Исследователи истории интеллигенции отмечают, что осенью 1917 года в этой социальной группе нарастали апатия и страх, чувство отчужденности от остального народа[1227]. Одним из симптомов этих настроений может служить широко распространенное переживание тревоги из-за повсеместных погромов, отразившееся в дневниках участников и свидетелей революции[1228]. Некоторые авторы записей, считая большевиков ответственными за «волну анархии», отмечали, что и эта партия уже не контролировала ситуацию. Архивист Г. А. Князев записал в конце сентября: «…анархия перехлестывает через их (большевиков. — Авт.) головы и грядет война всех против всех»[1229]. Похожие чувства испытывал, читая газеты, и генерал А. П. Будберг:

Анархия и погромы разливаются по стране широкой волной; реальной власти нет, ибо разговоры и резолюции — это не власть; сил и средств борьбы с анархией нет и им неоткуда явиться. Клетки раскрыты, дикие звери выпущены и их поводыри обречены нестись впереди и давать зверью все новые и новые подачки; ни остановить, ни, тем паче, вернуть в клетки уже нельзя[1230].

Историк Ю. В. Готье тоже не надеялся на то, что какие-либо меры (даже скорое заключение мира) могут прекратить «внутреннюю войну». По его мнению, «русская горилла не прекратит погромов и безобразий до тех пор, пока ее не уймет кто-нибудь извне»[1231]. Авторов объединяла и дегуманизация низших слоев общества, которые они поголовно записывали в погромщики и отождествляли с опасными дикими зверями, и напряженное ожидание новых волн насилия.

В конце сентября М. М. Пришвин опубликовал статью, в которой рассуждал о разных адаптационных стратегиях обывателей перед лицом гражданской войны. Он приводил слова своего знакомого, говорившего о перспективах вооруженной борьбы на улицах Петрограда: «Ну, и поколотят сколько-нибудь, при трех миллионах жителей это будет меньше, чем в Лондоне от трамваев… Пусть даже самая страшная Варфоломеева ночь, ну, тысяч тридцать, при трех миллионах опять пустяки!» По мнению писателя, так его знакомый рационализировал возможную войну, что помогало ему справляться с боязнью кровопролития. Пришвин писал также о том, что одни, боясь гражданской войны, рассчитывают вовремя сбежать, а другие так задавлены житейскими неурядицами, что готовы сказать: «Ну и вешайте, хуже не будет, валяйте!» Писатель поведал и о своем личном опыте привыкания к насилию. Став фронтовым корреспондентом, он болезненно реагировал на смерть, на тяжелые ранения и на циничное отношение к ним. Однако со временем журналист привык к крови. «И у вас всех теперь скоро страха не будет», — зловеще заканчивал автор свой фельетон[1232].

В дневниках можно встретить и упоминания о том, что гражданскую войну ожидали после возвращения солдат из действующей армии. Гимназист старших классов писал 19 сентября, что «интеллигенция и богачи», к которым автор дневника причислял и себя, доживут только до окончания войны. Когда военные действия закончатся, солдаты хлынут с фронта, «пойдут грабежи, поджоги и Бог знает что». Вспоминая опыт Русско-японской войны, он ожидал «ужасную внутреннюю войну»[1233]. Другие современники тоже не забыли солдатские беспорядки после окончания предыдущей войны. Начало стихийной демобилизации и подробные описания погромов на фронте во время отступления российской армии в июне — июле 1917 года лишь усиливали подобные страхи.

Другим источником внутреннего конфликта виделись аграрные беспорядки. Министр продовольствия С. Н. Прокопович, выступая перед Предпарламентом в середине октября, рассказывал, как крестьяне отказываются давать хлеб рабочим, называя подобные действия гражданской войной[1234]. «Не так серьезны угрозы немцев, как повторное наступление большевиков, гражданская война и голод, без конца голод», — записала в дневнике 7 октября Э. О. Бруцкус, жена известного экономиста[1235]. Союз земельных собственников, обеспокоенный нарастающим аграрным движением, обратился к Временному правительству с предупреждением о том, что если не будут предприняты меры, то «возникнут самосуды, голод и гражданская война». Комментируя это обращение, Л. Д. Троцкий позже заметил: «Непонятно, почему помещики о гражданской войне все еще говорят в будущем (времени. — Авт.)»[1236]. Видный большевик полагал, что гражданская война в деревне уже началась, и оценки такого рода влияли на тактику этой партии.

Опасность сложившегося положения отмечали и представители левых сил. «Гражданская война кровавыми призраками в городах и аграрными вспышками в деревнях уже стелется по всей революционной России»[1237] — так характеризовала ситуацию уже начавшегося противостоянии резолюция, принятая 21 октября на совместном заседании Режицкого городского Совета, представителей судов и войсковых частей Режицкого гарнизона.

С разных концов страны поступали известия о массовых актах насилия. Вот как описывала «Русская воля» «погромную волну» осени 1917 года: «Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба»[1238]. «Речь» в эти дни писала о взаимном ожесточении города и деревни[1239]. Как отметил современный исследователь, подобная информация усиливала ощущение беззакония и власти толпы у обывателей, вне зависимости от степени достоверности газетных сообщений[1240].

В нарастающих беспорядках и в борьбе с ними газеты всех политических направлений, от «Рабочего пути» до «Московских ведомостей», видели проявление уже начавшейся гражданской войны, иногда называя ее «братоубийственной резней» и «классовой междоусобицей»[1241].

Передовая статья в «Деле народа» 19 сентября начиналась словами: «Гражданская война, призраком которой нас то и дело пугают справа и слева, уже давно не призрак, а самая доподлинная реальность». По мнению автора, погромная волна уже являлась гражданской войной «в рассеянном, в распыленном виде». В России существовали все условия к тому, чтобы повсеместные вспышки насилия переросли в «классическую типичную форму гражданской войны», когда происходит борьба двух вооруженных армий, подчиняющихся двум разным правительствам, каждое из которых занимает определенную территорию. Для того чтобы началась «самая доподлинная гражданская война», не хватало только точного политического выражения общему волнению и беспокойству[1242]. Автор не без основания полагал, что множество разнообразных социальных конфликтов уже начали перерастать в местные гражданские войны, которые при наличии политического оформления создадут ситуацию «классической» гражданской войны в масштабах всей страны.

Люди разных взглядов с тревогой фиксировали распространение по стране насилия разного рода. Это насилие (самосуды, конфликты из-за продовольствия, аграрные бунты и др.) оценивалось как предвестник полномасштабной гражданской войны.

В то же время для некоторых политиков нарастание конфликтов подтверждало верность собственных предсказаний и служило аргументом в дискуссиях. Так, для Ленина и нарастание конфликтов в деревне, и подавление аграрного движения с помощью армии были важны для обоснования курса на вооруженное восстание в главных политических центрах страны[1243].

Конфликты в деревне лидер большевиков в 1917 году чаще всего именовал крестьянским восстанием, хотя иногда прибегал и к понятию гражданская война. В одном случае это было как раз связано с темами анархии и погромов. Выбор именно этих слов для описания аграрного движения Ленин объяснял стремлением его криминализовать. Он писал: «Или крестьянское восстание от того, что вы назовете его „анархией“ и „погромом“, от того, что Керенский пошлет „военные“ силы против крестьян, перестанет быть элементом гражданской войны?»[1244] Показательно, что крестьянское движение Ленин рассматривал как составную часть уже начавшейся гражданской войны.

В другом случае Ленин писал о возможности специфической гражданской войны в казачьих областях; такая перспектива, по его мнению, ограничивала возможность использования казаков властями: «В борьбе Корнилов и Керенский могут опираться только на дикую дивизию да на казаков. А теперь разложение началось и у казаков, а кроме того, им изнутри их казачьих областей грозят гражданской войной крестьяне»[1245].

В статье «Кризис назрел», опубликованной в «Рабочем пути» 7 октября, рост аграрного движения и подавление его военными силами Ленин назвал главным и определяющим симптомом общенационального кризиса. Более того, победа правительства над «крестьянским восстанием», с его точки зрения, означала бы «окончательные похороны революции, окончательное торжество корниловщины». Ленин считал, что терпеть подавление крестьянского восстания правительством означало «губить всю революцию, губить ее навсегда и бесповоротно»[1246].

Статьи Ленина не остались не замеченными его противниками. «Речь» заявила, что «Рабочий путь» прославляет погромы и что для большевиков революция и погромы являются синонимами[1247]. С. А. Кливанский в «Дне» иронизировал, что Ленин пытался выступить в роли «апологета всех разгромов, погромов и бесчинств». По мнению этого автора, большевики уже достаточно способствовали развитию в стране «разиновщины» и «пугачевщины», так что беспорядки в деревне не нуждались в дополнительном идеологическом обосновании. Вместе с тем Кливанский считал, что Ленин переоценивал значение спонтанных выступлений низов: «Бурлящая в стране стихия не имеет ничего общего ни с революцией, ни с большевизмом»[1248]. «Дело народа» назвало анализ Ленина примером «вопиющей политической безграмотности или поражающей оторванности от жизни». По мнению редакции газеты, погромы в деревне могли казаться кануном пролетарской революции только «фанатизированному воображению» лидера большевиков. Напротив, продолжение аграрных беспорядков грозило тем, что революция «окончательно захлебнется в хаосе и крови»[1249].

Описание крестьянского движения и сопровождавшего его насилия исключительно в терминах погром и анархия свидетельствовало о явной недооценке ситуации. В то же время употребление слов пугачевщина и разиновщина могло бы навести на мысль о перспективах начала крестьянской войны, о чем, собственно, писал и Ленин. Показательно, что их использовал марксист, «западник» Кливанский, но не эсеровские авторы, романтизировавшие крестьянские восстания прошлого: для них признание «погромов» пугачевщиной по-своему легитимировало бы движение.

Съезд кадетской партии специально обсуждал вопрос о «погромной волне». 15 октября Ф. И. Родичев произнес вступительную речь, отметив, что насилие и грабежи стали «всероссийским бытовым явлением». Оратор предложил съезду обратиться к правительству с требованием «принять все меры, чтобы был положен решительный конец этим позорным явлениям»[1250].

Газеты правого направления указывали, что погромы и анархия, «гражданская война» в деревне происходят от безвластия. Такие заметки подводили читателя к мысли о том, что правительству и его представителям следует действовать более решительно, подавляя выступления[1251]. «Новая Русь» обвиняла лично министра-председателя, ставшего излюбленной мишенью для этой газеты: «Керенский принес России ряд поражений, потерь целых губерний и крепостей, и наконец — гражданскую войну»[1252]. Слухи о подготовке выступления большевиков распространялись на фоне известий о новых беспорядках разного толка в провинции. «Живое слово» в начале октября писало, что в то время, как в Петрограде шла подготовка гражданской войны, всю страну охватывала волна «погромного безумия». Толпы «всякого случайного сброда» отказывались подчиняться даже Советам и готовы были их разогнать, чтобы творить свою волю. Автор статьи делал вывод: «Всероссийский погром начался — это начало гибели великого государства, и губят его ничтожные людишки с красивыми словами»[1253]. Ответственность лежала на властях, которые не были способны навести порядок, и это обвинение могло восприниматься как адресованное Керенскому, гордившемуся своим красноречием.

«Биржевые ведомости» винили за «волну анархии» и бездеятельное правительство, и большевиков, которые «неустанно проповедовали и проповедуют гражданскую резню, как средство спасения России и водворения социальной справедливости»[1254]. А «Новое время» писало, что «господа черновы» наравне с большевиками виноваты в грядущей войне между фронтом и тылом[1255]. Тем самым ответственность за насилие возлагалась консервативным изданием не только на радикальных социалистов, но и на руководящие центры социалистов-революционеров.

В середине сентября, когда основной темой в газетах было Демократическое совещание, в Туркестанском крае произошли события, даже выходившие за пределы того, что в то время обычно называлось анархией. Исполком Ташкентского Совета принял решение о создании революционного комитета из представителей радикальных социалистов с передачей ему всей полноты власти в крае для борьбы с продовольственным кризисом. Командующий войсками приказал арестовать ревком, и тогда Совет отстранил его от должности. Вся власть в городе сосредоточилась в Совете, на почту, телеграф и казначейство им была послана охрана[1256].

Местные власти сообщили в Петроград о захвате власти «мятежной бандой» и угрозе резни, требуя направить карательную экспедицию[1257]. А. Ф. Керенский распорядился «принять немедленно самые решительные меры для восстановления порядка, не отступая перед действиями вооруженной силой», его приказ сочувственно цитировала газета конституционных демократов[1258]. Возможность применения властями насилия против Ташкентского Совета обосновывалась описанием выступления как вооруженного мятежа, грозящего кровопролитием во всем крае. Прибывшие в Ташкент 24 сентября правительственные войска восстановили порядок, хотя радикальные социалисты сохранили свое влияние в краевом центре[1259].

В ходе обсуждения произошедшего в Петроградском Совете большевик В. Володарский заявил: события в Ташкенте демонстрируют, что «правительство в нынешнем составе желает анархии в стране для того, чтобы подавить революционную демократию». В данном случае распространенное обвинение в «анархии» переадресовывалось властям, которые якобы нарочно провоцировали конфликты, чтобы оправдать применение правительством насилия. Володарский также осудил поведение ВЦИК, поддержавшего применение вооруженной силы. Ему оппонировал меньшевик М. И. Богомазов, доказывавший, что виновниками конфликта в Туркестане являлись большевики «с их пропагандой захвата всей власти Советами»[1260]. Все же Петроградский Совет подавляющим большинством голосов поддержал резолюцию Володарского, выражавшую солидарность с Ташкентским Советом.

«Биржевые ведомости» видели в ташкентских событиях бунт «бушующей черни», грабежи, насилие, убийства, «пугачевщину». Газета назвала это уроком для власти и общества: «Россия будет ввергнута в омут невылазной анархии <…> если будут чувствовать отсутствие сильной власти, способной беспощадно карать нарушение правопорядка»[1261]. Либеральному изданию важно было представить события в Ташкенте как разгул преступной стихии, чтобы призвать власти к решительным силовым действиям. И позже «Биржевые ведомости» возвращались к этой теме по разным поводам, доказывая, что в «анархии» виноваты большевики, и призывая власти активно бороться с ними[1262].

Большевиков их противники порой обвиняли не только в организации антиправительственных выступлений и аграрных волнений, но и в провоцировании еврейских погромов. «Новое время» опубликовало в начале октября мнение прокурора Харьковской судебной палаты относительно вспышки насилия в городе: она-де была вызвана агитацией большевиков, лозунги которых воспринимались как антисемитские[1263]. Одни газеты видели в погромной волне влияние контрреволюционеров, другие называли ответственными за разруху в стране социалистов[1264].

Большевики же описывали использование властями вооруженных сил в конфликтах разного характера как начало гражданской войны. «Рабочий путь» опубликовал статью, в которой умеренные социалисты обвинялись в том, что, посылая карательные экспедиции против крестьян, они начинают «гражданскую войну на стороне буржуазии против пролетариата»[1265].

В октябре 1917 года дневники представителей образованных слоев общества были заполнены пересказами слухов о начале в ближайшее время грабежей и «резни буржуев». Воображение современников опять рисовало картину новой Варфоломеевской ночи, об этом свидетельствуют различные источники личного происхождения[1266]. Политики описывали ситуацию буквально теми же словами. В. Г. Коренчевский, докладывавший на съезде кадетов о деятельности партийной военной группы, обратил внимание присутствующих на то, что солдатские комитеты открыто угрожают офицерам: «С вами можем мы говорить разве только после Варфоломеевской ночи»[1267].

Протоиерей Иван Восторгов, автор правых взглядов, писал в «Московских ведомостях»: «Может быть, не нынче-завтра у нас гражданская война. Слышите: где-то уже точат ножи… Готовят оружие. Призывают эшафоты. Без утайки говорят о скорой резне. Мы накануне внутреннего междоусобия»[1268]. Как и во многих текстах эпохи, здесь слово гражданская война не является нейтральным термином, оно помещено в семантический ряд, насыщенный символикой насилия. Завершая этот фрагмент синонимом внутреннее междоусобие, автор придает этому словосочетанию сильное эмоциональное звучание, пробуждая у своих читателей тревожное ощущение приближающегося кровопролития.

Часто звучало предостережение о том, что попытка большевиков захватить власть и начало гражданской войны обернутся еще большей волной погромов и грабежей[1269]. Это был важный аргумент, который использовали критики Ленина и его сторонников. В то время как большевики оправдывали различные акты «низового» насилия, находя в них некий политический смысл, их противники всячески криминализировали деятельность партии, которая якобы потворствует преступникам. Информация о разных эксцессах, порой совершенно ужасных, переплеталась с невероятными слухами, в которые было легко поверить.

«Новое время» писало, что пьяные, каторжники и германские агенты только и ждут выступления большевиков, чтобы принять в нем участие[1270]. «Вечерний курьер» в середине октября информировал своих читателей о том, что митинг воров постановил сжечь Петроград[1271]. «Живое слово» распространяло слухи, что кто-то систематически намеренно спаивал рабочих и солдат, которые затем угрожали публике погромом[1272]. Газета утверждала, что большевики готовили не просто государственный переворот, а резню интеллигенции и избиение «буржуазии»[1273].

Подобная агитация давала свои плоды. Образованные слои общества накануне Октябрьского переворота боялись уже не только политических потрясений, но и массовых беспорядков и преступлений разного толка, которые, казалось, неизбежно начнутся вместе с переворотом. Штабс-капитан В. М. Цейтлин рассуждал незадолго до Октября, что страшен не захват власти Лениным, Троцким и другими «культурными большевиками», а «произвол, грабежи и убийства разнузданной пьяной солдатской массы»[1274].

Неясно, насколько достоверной была информация о подготовке погрома, хотя профессиональные преступники и хулиганы готовы были воспользоваться любым кризисом, — важнее то, что ее использовали политики самого высокого ранга. Выступая в середине октября в Предпарламенте, А. Ф. Керенский назвал действия большевиков тактикой «шантажа и погромов», ставя знак равенства между черносотенцами и большевиками, между «Новой Русью» и «Рабочим путем»[1275]. Ф. И. Дан на заседании ВЦИК 14 октября даже потребовал официального ответа от большевиков на свой запрос: агитируют ли они за то, чтобы их грядущее выступление сопровождалось «кровавой войной и погромом»?[1276]

М. Горький в «Новой жизни» за несколько дней до восстания большевиков рассуждал о том, как пройдет переворот. Он полагал, что снова, как и в Июльские дни, начнется беспорядочная стрельба, пробудятся «темные инстинкты толпы», «люди будут убивать друг друга, не умея уничтожать своей звериной глупости». Писатель был уверен, что на улицы выйдут профессиональные убийцы и повторится «кровавая, бессмысленная бойня»[1277].

Регулярно печатая вести о растущем погромном движении и отмечая неспособность властей справиться с ним, «Биржевые ведомости» накануне предполагаемого большевистского выступления опубликовали статью «К гражданской войне». В ней, как и в некоторых рассмотренных выше текстах, гражданская война понималась как другой уровень уже идущих беспорядков; их количество уже грозит перерасти в новое и ужасное качество: «Целая серия вполне организованных междоусобных выступлений шаг за шагом приближает то неизбежное следствие анархии, которое именуется гражданской войной». Автор статьи назвал ее признаками межнациональные столкновения на Кавказе, захваты помещичьих земель и конфликты в продовольственном деле. Все это свидетельствовало, по его мнению, о полном параличе правительственной власти. Статья призывала не откладывать борьбу с «надвигающемся призраком гражданской войны»[1278]. Таким образом, гражданская война понималась как качественно новая фаза развития «анархии», как взрывное распространение беспорядков разного рода по всей стране при бездействии властей[1279].

«Речь» указывала и на то, что из-за пассивности правительства «призрак гражданской войны приобретает все более реальные очертания». Красная гвардия беспрепятственно получала оружие, а обыватели, видя безразличие властей, тоже начинали вооружаться[1280]. Однако, по мнению редакции газеты, нарастание угрозы гражданской войны не было результатом лишь стихийных действий. Эта война систематически готовилась внешним врагом с «дьявольской, чисто германской настойчивостью»[1281]. Кадетское издание и в других своих публикациях прозрачно намекало на связь политики большевиков с интересами Германии[1282].

Консервативные газеты призывали население дать отпор ожидаемому выступлению большевиков. «Московские ведомости» считали, что нужно организовать самооборону горожан из-за натравливания на интеллигенцию «темных масс» и ожидаемых «самых страшных эксцессов»[1283]. «Новое время» также убеждало в необходимости «самоохраны» домов не только из-за волны грабежей, убийств и разбоев, но и ввиду слухов о предстоящей «резне буржуев»[1284]. Ожидая, что к выступлению большевиков в столицу съедутся «опытные погромщики, воры, разбойники и хулиганы», газета утверждала: «Необходимо приготовиться к отпору всей той сволочи, которую ведут за собой большевики»[1285].

Настоящую агитационную кампанию в этом направлении повела «Новая Русь» с 17 октября, то есть с момента, когда начались пересуды относительно предполагаемой даты выступления большевиков. Газета призывала ввиду скорого захвата власти большевиками принимать меры к обеспечению безопасности жилищ и вооружаться[1286]. «Оружию надо противопоставить оружие», — призывала «Новая Русь»[1287].

Уже 18 октября в Петрограде прошло совещание домовых комитетов, обсуждавших тему погромов и грабежей[1288]. По мнению корреспондента массовой газеты «Петроградский листок», отсутствие реакции властей на подготовку большевиками восстания привело к тому, что обыватели сами стали «усиленно вооружаться»: «Одним словом, идет усиленная подготовка к „войне“. Мобилизуются силы с одной и другой стороны»[1289]. Накануне 20 октября в Петрограде говорили о грядущем «выступлении», «погроме», «избиении», Варфоломеевской ночи[1290]. В эту ночь столичные жители принимали настоящие оборонительные меры: они не только запирали парадные, но и строили во дворах баррикады[1291]. История повторилась и 22 октября. «Будут ли нас убивать?» — с таким вопросом, по мнению сотрудника «Биржевых ведомостей», проснулись в это утро тысячи петроградцев[1292]. Эти свидетельства отражают атмосферу паники, царившую в обществе. По замечанию историка Ц. Хасегавы, жители столицы, занятые обеспечением собственной безопасности, с безразличием отнеслись к самому Октябрьскому перевороту[1293].

В период, предшествующий предполагаемому большевистскому выступлению, общественные страхи в стране достигли критической точки. Одни издания понимали гражданскую войну как войну всех против всех, как «анархию», вызванную крахом государственного управления. Левая по отношению к действующему правительству оппозиция столь же негативно оценивала те случаи, когда власти демонстрировали свою готовность навести порядок, используя армию. Наконец, некоторые издания воспринимали внутренний конфликт как организованный и направляемый извне процесс, требующий от населения активной самообороны и готовности к вооруженному сопротивлению. Так или иначе, гражданская война расценивалась если не как неизбежное, то как наиболее вероятное последствие роста насилия, политического и не политического, которое охватывало все новые города и области.