Важным измерением кризиса, как уже было отмечено, была пропагандистская война: генерал Корнилов и его сторонники стремились мобилизовать общественное мнение и изолировать своих противников. Им противостояла пропаганда приверженцев Керенского, а также различные комитеты, Советы и социалистические партии, часть из которых не были сторонниками главы Временного правительства.

Потребности политической мобилизации в условиях «дела Корнилова», острого политического кризиса, который описывался разными людьми как гражданская война, требовал использования убедительной риторики, легитимирующей политическое насилие. Противостоящие силы должны были создать яркие образы врагов — виновников конфликта.

Для пропагандистских посланий Л. Г. Корнилова и его сторонников ключевое значение имел негативный образ большевиков: свои действия они описывали и оправдывали как необходимое и своевременное подавление большевизма. Обличение «большевиков» играло важнейшую роль в пропаганде «корниловцев», хотя речь в ней шла не только о политической партии, лидером которой был В. И. Ленин. Антибольшевистская риторика применялась и для пропагандистских атак на лидеров меньшевиков и эсеров, на Советы и комитеты, которыми в это время руководили умеренные социалисты. В дни же кризиса некоторые сторонники Корнилова пошли еще дальше: они даже утверждали, что само Временное правительство находится под влиянием «большевиков». В воззвании Главного комитета Союза офицеров, составленном Корниловым, заявлялось, что «наемники-большевики и шпионы» «совершенно опутали сетью своих интриг и козней всех членов Временного правительства и подчинили их своей воле»[1063].

Можно предположить, что отдельные сторонники Корнилова действительно искренне не желали видеть разницы между умеренными социалистами и социалистами радикальными, однако некоторые принципиальные противники большевиков не готовы были считать себя «большевиками» (некоторые из них сами были критически настроены по отношению к Ленину и его сторонникам). Во всяком случае, любой непредвзятый человек мог усомниться в том, что большевики манипулируют Временным правительством, министры которого якобы согласуют свои действия с немецкими генералами. Неудивительно, что противники Верховного главнокомандующего порой просто перепечатывали его воззвания: они сами по себе могли стать материалом для антикорниловской пропаганды[1064].

Корнилов и его окружение стали заложниками своего видения ситуации: всех оппонентов слева они именовали большевиками, поэтому без колебаний расширяли фронт своих врагов, бросая вызов даже самым умеренным социалистам, которые в иной ситуации могли бы сотрудничать с генералом.

Противники Верховного главнокомандующего, в свою очередь, называли его виновником гражданской войны. Это определенно указывалось, в частности, в инструкции эмиссарам, направлявшимся в войска Корнилова для пропаганды:

…эмиссар должен решительно указать, что генерал Корнилов <…> прикрываясь различными словами и обещаниями, стремится к захвату власти и губит завоевания революции, отрезает путь «Земле и Воле». Он ведет народ к гражданской войне, разлагает армию и открывает фронт немцам[1065].

Нередко политическое противостояние было персонифицировано: современники самых разных политических взглядов описывали кризис как борьбу Корнилова и Керенского: в некоторых случаях даже встречалась оппозиция корниловцев и керенцев[1066]. В дневниках современников, придерживавшихся разных политических взглядов, конфликт характеризовался как противостояние двух лидеров: «Войска Корнилова двинуты на Петроград, войска Керенского им навстречу»; «Так целый день и не знали: Корнилов или Керенский»; «У всех на устах одно: нам безразлично, Керенский или Корнилов, был бы порядок, было бы спокойствие и было бы продовольствие»[1067].

Все же слово керенцы встречалось редко, хотя в некоторых случаях противники Корнилова выражали поддержку лично главе Временного правительства. В разгар кризиса министр Н. В. Некрасов заявил: «Весь вопрос сконцентрировался на личности А. Ф. Керенского, отстаивавшего революцию, и Корнилова, защищающего реакцию. Определенно выяснилось, что вся страна с А. Ф. Керенским»[1068].

О том же говорили в «корниловские дни» и на заседаниях всевозможных организаций. Один из членов Исполнительного комитета Саратовского Совета рабочих депутатов, возражая радикальным социалистам, сказал 28 августа:

Я не понимаю тех, кто хочет свести завтрашнее выступление к отрицанию Временного правительства. Происходит борьба между Корниловым (контрреволюционер) и Керенским. <…> Необходимо сказать — да здравствует Керенский.

И такая точка зрения находила поддержку у немалой части депутатов Саратовского Совета. Среди лозунгов, принятых его военной секцией, был и такой: «Да здравствует вождь революционных войск министр-председатель Керенский»[1069]. Можно привести немало примеров выражения личной поддержки Керенскому в дни кризиса. Даже радикально настроенный Центральный комитет Балтийского флота по предложению одного из большевиков выдвинул лозунг: «Всеми средствами поддержим Керенского, опирающегося на Советы». А комитеты 29-го пехотного запасного полка приняли резолюцию: «Да здравствует великая, самодавляющая [так в тексте], нерасчлененная Россия. Да здравствует верховный вождь ее армии и флота, великий мученик Революции Керенский»[1070].

28 августа общее собрание полкового комитета 177-го Запасного полка выразило «полное доверие Временному правительству во главе с дорогим вождем армии Александром Федоровичем Керенским»[1071]. Можно привести немало примеров подобных резолюций, однако Керенский все же не стал важнейшим символом военно-политического противостояния — в отличие от генерала Корнилова, который был олицетворением противоположной стороны конфликта и для сторонников, и для врагов. Для этого было несколько оснований.

Хотя Корнилов публично обвинил Керенского в «провокации», а сторонники генерала нередко осуждали главу Временного правительства в устных выступлениях, все же в пропаганде «корниловцев», как уже отмечалось, главным врагом был большевизм. Соответственно, Керенский в ней выглядел скорее жертвой «большевиков», «слабым политиком», но не основным противником генерала.

К тому же фронт борьбы с Корниловым был весьма широким и пестрым, не лишенным внутренних противоречий. Если немало комитетов в условиях кризиса выражали решительную и безусловную поддержку Керенскому, то другие враги генерала продолжали считать главу Временного правительства своим оппонентом, а то и противником: они лишь на время откладывали решительную борьбу с ним, меняя ее формат, так как считали действия Корнилова в данный момент более опасными. Так, и В. И. Ленин, и — одновременно и независимо от него — некоторые видные большевики высказывались в пользу такой тактики. В дни кризиса Ленин писал в ЦК большевиков:

Мы будем воевать с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость…

Ни на йоту не ослабляя вражды к нему, не беря назад ни слова, сказанного против него, не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, <…> разъяснять народу (борющемуся против Корнилова) слабость и шатания Керенского[1072].

Вместе с тем описание кризиса как конфликта Корнилова и Керенского использовалось иногда и в дискуссиях между большевиками[1073].

Более того, некоторые видные большевики в своем кругу даже заявляли, что Керенский представляет для революции бо́льшую опасность, чем Корнилов, открытый и явный политический враг. Такую точку зрения, в частности, высказал на заседании Петербургского комитета большевиков М. И. Калинин[1074]. Другие радикальные социалисты в это время также никак не могли именовать себя керенцами, хотя они и решительно противостояли корниловцам.

Если термин керенцы не получил большого распространения, то слово корниловцы в дни кризиса звучало очень часто: его активно использовали политические оппоненты генерала, которые обвиняли его в развязывании гражданской войны.

Разнообразные противники Корнилова именовали его «мятежником», «изменником», «предателем», «контрреволюционером», «авантюристом». Употреблялось и словосочетание враг народа. Так, в частности, именовали генерала в обращении, принятом руководящими органами большевиков: оно обличало и сторонников «изменника и предателя», и самого Корнилова, «врага народа, предателя революции, убийцу свободы», «ставленника помещиков и буржуазии»[1075]. Комитет охранного батальона самарского Сергиевского завода взрывчатых веществ называл Корнилова «изменником и предателем и внутренним врагом российской демократии»[1076].

Схожим образом — как враги народа — характеризовались порой и сторонники Корнилова. Такое словосочетание встречается и в большевистских изданиях[1077], и в публикациях умеренных социалистов, и в заявлениях различных социалистических партий[1078]. Так, лидер социалистов-революционеров В. М. Чернов в обращении к крестьянам именовал сторонников генерала «изменниками, предателями и врагами народа», «убийцами и душителями» народной свободы»[1079].

Составители листовки, выпущенной от имени Исполнительного комитета Новгородского губернского Совета, предупреждали, что «враги народа, скрывающиеся под видом друзей родины и свободы, вышли наружу и стремятся нанести России смертельный удар в спину»[1080].

Использовали словосочетание враги народа и военные. В частности, листовка представителей Одесского военного округа гласила:

В грозный для Родины час враги народа не убоялись занести нож над Россией. Перед лицом неприятеля вместо того, чтобы вести войска в бой, генерал Корнилов задумал свалить Временное Правительство и затем задушить революцию[1081].

Словосочетание враги народа употреблялось и после победы над сторонниками Корнилова. В листовке, вышедшей от имени городской думы, земской управы и Совета рабочих и солдатских депутатов города Стародума, говорилось:

В твердой опоре на революционную демократию страны Временное Правительство черпает силы для творческой работы на благо нашей Родины и для предупреждения и пресечения всяких попыток со стороны темных сил вновь ввергнуть страну в пучину братоубийственной гражданской войны.

Составители листовки предупреждали, что не допустят новых попыток развязать гражданскую войну:

Мы прямо заявляем, что поддержим все меры, хотя бы самые репрессивные, направленные к упрочению революционного порядка. Мы не откажемся от самых серьезных мер против врагов народа! <…> Врагам народа Правительство пощады не дает![1082]

Решительное подавление врагов народа, готовых развязать гражданскую войну, описывалось в качестве легитимной и необходимой меры.

Слово корниловцы, подобно словам большевизм и большевики, могло обозначать самых разных акторов. Разумеется, так называли политиков и военачальников, которые открыто поддержали генерала. Так стали именовать и тех, кто не проявлял себя в активных действиях, но сочувствовал смещенному Верховному главнокомандующему — или просто подозревался в сочувствии ему. Нередко подобное обвинение адресовалось целым политическим партиям, прежде всего конституционным демократам, хотя по отношению к выступлению генерала в этой партии и не было единства. П. Н. Милюков отмечал, что отношение к корниловскому выступлению провело «заметную грань между право- и левонастроенными членами партии»[1083]. Даже в некоторых статьях «Дня», печатного органа правых социалистов, которые особенно последовательно выступали за коалицию с «буржуазией», кадеты описывались не просто как защитники Корнилова, но и как инициаторы гражданской войны:

Высшая государственная мудрость кадетских вождей уходила на идейную подготовку этой гражданской войны, на подготовку беспроигрышную, такую, которая, истощив предварительно противника, обеспечила бы решительный и смертельный удар[1084].

Можно вспомнить и приведенную выше позицию меньшевистской «Рабочей газеты», обозначившей кадетов «вдохновителями Корнилова», заинтересованными в определенном исходе гражданской войны.

Социолог П. А. Сорокин, один из редакторов «Воли народа», тоже писал об «идейных подстрекателях и виновниках преступнейшего заговора», подразумевая под ними прежде всего представителей кадетской партии, которых он иронично назвал «корниловскими патриотами», своими действиями создающими «почву для корниловщины»[1085]. Показательно, что на эту публикацию с одобрением сослалась и центральная партийная газета, хотя она нередко критиковала правых эсеров[1086].

Как уже отмечалось, в некоторых случаях обвинение в поддержке Корнилова высказывалось в адрес целых социальных групп, прежде всего «буржуазии». Такие высказывания можно было встретить не только в публицистике радикальных социалистов, но и в изданиях умеренных социалистов. Так, резолюция, принятая 7 сентября петроградскими активистами партии меньшевиков, гласила: «Борьба за власть, которая ведется между контрреволюционной капиталистической буржуазией и демократией, нашла свое выражение в корниловском мятеже»[1087]. Риторика такого рода могла использоваться для бескомпромиссной борьбы против любой группы «корниловцев», именуемой «буржуазной», что затрудняло усилия Керенского и тех политиков, которые пытались восстановить правительственную коалицию умеренных социалистов и либералов.

Неудивительно, что особенно жестко в связи с «корниловщиной» антибуржуазную риторику применяли большевики. В резолюции I Областной конференции партийных организаций в Финляндии, состоявшейся 28–30 сентября, говорилось: «Корниловский мятеж отметил собою начало открытой гражданской войны, на путь которой встала буржуазия»[1088].

В ходе заседания объединенного собрания Исполнительного комитета Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих, Областного комитета Советов рабочих и воинских депутатов Финляндии, Областного Совета крестьянских депутатов Финляндии и представителей полковых и судовых комитетов 28 августа выступающие резко критиковали

…соглашательскую политику с буржуазией, приведшей к корниловскому восстанию. Раз буржуазия стала на путь гражданской войны, долг революционеров дать ей достойный ответ. Время не слов, а дела. В этот трагический момент демократия не может никому доверить защиту своего дела, кроме себя. Под контроль командный состав армии и флота. Все вооруженные силы Финляндии должны находиться в руках Советов[1089].

Резолюция же, принятая по итогам обсуждения, гласила:

Контрреволюционная буржуазия, опираясь на командные верхи армии и контрреволюционные части, открыто выступили с оружием в руках против революции и ее органов… благодаря этому страна стоит перед возможностью гражданской войны, что грозит смертельной опасностью революции и ее завоеваниям[1090].

Составители резолюции использовали «классовый» язык радикальных социалистов, применявших термин гражданская война для политической мобилизации своих сторонников.

Показательно, что распространенное понятие мятеж казалось некоторым представителям левых сил явно недостаточным. 6 сентября участники общего собрания Ковровского Совета приняли резолюцию, в которой осуждали гражданскую войну, начатую классовыми врагами:

Мы протестуем прежде всего против толкования буржуазной прессы, которая называет события последних дней корниловским мятежом: мы утверждаем, что это не «корниловский мятеж», а гражданская война, вытекающая из противоречий классовых интересов, война, которую решил практическими действиями начать определенный класс помещиков и капиталистов против беднейших слоев демократии, пользуясь расстройством социальных рядов, которое получилось благодаря неустойчивой и ложной политике соглашательства мелкобуржуазных партий социал-революционеров и с ними идущих меньшевиков, которые, имея большинство в центральных органах демократии, дали полную диктаторскую власть временному правительству и поддерживали его политику против революционных солдат и рабочих, их организаций и печати, и явного попустительства контрреволюционной работе буржуазии[1091].

В данном случае конфликт описывался как острейшее классовое противостояние. Авторы резолюции утверждали, что «эта классовая война не может считаться ликвидированной и после того, как первые удары буржуазии будут отражены…», и «самым категорическим образом» протестовали «против всякого соглашения с реакционными партиями к.-д. и ей подобными и цензовыми элементами вообще», выступали за то, что Советы должны взять власть в свои руки.

Важно, что в некоторых случаях «язык класса» применяли не только левые радикалы, использовавшие антибуржуазную риторику для обвинений умеренных социалистов в ослаблении «демократии». Видный представитель правого, оборонческого крыла меньшевизма А. Н. Потресов, убежденный сторонник коалиции с «буржуазией» и давний противник большевизма, писал о начале гражданской войны одного класса против другого:

Худо то, что Корнилов есть символ, что Корнилов есть вывеска, фирма, на которой стоит организованная цензовая Россия, и что стало быть — перед нами не военное пронунциаменто, подобное тем, которыми кишат южно-американские республики. Перед нами явление большого социального калибра, перед нами восстание одного класса России против другого. Открытое прямое начало гражданской войны[1092].

Эта статья была замечена авторами иных социалистических газет[1093].

Показательно, что в некоторых случаях «язык класса», язык классового конфликта, классового противостояния использовали и консерваторы, что свидетельствует о культурной гегемонии социалистов, навязывавших своим противникам язык описания социальной и политической реальности. Так, корреспондент «Московских ведомостей» писал в начале сентября:

Тон прозвучавшего призыва к объединению и ликвидации партийной борьбы оказался настолько слабым, что не может рассеять сомнения скептиков в близости гражданского мира. Враждующие классы все еще стоят друг против друга в прежних позах, готовые к очередной схватке[1094].

В обиход вошло и словосочетание тайные корниловцы: их упоминали не только радикальные социалисты, но и представители наиболее умеренных, правых социалистов, стремившихся к коалиции с «буржуазией». Статья, напечатанная 31 августа в «Воле народа», была адресована «тайным корниловцам»:

Теперь, когда корниловский мятеж на пути к окончательной и притом бескровной ликвидации, когда явные корниловцы один за другим подвергаются аресту и преданию суду — к вам, фланирующие по Невскому, сидящие в канцеляриях, штабах, управлениях, банках, конторах и барских особняках, к вам, тайные друзья, пассивные воздыхатели корниловцев и им подобных, пора обратиться со словом разумного увещания[1095].

Словосочетание тайные корниловцы получило, судя по всему, некоторое распространение: об этом говорит то, что его использовали местные активисты. Так, составители резолюции Кривичского районного Совета призывали к прекращению «опытов коалиции с представителями революции [с] тайным<и> и явными корниловцами, саботирующими все народные начинания»[1096].

Первоначально лидеры меньшевиков и эсеров высказывались против новой коалиции с «буржуазией», прежде всего против вхождения в правительство конституционных демократов, которые ранее нередко именовались ими корниловцами. Затем под давлением обстоятельств они изменили свое мнение, и Керенскому с трудом удалось воссоздать Временное правительство на коалиционной основе, но опыт «корниловских дней» влиял и на состав нового кабинета, и на отношение к нему участников этого соглашения: ни один видный представитель какой-либо политической партии не вошел в правительство — единственным исключением был сам Керенский, популярность которого стремительно падала. Политическая поддержка последнего Временного правительства теми самыми партиями, которые его образовали, была по сути условной[1097].

Довольно рано появились словосочетания корниловский мятеж, корниловский заговор, корниловская авантюра. Получил распространение и новый термин для характеристики кризиса — корниловщина, он первоначально имел исключительно уничижительное значение. В главной газете партии социалистов-революционеров «Дело народа» это слово упоминается уже 28 августа.

Порой корниловщина рассматривалась как явление, продолжавшее существовать и после ареста генерала. Известный правый социал-демократ К. И. Фельдман, ветеран восстания на броненосце «Потемкин», требовал создания новой коалиции всех «живых сил», защищал новое соглашение с «буржуазией»: «…одно дело победить ген<ерала> Корнилова, а другое — разбить Корниловщину». Автор статьи полагал: «Победить корниловщину может одна только твердая власть, в которой будут широко представлены все классы русской общественности. Изжить корниловщину может одна только национальная политика, вдохновляемая пламенным порывом спасти революцию и защитить страну»[1098]. Для автора «корниловщина» — общественно-политическое явление, породившее дело Корнилова, но не исчезнувшее с его ликвидацией.

Ликвидации «корниловщины» — но не путем воссоздания коалиции (что предлагал Фельдман и другие авторы «Единства», «Дня» и «Воли народа»), а с помощью решительного ее подавления — требовали и другие социалисты. «Корниловщина должна быть вырвана с корнем», — заявлял 4 сентября Исполнительный комитет Западного фронта[1099]. О том же писал и автор газеты московских правых эсеров в разгар кризиса:

…если будет арестован Корнилов, если будет подавлен этот мятеж против революции, корниловщина в целом еще не будет раздавлена. Ибо слишком много корниловцев останется на свободе и, затаив свою злобу и вражду к революции, они по-прежнему будут ткать свои сети, и дожидаться более удобного момента для нового покушения на революцию. И если только сплочением трудового народа удалось в данное время обособить мятежников, то, очевидно, и для дальнейшей борьбы с корниловщиной прежде всего необходима все та же сплоченность и единение в рядах демократии[1100].

Если одни социалисты предлагали бороться с «корниловщиной», усиливая борьбу с «буржуазией» и крепя единство «демократии», то есть всех социалистических сил, то некоторые правые социалисты выступали за создание новой коалиции, но показательно, что и те и другие рассматривали «корниловщину» как актуальную опасность.

Серьезность обвинений в адрес Корнилова и «корниловцев» в глазах части революционеров оправдывала применение по отношению к ним насилия. Неудивительно, что в конце августа появились сообщения о том, что бывшие заключенные Шлиссельбургской тюрьмы создают особый «каторжный» батальон «Смерть корниловцам»[1101]. Такая атмосфера ненависти к «корниловцам» порой провоцировала политическое насилие: в дни кризиса в Гельсингфорсе, Або и Выборге были убиты офицеры, которых заподозрили в сочувствии Верховному главнокомандующему[1102]. Автор газеты левых социал-демократов не находил оправданий этим убийствам, но объяснял действия убийц: «Когда убивали невинных или заподозренных офицеров, темную массу нельзя было остановить, потому что слово „Корнилов“ давало кажущееся оправдание любым подозрениям и любым методам борьбы»[1103].

Хотя чаще всего корниловщиной именовали события конца августа — начала сентября, но и впоследствии это слово использовалось для описания продолжающихся негативных процессов, в том числе и для характеристики следствия по «делу Корнилова». Корреспондент газеты интернационалистов, работавший в Могилеве, в Ставке Верховного главнокомандующего, писал: «…возникают опасения, что разветвления заговора будут отрезаны от корней и язва корниловщины по-прежнему будут разъедать армию». Ситуацию в Ставке, где корреспондент находил немало поклонников арестованного генерала, он характеризовал следующим образом: «Такие разговоры приходится слышать на каждом шагу, особенно среди офицерства: корниловщина не умерла, на это нельзя закрывать глаза»[1104].

Со временем большевики и другие левые социалисты стали все чаще говорить об угрозе «новой корниловщины», исходящей на этот раз от Керенского и Временного правительства. Эти тревожные ожидания еще одного общественно-политического кризиса выразила газета левых социалистов-революционеров, выходившая в Гельсингфорсе, которая опубликовала воззвание авторитетного и весьма радикального Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии:

На нас надвигается новая Корниловщина в более демократическом наряде и поэтому неизмеримо более опасная. <…> Протестуйте против вывода из Финляндии революционных войск. <…> положение настолько серьезно, что мы сами рискуем быть поставленными перед фактом стихийного выступления масс, если Керенский не перестанет провоцировать наши войска своими приказами[1105].

В то же самое время сторонники арестованного генерала инициировали мощную пропагандистскую кампанию в защиту Корнилова. Некоторые видные общественные деятели не только заявляли о свой солидарности с действиями «мятежного генерала», они открыто и публично называли себя корниловцами. Такие настроения ощущались в среде офицерства и открыто звучали в публичных выступлениях политиков. Н. В. Устрялов так описывал атмосферу, царившую на втором съезде общественных деятелей, который состоялся в октябре: «Как популярен Корнилов среди всех этих элементов! И как быстро исчезают последние остатки популярности Керенского! Лицом к лицу остаются большевики и корниловцы. Не миновать соответствующих событий»[1106]. Устрялову могло особенно запомниться выступление философа И. А. Ильина, который использовал актуальное для «корниловских дней» противопоставление Керенского и Корнилова для прославления генерала: «…партия развала имеет сейчас своего вождя — А. Ф. Керенского, а вождем партии порядка должен был стать генерал Л. Г. Корнилов»[1107]. Другие корреспонденты передавали слова Ильина иначе, философ якобы сказал: «Пришло время открыто сказать, что мы ныне — контрреволюционеры. Мы — корниловцы и контрреволюционеры!»[1108]

Современники считали нужным зафиксировать эту атмосферу демонстративного прославления арестованного генерала, царившую на совещании общественных деятелей, в своих дневниках. Так, историк М. М. Богословский писал об этом заседании: «Несколько раз упоминалось имя Корнилова, и каждый раз при этом раздавался взрыв аплодисментов»[1109].

Речь Ильина отражала важные политические процессы: консервативно настроенные противники главы Временного правительства, критиковавшие Керенского справа, использовали слово корниловцы для самоназвания, противопоставляя себя Керенскому и его режиму. По-видимому, эта оппозиция Керенского и Корнилова, корниловщины и керенщины была распространена осенью 1917 года. Генерал А. И. Деникин, активно поддержавший Корнилова, вспоминал: «Как бы то ни было, после августовских дней появился новый термин „корниловцы“. Он применялся и в армии, и в народе, произносился с гордостью или возмущением, не имел еще ясных форм, ни строго определенного политического содержания, но выражал собою, во всяком случае, резкий протест против существовавшего режима и против того комплекса явлений, который получил наименование „керенщины“»[1110].

Термин корниловщина имел первоначально исключительно негативную окраску, а его употребление вызывало возражения у тех сил, которые сочувствовали генералу. Так, автор кадетской «Речи» счел слово неточным и безвкусным: «…в этой осторожности и безбрежности проявляется более глубокое понимание трагизма, того ужасного политического клубка, который так пошло именуют „корниловщиной“»[1111]. Однако осенью 1917 года, в условиях кампании солидарности с генералом, слово приобретает и иные коннотации. Оно имеет саркастический оттенок: так именовалось то «грандиозное, нелепейшее недоразумение», которое якобы возникло вследствие безответственных или даже провокационных действий Керенского и его окружения. Так, в частности, оценивал дело Корнилова автор консервативного «Нового времени»:

В результате всей «корниловщины» по отношению к самому Корнилову, согласно следственному производству, остается лишь обвинение в неисполнении распоряжений Временного правительства о сложении полномочий Верховного командования. Но и это обвинение сама же следственная комиссия подвергает сильнейшему сомнению, так как указ об отчислении Корнилова был издан без соблюдения законной формы[1112].

Вместе с тем сторонники бывшего Верховного главнокомандующего, арестованные в связи с делом Корнилова, использовали слово корниловщина для самохарактеристики. Генерал И. П. Романовский, находившийся в заключении в Быхове вместе с Корниловым, 4 октября зафиксировал свою оценку событий в «Быховском альбоме», в котором арестованные сторонники бывшего Верховного главнокомандующего оставляли свои памятные записи: «Могут расстрелять Корнилова, отправить на каторгу его соучастников, но „корниловщина“ в России не погибнет, так как „корниловщина“ — это любовь к родине, желание спасти Россию, и эти высокие побуждения не забросать никакою грязью, не затоптать никаким ненавистникам России»[1113].

Солидарность с «корниловщиной» выражалась осенью и в важных публичных заявлениях. На Донском Казачьем круге, состоявшемся 3 сентября в Новочеркасске, звучали слова, осуждающие Временное правительство и прославляющие его противника: «Корнилов уничтожен, но пусть знают, что Корниловщина будет жить, то есть спасение Родины в такой ужасный момент. Этого у нас никто не вырвет»[1114].

Для тех политических сил, которые боролись с «корниловщиной» и считали бывшего Верховного главнокомандующего «мятежником» и инициатором гражданской войны, это был явный вызов, которому следовало решительно противодействовать. Так думали, в частности, многие умеренные социалисты, пытавшиеся отчаянно противостоять одновременно и нарастающей волне «большевизации», и «корниловщине», находившей новых сторонников.

Если для одних генерал, находившийся в заключении, продолжал оставаться героем и вождем, то для других он был мятежником и изменником, подлежащим суровому наказанию. Такие настроения были весьма распространены на фронте, их фиксировали правительственные комиссары различных армий: «…большинство солдат, с которыми мне пришлось беседовать, настаивают на применении смертной казни к изменникам — генералу Корнилову и соучастникам его мятежа», — сообщал комиссар 11-й армии[1115].

Многие мемуаристы и историки, представляющие самые разные научные школы, сходятся в том, что «дело Корнилова» создавало благоприятные условия для борьбы партии большевиков за власть. Это проявилось и в том, что «корниловщина» привела к новой дискурсивной ситуации: страна делилась на «корниловцев» и их противников, в рядах последних не было согласия, но все они считали «корниловщину» наибольшим злом, а Корнилова — непримиримым врагом. Не было единства и у противников большевиков и «большевизма»: эту возможную коалицию среди прочего раскалывало и разное отношение к Корнилову и «корниловцам».

Большевики же и их союзники успешно использовали риторические инструменты, созданные не только ими в дни «корниловщины»; при этом они расширяли фронт своего политического наступления. Разоблачения по «делу Корнилова» все больше затрагивало и Керенского, и его окружение. Так, стало широко известно, что «корниловщине» предшествовало секретное соглашение генерала и главы Временного правительства, которое по сути было направлено не только против большевиков, но и против Советов и комитетов, а значит, и против их политических руководителей — партий меньшевиков и социалистов-революционеров. Эти факты уже в начале сентября вызвали возмущение В. М. Чернова, который критиковал Керенского и требовал дальнейшего расследования[1116]. Руководство социалистов-революционеров пыталось замять скандал и приостановило в своем центральном печатном органе публикацию новых статей на эту больную для партии тему, но полностью замолчать ее было невозможно.

Разоблачения по «делу Корнилова» усиливали раскол в рядах умеренных социалистов, а также помогали большевикам и затрудняли положение Временного правительства. Философ Ф. А. Степун, исполнявший в дни кризиса должность начальника политического управления Военного министерства, впоследствии отмечал: «Победа над Корниловым оказалась для Керенского, как и надо было ожидать, пирровой победой. Разбив, правда не без непрошенной помощи большевиков, Корнилова, Керенский вышел из борьбы „корниловцем“»[1117].

В то же время В. И. Ленин и его однопартийцы, используя эту ситуацию, стали все более расширительно употреблять слова корниловцы и корниловщина, применяя его и к тем силам, которые никак нельзя было заподозрить в симпатиях к бывшему Верховному главнокомандующему. Любая политическая атака на большевиков рассматривалась ими как происки «корниловцев», чуть ли не каждый политический оппонент описывался как «корниловец» или пособник «корниловщины». Эта тема стала важнейшим инструментом радикальной политической мобилизации. Большевики именовали Керенского «корниловцем»: Ленин в сентябре 1917 года назвал его «корниловцем», рассорившимся с Корниловым случайно и продолжающим быть «в интимнейшем союзе с другими корниловцами»[1118].

Эти обвинения находили отзвук и в публикациях иных изданий, в том числе и тех, кто поддерживал «корниловцев»: они тоже — хотя и по совершенно другим причинам — характеризовали главу Временного правительства как изменника, предавшего генерала. Вместе с тем большевики приписывали Временному правительству и его главе планы по подготовке новой «корниловщины». Обличения «керенщины» левыми и правыми противниками главы Временного правительства придавало новые смыслы словам корниловцы и корниловщина. Керенщина описывалась как союзник корниловщины: «Это кольцо (Северный район) не только защищает Петроград от корниловщины и керенщины, но если понадобится, может выделить из себя подмогу Петрограду, имея в своих руках боевые и транспортные средства», — писала уже в конце сентября большевистская газета, выходившая в Ревеле[1119].

Керенскому пропаганда левых социалистов ставила в вину развязывание гражданской войны в союзе с «корниловцами». Так, общее собрание гвардии 2-го стрелкового Царскосельского резервного полка приняло резолюцию, которая гласила: «…правительство бонапартиста Керенского с компанией явных и тайных корниловцев, в лице Кишкиных и Бурышкиных, есть правительство гражданской войны, не могущее осуществить народные требования»[1120].

В подготовке «новой корниловщины» и приближении гражданской войны обвиняла правительство и резолюция, принятая 14 октября рабочими нескольких предприятий Самары; это был важный аргумент для поддержки тактики партии большевиков:

Рассматривая сдачу о. Эзеля и план сдачи Петрограда как подготовку к новому корниловскому выступлению против революции со стороны международной буржуазии, помещиков и царских генералов, признавая, что мы переживаем момент начала открытия гражданской войны с буржуазией, мы заявляем, что самым решительным образом и средствами будем поддерживать революционный Петроград в его борьбе за захват власти в руки Советов[1121].

Большевики также винили «личный режим» Керенского в том, что он фактически спровоцировал «корниловщину» своим бездействием в предшествующие месяцы. Так, в декларации большевистской фракции от 18 сентября, оглашенной на Демократическом совещании, говорилось:

Через шесть с лишним месяцев после низвержения царизма, после ряда попыток построить революционную власть на основе коалиции представителей демократии с представителями цензовой буржуазии, после жалких деяний личного режима, приведшего непосредственного к корниловщине, перед движущими силами революции снова поставлен ребром вопрос о власти[1122].

В то же время эта резолюция обвиняла Временное правительство и в том, что оно готово было капитулировать перед Корниловым:

…Временное правительство навсегда опорочило себя перед судом народа и истории, в одной своей части — прямым пособничеством корниловщине, в другой — готовностью передать в руки Корнилова завоевания революции.

Наконец, Керенскому и его союзникам большевики приписывали подготовку гражданской войны, что связывалось с их попытками вновь создать коалицию с «буржуазией»:

Только тот, кто хочет вызвать гражданскую войну во что бы то ни стало, чтобы затем обрушить ответственность за нее на рабочие массы и на нашу партию, может после всего проделанного опыта предлагать демократии заключение нового союза с контрреволюционной буржуазией[1123].

Готовясь к силовому противостоянию с правительством, Ленин, многие его однопартийцы и политические союзники обвиняли своих противников в провоцировании гражданской войны, используя риторику, созданную и испробованную во время «корниловщины», которая нередко переживалась и описывалась как уже начавшаяся гражданская война.

Осенью 1917 года наблюдатели отмечали, что отношение к Корнилову раскалывало страну; этот раскол был чреват серьезными последствиями. 8 сентября правительственный комиссар Особой армии Анардович в докладе о состоянии войсковых соединений армии, характеризуя возможный исход ожидавшегося суда над бывшим Верховным главнокомандующим, немалое внимание уделил последствиям «дела Корнилова»: «Настроение частей таково, что иное наказание мятежникам, чем смертная казнь может вызвать массовый вооруженный протест…» Анализ ситуации Анардович заканчивал так: «…если Корнилов действительно, как он уверял, любит родину, то он сам должен требовать себе смертной казни, ибо смерть его принесет больше пользы для спасения родины, чем жизнь». Такие настроения были присущи не одной только Особой армии[1124].

Слова правительственных комиссаров передают драматизм ситуации, которая в последующие дни только обострилась: часть жителей страны, включая многих солдат действующей армии, требовала немедленной казни бывшего Верховного главнокомандующего и его соратников, в то время как другие жители России открыто прославляли Корнилова, считали его своим вождем. Это важнейший, но не единственный индикатор углубляющейся поляризации общества, которая вновь и вновь заставляла современников думать о перспективах гражданской войны.

Можно предположить, что и добровольное согласие Корнилова на смерть, к которому фактически призывал комиссар Анардович, вряд ли бы способствовало умиротворению страны и предотвращению гражданской войны. К этому времени Корнилов стал уже важным символом определенного политического течения, а слова корниловцы и корниловщина закрепились в политическом языке. В связи с этим наметилось несколько глубоких, даже непреодолимых линий раскола. Многие социалисты разного толка видели спасение страны в решительном подавлении «корниловцев», а в ряде случаев — в физической ликвидации ее лидеров. Не все противники «корниловцев» были настроены столь радикально, однако и многие явные противники большевиков в это время никак не могли представить себя хотя бы временными союзниками «корниловцев». При этом слово корниловцы могло описывать и тех, кто вовсе не участвовал в мятеже.

С другой стороны, продолжали раздаваться призывы к созданию единого фронта борьбы против «большевиков» и «большевизма», однако такое объединение было невозможно и в силу различного отношения к «корниловщине», и по причине крайне расширительного толкования понятия большевизм: большевиками нередко именовали не только сторонников В. И. Ленина, но и многих умеренных социалистов, которые и в прошлом, и в будущем сами активно боролись с большевиками.

Эти линии раскола, возникшие в «корниловские дни», оставляли мало возможностей для тех сил, которые пытались в этих сложных условиях воссоздать ситуацию внутреннего гражданского мира. Напротив, возрастали шансы тех, кто был настроен на разрешение политических проблем с помощью силовых методов.

Тема гражданской войны не ушла из публичного обсуждения и после ареста генерала Корнилова. С одной стороны, этому способствовали разоблачения по «делу Корнилова», которые ставили под сомнение некоторые утверждения Керенского. Эти разоблачения особенно активно использовали противники Временного правительства и слева (прежде всего большевики), и справа (прежде всего набирающие все большую популярность петроградские массовые газеты «Новая Русь» и «Живое слово»[1125]).

С другой стороны, тема гражданской войны звучала и в связи с дискуссиями о преодолении правительственного кризиса. Часть умеренных социалистов заявляла, что для предотвращения гражданской войны необходима новая коалиция с буржуазией. Такую интерпретацию и ранее предлагали правые социалисты на страницах «Дня», «Воли народа» и «Единства»; со временем эту точку зрения поддержали и видные лидеры меньшевиков и эсеров, прежде всего И. Г. Церетели.

В то же время левое крыло социалистов сохраняло приверженность позиции партий времен «дела Корнилова». Ю. О. Мартов считал, что новая коалиция социалистов с конституционными демократами неизбежно станет фактором, порождающим гражданскую войну. Известно, что победила точка зрения, выразителем которой был Церетели: 25 сентября Керенский сформировал правительство, в состав которого наряду с умеренными социалистами вошли и конституционные демократы. Вместе с тем опыт «корниловщины» и острых дискуссий по поводу формирования кабинета не вели к укреплению авторитета Временного правительства, что способствовало усилению влияния радикальных социалистов, прежде всего большевиков.

Хотя силовое противостояние Корнилова и Керенского (подобная распространенная персонификация конфликта, как мы видели, была упрощением сложной политической ситуации) явилось и неожиданным для большинства наблюдателей, но неизбежность кризиса и эскалации насилия ощущали многие. Во время самого кризиса речь шла уже не только о действиях военизированных формирований и отдельных войсковых частей: целые соединения российской армии теперь готовились к вооруженной борьбе, простая случайность могла вызвать масштабные боевые действия на территории столичной губернии и в районе Ставки Верховного главнокомандующего.

В этой ситуации описание «дела Корнилова» как начавшейся гражданской войны приобретало особое значение. Именно так характеризовали разразившийся кризис представители всех политических сил. Либералы и консерваторы стремились использовать страх перед гражданской войной для заключения соглашения между Корниловым и Керенским, а для социалистов разного толка любое предложение компромисса с «мятежниками» и «заговорщиками» было равнозначно требованию капитуляции революционных сил. Это было достаточным основанием для объявления «корниловцами» конституционных демократов и других сторонников соглашения, «цензовых элементов» и представителей «буржуазии». На деле не все кадеты были сторонниками Корнилова, однако «корниловцы» — действительные и воображаемые — объявлялись «врагами народа».

Такой язык описания кризиса был присущ прежде всего большевикам и другим радикальным социалистам, но его применяли и социалисты умеренные, в том числе представители партий меньшевиков и социалистов-революционеров, и даже руководящие органы этих партий. Особенно показательно, что такой подход был некоторое время характерен даже для правых социалистов-оборонцев, которых генерал Корнилов и его советники накануне кризиса ошибочно рассматривали как возможных политических союзников.

Правые социалисты оказались в очень сложном положении: они ратовали за гражданский мир в ситуации, которую они сами же описывали как гражданскую войну. При этом они вынуждены были вести переговоры о соглашении с теми силами, которых они же обвиняли в провоцировании гражданского противостояния.

Во время «дела Корнилова» возникла особая дискурсивная ситуация. Лидерам меньшевиков и эсеров после кризиса было сложно пойти на формирование нового коалиционного правительства, в которое в конце концов все же были включены представители конституционных демократов, «цензовиков», «буржуазии» — они воспринимались как вдохновители, а то и как руководители гражданской войны. Большевики обличали блок умеренных социалистов с «корниловцами», а в рядах меньшевиков и эсеров возникали все новые конфликты и расколы. В этой ситуации ведущие политические партии не послали в правительство своих видных представителей, оно все более становилось «правительством Керенского»: министр-председатель был единственным «тяжеловесом» во власти, хотя его собственный авторитет быстро падал[1126]. При этом для критики Временного правительства и лично Керенского большевики и другие радикальные социалисты могли использовать и те риторические приемы, которые ранее применялись самими меньшевиками и эсерами для критики Корнилова и «корниловцев».

В сентябре и октябре обсуждение «корниловщины» не теряло актуальности. Немало политиков отождествляло себя с арестованным генералом, и многие люди с гордостью именовали себя корниловцами и позитивно оценивали корниловщину, лишая это слово негативных коннотаций. Все это делало положение сторонников общественного компромисса уязвимым и способствовало сползанию страны в ситуацию гражданской войны. Керенский, которого «корниловцы» обвиняли в предательстве, а радикальные социалисты — в подготовке «новой корниловщины», оказался в изоляции, чему способствовало обсуждение «дела Корнилова».

Такой контекст был благоприятен для сторонников решения политических проблем путем насилия. В партии большевиков это проявилось в подготовке вооруженного восстания, но не только радикальные социалисты в это время видели политический выход в использовании силы. В этой ситуации Ленин вновь вернулся к описанию ситуации в России как начавшейся гражданской войны. Не все большевики, поддерживавшие подготовку вооруженного восстания, использовали подобный аргумент, но ощущение уже идущей гражданской войны было достаточно распространено и влияло на легитимацию политического насилия.

* * *

Некоторые исследователи полагают, что в результате «корниловщины» гражданская война стала неизбежной[1127]. П. Холквист считает, что во всех сегментах идеологического спектра к сентябрю 1917 года имелись такие политические активисты, которые думали, что альтернативы гражданской войне нет[1128]. Вывод советского историка Н. А. Корнатовского был еще более определенным:

…корниловское наступление на Петроград в августе — сентябре 1917 года, явившееся походом буржуазно-помещичьей контрреволюции против революционного пролетариата России, знаменовало собой начало кровопролитной гражданской войны[1129].

Вот как описал влияние «корниловских дней» автор романа «Тихий Дон» — текста, оказавшего существенное воздействие на память о гражданской войне:

В Быхове в женской гимназии бесславно закончилось ущемленное историей корниловское движение, закончилось, породив новое: где же, как не там, возникли зачатки планов будущей гражданской войны и наступления на революцию развернутым фронтом?[1130]

Трудно точно доказать или опровергнуть вывод о «корниловщине» как о начале гражданской войны (или как о событии, которое сделало такую войну неизбежной), но представляется, что «корниловские дни» имели необычайно важное значение.

Некоторые современники — и сторонники генерала Корнилова, и его противники — писали о страшной опасности гражданской войны, которой следовало непременно избежать; при этом представители противостоящих сторон предлагали свои, часто взаимоисключающие сценарии достижения соглашения. Это было присуще людям разных взглядов, либералам и социалистам — левым, центристам, правым — и даже консерваторам.

Вместе с тем другие наблюдатели делали вывод о том, что гражданская война уже началась, ее следовало как можно скорее завершить; при этом выход из кризиса порой виделся не в компромиссе, а в полной победе над врагом: противник принуждался к гражданскому миру, если надо — то и с помощью силы.

Перспектива гражданской войны всерьез пугала людей разных взглядов. По крайней мере, противоборствующие силы стремились использовать чувства тревоги и страха, охватившие многих. При этом никто открыто не заявлял о необходимости гражданской войны, описывая свои действия как оборонительные и возлагая ответственность за угрозу ее возникновения на политических оппонентов. В этом смысле показательны слова Н. В. Некрасова: «Временное Правительство принимает все меры к тому, чтобы избегнуть гражданской войны. Мы — сторона не нападающая, а обороняющаяся»[1131]. Понятие гражданская война применялось для выстраивания идентичностей: «они» развязывают гражданскую войну, «мы» стремимся ее предотвратить.

В то же время нарастала деполитизация гиперполитизированных прежде групп, чему способствовало представление о том, что государство неотвратимо приближается к глобальному внутреннему противостоянию и ничьи действия не способны это предотвратить. Надежды на мирный выход из кризиса стремительно уменьшались.

В этой ситуации, которая субъективно воспринималась как уже начавшаяся гражданская война, были разработаны, применены, опробованы некоторые ключевые понятия языка будущей Гражданской войны. Важнейшим следствием «дела Корнилова» было формирование особой дискурсивной ситуации. «Корниловщина» была для жителей России важным и масштабным опытом напряженного «проговаривания» гражданской войны, опытом оправдания решительного силового подавления противника, использования вооруженных сил и насилия как инструмента решения политических проблем. Вклад в создание таких культурных предпосылок для возникновения гражданской войны вносили и те, кто проповедовал гражданскую войну открыто, и те, кто с разной степенью искренности заявлял о своем желании ее предотвратить.