые ведомости» писали о том, что, вероятнее всего, России придется «пройти все стадии развала, гражданской войны, пугачевщины и разрушения государства», прежде чем люди будут готовы вновь воссоздавать «основы человеческого общежития»[1366]. Эти размышления можно интерпретировать как попытки преодолеть страх перед кровавым конфликтом, который казался уже неотвратимым. Гражданская война виделась последним средством, которое сможет вернуть порядок и спокойствие.

В то же время власти пытались использовать страх перед гражданской войной, чтобы внести сомнения в лагерь сторонников антиправительственного выступления. Командующий Петроградским военным округом полковник Г. П. Полковников выпустил приказ, объявивший, что любой, кто перед лицом угрозы со стороны Германии зовет «массы» к гражданской войне, — это «безумный слепец или же сознательно действует в угоду императору Вильгельму»[1367]. Свое воззвание обнародовал и комиссар ВЦИК при штабе Петроградского военного округа эсер А. Д. Малевский. Он обратился к командованию и комитетам Петроградского гарнизона, призывая сохранять спокойствие, и напомнил солдатам гарнизона, что «всякое выступление вызовет гражданскую войну, выгодную только врагам революции»[1368]. В те же дни ВЦИК предупреждал, что выступление большевиков используют «темные силы», чтобы вызвать беспорядки и погром и потопить в крови революцию[1369].

Как показывают приказы Полковникова, штаб Петроградского военного округа также представлял себе антиправительственное восстание как нечто, подобное Июльским дням: «безответственные вооруженные выступления», «уличные манифестации, митинги и процессии», призывы к погромам[1370]. Именно так был поставлен вопрос и на последних заседаниях Временного правительства. Министры, явно недооценивая стоявшие перед ними вызовы, обсуждали меры отражения вооруженного выступления немногочисленных большевиков, вооруженных демонстраций, уличных беспорядков[1371]. Некоторые члены кабинета объясняли журналистам, что оборонительная тактика в отношении ожидаемого выступления связана с тем, что оно могло бы дать законный и политически выигрышный повод для последующих «решительных репрессий против большевизма»[1372]. Как мы помним, Июльские события дали возможность правительству принимать непопулярные решения, обосновывая их необходимостью бороться с угрозой гражданской войны[1373].

К отражению выступления со стороны противника готовилось не только правительство, но и противостоящий ему Петроградский Совет, по крайней мере такова была его публичная позиция. Возглавлявший Совет Л. Д. Троцкий, отвечая на вопрос о подготовке восстания, намекнул, что оно, вероятно, уже назначено противоположной стороной, и указал, что любое подобное наступление будет беспощадно караться[1374]. 21 октября Петроградский Совет обратился к казакам, объясняя, что на следующий день не назначено никакого восстания, не следует опасаться стрельбы на улицах или резни. Тех же, кто распространял такую информацию, Совет называл негодяями и провокаторами[1375].

Официально и Военно-революционный комитет (ВРК) создавался Петроградским Советом в том числе и для обеспечения порядка в городе. Во вводной части «Бюллетеней Военно-революционного комитета» говорилось, что ВРК был образован «в связи с тревожным политическим моментом и для принятия в этом отношении надлежащих мер по охране Петрограда от контрреволюционных выступлений и погромов»[1376]. На собрании полковых комитетов 23 октября была принята резолюция, где заявлялось, что Советом делается все для охраны спокойствия и борьбы с погромами. В случае возникновения беспорядков требовалось обращаться к комиссарам ВРК[1377].

Если противники большевиков всячески криминализировали их действия, стремясь ослабить влияние этой партии, то сами большевики стремились укрепить свой авторитет, представляя себя борцами с растущей преступностью. Вместе с тем, похоже, для сторонников партии это был и вопрос практической политики: ВРК так же, как и штаб Петроградского военного округа, был действительно серьезно озабочен возможными погромами в городе на фоне вооруженного и политического противостояния. В обращении ВРК 24 октября, объявившем о начале наступления «контрреволюции», говорилось и о необходимости борьбы с преступностью: «При первой попытке темных элементов вызвать на улицах Петрограда смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу — преступники будут стерты с лица земли»[1378].

* * *

Как отмечает современный исследователь революции, политические кризисы 1917 года не только воспринимались некоторыми современниками как эпизоды борьбы за власть, но сопровождались определенными эмоциональными переживаниями, представляли собой «опыт углубления анархии, недоверия, гнева и беспокойства»[1379]. Это в полной мере относится к периоду напряженного ожидания и эмоционального проживания кризиса осенью 1917 года. К перечню страхов, испытываемых разными людьми в этот период и описанных в новейших исследованиях[1380], необходимо добавить и страх перед гражданской войной.

На протяжении 1917 года тема гражданской войны поднималась во время политических кризисов и затухала с их завершением. После ликвидации же «дела Корнилова» ситуация была иной: гражданская война оставалась в центре политических дискуссий, что само по себе было индикатором глубины и сложности переживаемого страной кризиса, растянувшегося на несколько недель. Образование последнего Временного правительства не способствовало выходу из кризиса, и, соответственно, тема гражданской войны оставалась в центре общественного внимания.

Различные события давали повод для использования понятия гражданская война: крестьянское движение, отдаление ряда регионов от имперского центра, рост преступности, создание властных структур, бросающих вызов Временному правительству. Одни видели во всем этом угрозу гражданской войны, другие считали гражданскую войну неизбежной, а третьи полагали, что гражданская война уже началась. Такие мнения можно было встретить во всех сегментах политического спектра.

На фоне масштабных социальных и политических процессов шли переговоры о реорганизации власти, в ходе которых тема гражданской войны также звучала. Фактически все противоборствующие стороны утверждали, что только их проекты способны спасти страну от широкомасштабной гражданской войны, а своих противников обвиняли либо в том, что реализация их планов приведет к гражданской войне, либо в том, что они такую войну готовят сознательно. Все силы пытались использовать страх перед гражданской войной. Важное исключение представлял прежде всего Ленин, который в некоторых своих текстах открыто заявлял, что его партии и тем общественным силам, на которые эта партия опиралась, не следует опасаться гражданской войны. Порой и другие видные большевики делали схожие публичные заявления.

В лагере противников большевиков, обвинявших эту партию в подготовке гражданской войны, не было единства. Одни решительно и безоговорочно поддерживали Временное правительство, другие осуждали его за нерешительность действий, третьи считали, что и кабинет Керенского вносит свой вклад в подготовку гражданской войны, а четвертые полагали, что существующий кабинет должен уступить дорогу «твердой власти».

Осенью 1917 года как большевики, так и правительство ожидали друг от друга перехода к активным действиям. Как и в конце лета, в период ожидания столкновений между сторонниками генерала Корнилова и сторонниками Временного правительства, носители разных политических взглядов эмоционально проживали грядущий кризис, который, по их мнению, мог принять форму гражданской войны[1381].

Противоборствующие силы характеризовали свои действия как оборонительные, обвиняя оппонентов в подготовке, а то и в развязывании гражданской войны. Большевики утверждали, что правительство намеренно разжигает гражданскую войну, а «контрреволюционные силы» готовятся к вооруженному выступлению против Советов. Их противники, напротив, были уверены в том, что это партия Ленина провоцировала уличные беспорядки и погромы, и порой призывали правительство предотвратить их действия, нанеся превентивный удар. Обе стороны напряженно ожидали, гадая, кто начнет первым и кто сделает решающий шаг. Ожидание гражданской войны и чувство экзистенциальной угрозы, ощущаемое противниками, стали для противостоящих друг другу сил средством мобилизации сторонников.