«Дело Корнилова» — конфликт между Временным правительством и Ставкой — привлекало внимание современников и исследователей. Взгляды участников событий, стремившихся объяснить и оправдать свои действия, оказывали и оказывают немалое влияние на историографию. Так, советские историки опирались на суждения В. И. Ленина и решения большевистских партийных органов[996].

В то же время некоторые историки (вслед за сторонниками генерала Корнилова) утверждали, что Верховный главнокомандующий не готовил заговор против Временного правительства: Л. Г. Корнилов при посредничестве Б. В. Савинкова достиг соглашения с А. Ф. Керенским, но оно в решающий момент было нарушено министром-председателем[997]. Крайнюю позицию занял Р. Пайпс, который писал даже не о «заговоре Корнилова», а о «заговоре Керенского», организованном

…с целью дискредитировать генерала как зачинщика воображаемого, но всеми в тот момент ожидаемого контрреволюционного выступления, подавление которого принесло бы министру-председателю невиданную популярность и власть, необходимые, чтобы противостоять растущей угрозе со стороны большевиков[998].

Сторонники этих версий, имеющих точки соприкосновения с советской историографией, не рассматривали должным образом те действия Корнилова, которые выходили за пределы этого соглашения, а иногда и явно нарушали его.

Большинство авторов уделяет большое, может быть, даже преувеличенное внимание личному фактору: взаимоотношениям основных участников событий, их личным качествам. Показательно, что Г. З. Иоффе, автор одной из важных книг по этой теме, не сводил историю революции к жизнеописаниям вождей, но свое исследование построил через описание действий трех лидеров: Ленина, Керенского и Корнилова, символизировавших, по мнению историка, альтернативы политического развития в 1917 году[999].

Персонифицированное видение ситуации восходит к тем оценкам, которые давали современники. При этом забывается, что главные действующие лица были подвержены политическому давлению; они должны были учитывать позиции своих групп поддержки и своих советников, дружественных периодических изданий и политических союзников — действительных и потенциальных. Особенно серьезное воздействие это оказывало на Керенского, который должен был создавать, воссоздавать и сохранять неустойчивую коалицию умеренных социалистов и либералов, постоянно лавируя между различными союзниками, достигая трудных компромиссов. Но и Корнилов был заложником своего окружения: генерал, подобно большинству кадровых военных, недооценивал значение политики, полагаясь на мнение не очень квалифицированных советников, которые порой брали на себя и роль его политического рупора. Достаточно вспомнить о том воздействии, которое оказывал на Верховного главнокомандующего В. С. Завойко, влиявший на формулировки важнейших политических заявлений. Кроме того, Корнилов и Керенский были заложниками используемой ими ранее политической риторики и символики. Их действия воспринимались и интерпретировались под влиянием их предшествующих действий, слов и жестов.

Можно с уверенностью предположить, что споры историков о «деле Корнилова» будут продолжаться. Мы же исходим из того, что для понимания этого кризиса и его последствий необходимо изучить, как этот конфликт описывали разные его участники, какие интерпретационные схемы возникли и получили развитие в это время.

26 августа, в тот день, когда в «Воле народа» вышли упомянутые выше статьи, А. Ф. Керенский, заподозривший Л. Г. Корнилова в том, что достигнутое между ними соглашение об ограничении прав Советов и комитетов служит лишь прикрытием для антиправительственного заговора Ставки, приказал генералу сдать свою должность. Это распоряжение было получено в Могилеве, где находилась Ставка, утром 27 августа. Корнилов отказался его исполнять, чины Ставки и большинство командующих фронтами его поддержали. Эшелоны нескольких специально отобранных кавалерийских дивизий продолжали по железным дорогам двигаться к Петрограду для силовой поддержки серьезных политических мероприятий. Это продвижение было ранее согласовано с Керенским, который хотел иметь поблизости от столицы дисциплинированные и надежные соединения, но в новой ситуации передислокация большого количества военных приобретала иное значение, потенциально угрожая существованию коалиционного правительства. Боевые столкновения на территории столичной губернии представлялись вполне реальной перспективой, появлялись новые основания опасаться гражданской войны.

Важной частью кризиса стала пропагандистская война: и Корнилов, и его враги вели напряженную борьбу за общественное мнение. Противоборствующие стороны обменялись резкими публичными политическими заявлениями. Был опубликован указ Временного правительства Правительствующему сенату: генерал Корнилов предавался суду за мятеж. Накануне прокуратура возбудила расследование заговора с целью ниспровержения Временного правительства путем вооруженного восстания. На следующий день в обращении «Всем, всем, всем» правительство призывало противостоять «мятежной попытке» генерала[1000]. В то же время либеральные и консервативные политики, иностранные дипломаты пытались примирить противоборствующие стороны, хотя резкие публичные высказывания основных участников конфликта делали такой исход кризиса все менее возможным.

29 августа вышло новое воззвание Керенского, которое должно было вселить уверенность в ряды его сторонников: «Временным Правительством приняты энергичные меры к обороне Петрограда от всякой попытки нападения на него, но есть надежда, что всякое кровопролитие и гражданская война будут избегнуты»[1001]. Перспектива гражданской войны описывалась как реальная, а условием ее предотвращения считалась мобилизация противников генерала.

Вооруженное столкновение казалось неизбежным. Это ощущение нашло отражение в источниках личного происхождения. 27 августа публицист Е. Д. Максимов фиксировал в дневнике свои переживания: «Русский генерал Корнилов ведет русские войска против русской столицы. Русское правительство посылает русские войска против русских войск. Что это: ужасный кошмар во сне или действительность?!»[1002]

Если ранее обвинения в открытии «русско-русского фронта» адресовались большевикам и анархистам, то теперь ответственность за это возлагалась на главу Временного правительства и/или Верховного главнокомандующего.

28 августа Н. В. Устрялов сделал запись в дневнике: «Чем кончится гражданская война, если она начнется, если она, быть может, начинается?»[1003] Молодая одесситка также писала в дневнике об опасности эскалации конфликта: «Неужели все это кончится гражданской войной? Вот и бескровная революция!»[1004] Как гражданскую войну «между Керенским и Корниловым»[1005] характеризовал конфликт в письме и находящийся в тот момент в Киеве американец, сотрудник Христианского союза молодых людей (письмо было написано 31 августа). Одновременное появление столь схожих суждений не могло быть случайным. В «корниловские дни» люди различных взглядов, находящиеся в разных концах страны, психологически ощущали себя в ситуации начинающейся гражданской войны, эмоционально проживали ее.

Тревожные, нередко панические настроения были связаны и с тем, что некоторые жители столицы ожидали боев на улицах Петрограда и готовились к ним:

Зарядил револьвер, ложась спать. Одиночество, тоска, страдания, Россия… Жду, что утром будет бой на улицах, тревожно прислушиваюсь к малейшему шуму — не канонада ли. Ветер гудит; сегодня страшный западный ветер. Сколько дней или часов еще буду жить? —

записал 28 августа в своем дневнике художественный критик Н. Н. Пунин[1006]. Ожидал боев и поэт Р. Ивнев, который в тот же день в дневнике отмечал: «Корнилов идет к Петербургу. Предстоят междоусобные столкновения. Боже, Боже Милосердный, сжалься, сжалься над Россией!»[1007]

Археолог В. А. Городцов писал в своем дневнике 28 августа: «Вечером газеты известили, что войска Корнилова уже подступают к Петрограду с целью захвата верховной всероссийской власти. Керенский приготовился встретить их с петроградскими войсками. Возникает междоусобная война. А немец беспрепятственно шествует в русские пределы. Вот уж воистину столпотворение вавилонское!»[1008]

Не без помощи ведущих периодических изданий распространялись и слухи о том, что боевые столкновения уже начались: «По газетным версиям, у станции Антропшино начался уже междоусобный, настоящий бой», — записал 29 августа в дневнике житель Москвы[1009]. О якобы начавшихся военных действиях рассуждали и в Петрограде. 28 августа литературовед Е. П. Казанович пишет в дневнике:

…сожитель мой по квартире, студент, принес известие, что сражение между войсками ген. Корнилова и войсками Вр<еменного> Правительства уже началась под Лугой и завтра, вероятно, Петербург услышит звуки пальбы. Слышал студент это от одного журналиста, члена Комитета журналистов, который якобы слышал от самого Некрасова[1010], считающего дело Временного Правительства проигранным и дни республики сочтенными… На стороне Корнилова лучшие, наиболее организованные и стойкие части[1011].

Напряженное ожидание боев и слухи об их начале, оказавшиеся впоследствии ложными, способствовали восприятию «корниловских дней» как уже наступившей гражданской войны.

Социалисты при описании дела Корнилова чаще всего использовали слово заговор (иногда — контрреволюционный заговор), в документах руководящих органов партии меньшевиков оно встречалось особенно часто[1012]. Они также говорили и писали о восстании Корнилова и мятеже[1013], реже — о междоусобии, братоубийственной войне, измене, авантюре Корнилова[1014]. Такие оценки содержались и в публикациях правого крыла умеренных социалистов.

Существовали и такие описания конфликта, которые не были оценочными и применялись представителями разных взглядов: слова смута, междоусобная борьба, междоусобная война, братоубийственная война, внутренняя война использовали и сторонники, и противники генерала. В источниках личного происхождения современники употребляли выражения корниловский заговор (А. А. Блок), братоубийственная бойня (Г. Э. Вуич), междоусобная война (С. А. Толстая)[1015]. Использование слова война носителями разных взглядов свидетельствовало об остроте политического противостояния, которое в любой момент могло перерасти в вооруженную борьбу.

С фронта генералу М. В. Алексееву писали: «Когда пришли первые известия о выступлении генерала Корнилова, солдаты спрашивали нас: к чему ген<ерал> Корнилов требовал порядок и издавал прекрасные приказы, а сам творит Бог знает что? Как мог он требовать напряжения всех сил для борьбы с немцами, а сам уводит войска с фронта для братоубийственной бойни?»[1016]

Такая оценка содержалась и в официальных правительственных заявлениях. В телеграмме губернским и областным комиссарам А. Ф. Керенский и министр внутренних дел социалист-революционер Н. Д. Авксентьев заявляли, что «мятежное требование» генерала Корнилова повлечет неизбежное вооруженное столкновение: «Близится грозный час тяжких испытаний братоубийственной, вызванной изменой войны»[1017]. В то же время ВЦИК Советов, обращаясь к «войскам, обманутым Корниловым», обвинял Верховного главнокомандующего в том, что «он поднял знамя братоубийственной войны, не побоится он открыть и фронт германским армиям. Он хочет захватить Петроград»[1018]. В этом официальном документе транслировался весьма распространенный слух о том, что с целью установления единоличной власти Корнилов готов договориться с внешним врагом ради победы над врагом внутренним.

Термин гражданская война также появляется и в газетах, и в дневниках современников, и в официальных заявлениях. Словосочетание стало публично использоваться авторитетными политиками не позднее 28 августа. Если Керенский в этот день писал, что Корнилов «сознательно создает братоубийственную войну», то министр труда меньшевик М. И. Скобелев заявлял:

…генерал Корнилов восстал против Временного Правительства и революционного народа. Сняв с фронта отдельные полки, он двинул их на Петроград, чтобы поразить самое сердце революции. Полки эти приближаются к Петрограду, разжигая пожар гражданской войны и губя дело революции[1019].

Тогда же, 28 августа, Л. Г. Корнилов, по его словам, «избегая всяких потрясений, предупреждая какое-либо пролитие русской крови в междоусобной брани и забывая все обиды и все оскорбления»[1020], призвал членов Временного правительства прибыть к нему в Ставку для переговоров.

В этот же день генерал обратился к командующему Московским военным округом полковнику А. И. Верховскому: «В настоящую грозную минуту, дабы избежать междоусобной войны и не вызвать кровопролития на улицах Первопрестольной, предписываю Вам подчиниться мне и впредь исполнять мои приказания»[1021]. В тот момент, когда министры использовали страх перед гражданской войной для дискредитации Л. Г. Корнилова и «корниловцев», генерал стремился с помощью образа междоусобной войны оказать давление на оппонента.

Это же словосочетание использовал и Верховский в ответной телеграмме Корнилову:

…с ужасом прочитал Ваш призыв не подчиняться законному Правительству. Начало междоусобной войны положено Вами, это как я Вам говорил, гибель России. Можно и нужно было менять политику, но не подрывать последние силы народа во время прорыва фронта. Офицерство, солдаты, Дума Москвы присоединились к Временному Правительству. Иного ответа дать не могу, так как присягу не меняю как перчатки. Подумайте о гибели, в которую Вы толкаете страну[1022].

29 августа Верховский писал о своих переживаниях в дневнике:

Вся ночь прошла в поисках выхода, поисках решения, как примирить те две силы, союз которых был необходим для поддержания боеспособности армии. Но выхода этого не было. События зашли слишком далеко. Единственное, о чем можно было мечтать, единственная цель, которую можно было поставить в Москве, — это предотвратить гражданскую войну, предотвратить убийство офицеров, которое сейчас висит в воздухе. Для этого единственно возможный путь — потребовать верности присяге от всех и во имя этого полного порядка, дисциплины, прекращения всякого обсуждения событий. Этот путь и должен быть избран[1023].

Некоторые сторонники генерала Корнилова прямо утверждали, что опасность гражданской войны исходит от его противников. Так, Воззвание Войскового правительства Войска Донского, принятое 29 августа, гласило: «Столь важные события в политической жизни страны могут дать повод всяким безответственным организациям и отдельным лицам выступить с призывом к активным действиям воинских частей, что грозит стране тяжкими бедствиями, не исключая и возможности гражданской войны»[1024]. Современникам было ясно, кому адресовались подобные обвинения: консервативные и либеральные политики именовали «безответственными организациями» Советы и комитеты, большинство которых в то время контролировали меньшевики и эсеры.

Силы, симпатизировавшие генералу, писали об опасности гражданской войны, но для них это был аргумент в пользу достижения соглашения Ставки и правительства. Так, Совет Союза казачьих войск, публично поддерживавший генерала Корнилова накануне кризиса, высказывал опасения относительно возможности «братоубийственной войны» и заявлял о своей готовности принять все возможные меры к ее предотвращению[1025]. Эта прокорниловская организация, хотя и не солидаризовалась в это время с действиями генерала открыто, но желала способствовать достижению соглашения на выгодных для него условиях.

Страх перед гражданской войной впоследствии использовали для своего оправдания и некоторые видные сотрудники генерала Корнилова. Генерал А. С. Лукомский, начальник штаба Верховного главнокомандующего, и генерал-квартирмейстер И. П. Романовский, допрашиваемые следователями комиссии, назначенной Временным правительством, указывали, что они делали все возможное для предотвращения гражданской войны[1026]. Мы не можем полностью полагаться на эти свидетельства, поскольку генералы, игравшие важнейшую роль в организации продвижения войск к Петрограду, порой давали показания в соответствии с рекомендациями сочувствующих им следователей. Можно, однако, предположить, что они понимали: разрешение политического кризиса с помощью применения крупных армейских соединений несет высокий риск гражданской войны. Так, генералы, играя на распространенном страхе перед гражданской войной, призывали Керенского согласиться на требования Корнилова. В дни кризиса Лукомский возлагал всю ответственность за возможный конфликт на А. Ф. Керенского; он отмечал в своем обращении, что «междоусобная борьба на фронте, в случае несогласия Временного Правительства на требование ген. Корнилова, может вызвать прорыв фронта и появление противника в тех местах, где мы меньше всего этого ожидаем»[1027]. 27 августа генерал писал Керенскому: «…теперь остановить начавшееся с Вашего же одобрения дело невозможно, и это поведет лишь к гражданской войне…»[1028]

В то же время некоторые современники говорили о нерешительности генералов, объясняя ее стремлением избежать гражданской войны. Педагог и общественный деятель С. П. Каблуков записал 29 августа в дневнике:

Как смотреть на попытку Корнилова? Почему генералы с фронта ее не поддержали? Почти с достоверностью можно полагать, что они всего более опасались прежде всего гражданской, междоусобной войны, особенно страшной именно теперь, когда герм<анские> войска наступают от Риги к Петрограду. Последнее обстоятельство дает врагам Корнилова большую силу. Даже Родзянко на церковном соборе сказал, что «заводить сейчас междоусобия и ссоры — преступление перед родиной»[1029].

К этим суждениям следует относиться осторожно: сама попытка Корнилова и его сторонников разрешить сложнейший политический кризис с помощью масштабной силовой акции была явно сопряжена с риском гражданской войны. Но, скорее всего, сторонники генерала действительно думали об опасности масштабной гражданской войны в дни «корниловщины».

С тревогой рассуждали о перспективе гражданской войны и офицеры тех самых отборных частей, которые должны были реализовать планы генерала Корнилова. Так, офицер Корниловского ударного полка, дислоцированного в Ставке, личный состав которого отличался особой преданностью Верховному главнокомандующему, давал следующие показания комиссии, расследовавшей «дело Корнилова»:

Настроение [в] полку было твердое за генерала Корнилова, командир полка постоянно говорил, что генерал Корнилов гражданской войны не допустит и все окончится дипломатическим путем…

Полк знал генерала Корнилова и верил ему, был готов исполнять его приказания, но, однако, эта вера имела границу: если бы генерал Корнилов послал их на гражданскую войну, полк этого приказания не исполнил бы.

К этим показаниям также нужно подходить критически: допрашиваемый наверняка стремился представить свои действия в выгодном для себя свете; можно также предположить, что он старался выгородить главнокомандующего. Офицер Георгиевского батальона, другой части, дислоцированной в Могилеве, воспринимал призывы генерала иначе:

Воззвания генерала Корнилова <…> указывали на возможность серьезных последствий, вплоть до гражданской войны, и в связи с этим симпатии к генералу Корнилову стали отпадать. Это стало еще яснее со времени получения газет…[1030]

Характерно, что оба офицера в своих показаниях затрагивали тему опасности гражданской войны; весьма вероятно, что в дни кризиса они обсуждали ее со своими однополчанами.

Об опасности гражданской войны писали люди самых разных убеждений, в том числе и политики, свои взгляды быстро менявшие. Близкий сотрудник Б. В. Савинкова штабс-капитан М. М. Филоненко, комиссар при Ставке Верховного главнокомандующего, сыгравший двусмысленную роль в «деле Корнилова», 28 августа направил из Могилева Керенскому телеграмму, в которой требовал приостановить решение об отставке Верховного главнокомандующего, ибо оно с неизбежностью повлечет за собой гражданскую войну. «Победителей в этом междоусобии не будет, так как кто бы им ни оказался, завтра будет рабом немцев», — предостерегал комиссар главу Временного правительства. Прибыв же в Петроград, Филоненко изменил свое мнение и принял участие в организации борьбы с Корниловым. 30 августа он обратился по телеграфу к всадникам Кавказской туземной дивизии, призывая их сохранять верность правительству: «Никакие мои уговоры, никакие убеждения мои не подействовали на генерала Корнилова, решившегося начать гражданскую войну и пролить Вашу кровь для восстановления старого строя»[1031]. Позиция Филоненко быстро сменилась на противоположную, однако он продолжал использовать тот же прием: пытаясь воздействовать на адресатов своих пропагандистских посланий, он указывал на опасность гражданской войны.

О начавшейся гражданской войне писали люди разных политических взглядов, но они по-разному определяли ее причины и предлагали разные сценарии ее прекращения.

Открытые сторонники Корнилова упрекали Керенского в том, что его действия создают угрозу гражданской войны, то есть фактически требовали от главы Временного правительства капитуляции. Либералы и консерваторы ради окончания гражданской войны предлагали различные варианты соглашения между Корниловым и Керенским. Страх перед углублением междоусобной войны в этом случае использовался не для массовой мобилизации сторонников, а для заключения элитного соглашения, к которому следует принудить главу Временного правительства и смещенного им Верховного главнокомандующего. О необходимости окончания (или предотвращения) гражданской войны говорили русские политики, предлагавшие себя в качестве посредников, а также союзные дипломаты. В этом случае вопрос о виновниках гражданской войны намеренно не поднимался, хотя состояние гражданской войны нередко признавалось; сторонники соглашения предпочитали использовать тему недоразумения («рокового недоразумения»), термины мятеж и заговор ими не употреблялись (вероятно, они воспринимались как слова, явно мешавшие примирению).

28 августа автор передовицы «Речи» выражал уверенность в том, что «стороны послушают голоса благоразумия и что гражданская война будет предотвращена»[1032]. О выступлении Корнилова автор заметки писал как о «недоразумении».

Уже на следующий день тональность газеты изменилась. «Никогда Россия не стояла перед таким ужасом, какой грозит ей теперь — и именно сегодня» — так характеризовал движение полков Корнилова на столицу автор заметки, описывая усилия кадетов «к прекращению уже начавшейся гражданской войны»[1033]. За день оценка ситуации поменялась: накануне в этом партийном издании речь шла о возможности предотвращения гражданской войны, теперь же оно призывало к ее окончанию. Некоторые представители кадетской партии пытались инструментализовать страх перед гражданской войной для давления на Временное правительство, которое должно было как можно скорее пойти на компромисс с Корниловым.

Эти действия воспринимались некоторыми современниками как попытки предотвращения гражданской войны. Т. Н. Гиппиус, получавшая сведения «из первых рук», от А. В. Карташева, министра исповеданий Временного правительства, писала в ночь на 28 августа своим близким:

Справа [ — ] темный честный Корнилов, которым воспользовалась черная сотня, а слева советы с большевиками — «правительственные войска». Казаки — «за спасение от гражданской войны»…

Милюков предлагает быть посредником, замараться о контрреволюцию, то есть попытаться спасти Россию от гражданской войны, начав с Корниловым переговоры…

Послы союзных держав моментально, когда начнется гражд<анская> война — уезжают из Петрограда[1034].

У социалистов же описание «дела Корнилова» в качестве «недоразумения» вызывало резкую реакцию. «Рабочая газета» — центральный печатный орган меньшевиков — обличал конституционных демократов:

«Речь» выжидает. Но не как бесстрастный наблюдатель. Прочитайте передовую «Речи» в вчерашнем экстренном выпуске и вы ясно почувствуете, что кадеты — это сторона в завязавшейся кровавой тяжбе революции с контрреволюцией, что руководители газеты заинтересованы в определенном исходе гражданской войны[1035].

По мнению автора статьи в газете левых эсеров «Знамя труда», напечатанной 30 августа, Милюков, предложивший себя в качестве посредника в переговорах между Корниловым и Керенским, «как бы не знает, что тут вопрос решает сила, а не переговоры, не маклерство господ кадетов. Тут нужны не переговоры, а решительные действия»[1036]. Автор статьи вспоминал слова, сказанные А. Ф. Керенским на Московском совещании, о необходимости «железом и кровью» подавить посягательства на народную свободу и призывал:

Настал момент решительных и беспощадных действий как в тылу, так и на фронте. Только решительными, смелыми и быстрыми действиями Центральная Власть может раздавить «восстание» ген. Корнилова <…> Решительность и беспощадность — основные условия подавления мятежа[1037].

28 августа видный представитель конституционных демократов, гласный Московской городской думы Н. М. Кишкин в соответствии с инструкцией от Центрального комитета кадетской партии рекомендовал А. Ф. Керенскому «для предотвращения, по-видимому, неизбежной гражданской войны» передать власть генералу М. В. Алексееву[1038]. Вечером 29 августа члены Центрального комитета партии направили генералу Корнилову телеграмму, призывая его «ликвидировать конфликт, не доводя его до гражданской войны»[1039]. 30 августа кадеты приняли участие в совещании Временного правительства, на котором обсуждался вопрос о составе будущего правительства[1040]. По словам Ф. Ф. Кокошкина[1041], для лоббирования своей политической позиции кадеты использовали страх перед внутренними столкновениями: по их мнению,

…в составе правительства должны быть привлечены высокоавторитетные представители командного состава, а также представители торгово-промышленного класса, что все члены правительства должны быть поставлены в равное положение и что корниловское дело должно быть ликвидировано так, чтобы не повлечь к углублению гражданской розни[1042].

31 августа корреспондент «Речи» писал: «После нескольких тягостных, убийственно-долгих дней глубокого мрака как будто забрезжил луч просвета. Угроза гражданской войны, висевшая два дня над столицей, начинает рассеиваться»[1043]. Так газета реагировала на назначение М. В. Алексеева начальником штаба Верховного главнокомандующего.

Если «Речь» назвала выступление Верховного главнокомандующего «недоразумением», то газета «Русская воля» утверждала: «Акт ген. Корнилова, являясь преступлением против России, был в то же время актом патриотического отчаяния. Так он был воспринят многими в это смутное время, рождающее смуту и ужас»[1044]. В этой обстановке издание писало:

…пока не стало совершившимся фактом столкновение сынов родного народа с оружием в руках, пока есть возможность, хотя бы минимальная, избежать кровопролития, мы взываем к использованию для этого всех возможных путей, во имя народного блага и хотя бы относительного социального мира[1045].

Газета призывала найти компромисс, решить конфликт Временного правительства и Верховного главнокомандующего мирным путем.

Промежуточную позицию занимали представители правого крыла умеренных социалистов, взгляды которых выражали петроградские газеты «Воля народа», «Единство» и «День». Издания адресно описывали виновников гражданской войны, обличая сторонников Корнилова, но в то же время сохраняли приверженность идее коалиции с «буржуазией» и продолжали жестко критиковать радикальных социалистов, прежде всего большевиков.

Как видим, все участники конфликта говорили об угрозе гражданской войны и объясняли свои действия желанием ее предотвратить. Это было присуще и открытым сторонникам генерала Корнилова, и тем силам, которые боролись с ним, и тем деятелям, которые пытались ликвидировать «недоразумение» между Корниловым и Керенским.

И сторонники генерала Корнилова, и его противники утверждали, что они стремились избежать гражданской войны, а ответственность за угрозу ее возникновения возлагали на своих политических оппонентов. При этом авторы некоторых текстов описывали кризис как уже начавшуюся гражданскую войну; это обстоятельство особенно важно: ощущение гражданской войны, распространявшееся не в последнюю очередь и благодаря высказываниям авторитетных политических деятелей, готовившихся к масштабному силовому противостоянию, оправдывало политическое насилие по отношению к тем, кто считался виновником «междоусобицы».

Об уже начавшейся гражданской войне писали издания разной политической ориентации. Газета московских социалистов-революционеров отмечала, что такая характеристика конфликта была распространена достаточно широко; ее использовали люди, ориентирующиеся на разные сценарии развития событий:

Печать называет сегодня вещи их собственными именами: гражданская война. Но твердости позиций и определенности взглядов на создавшееся положение в буржуазной печати нет. Как будто выжидают, насторожились — кто кого?[1046]

Руководящие органы партии большевиков рассматривали «мятеж» как «генеральско-буржуазную контрреволюцию» и как «открытое восстание против революции, против народа»[1047]. «Гражданская война начата буржуазией», — утверждал видный деятель партии Г. Я. Сокольников[1048].

Еще сильнее тема гражданской войны, интерпретируемой как классовый конфликт, звучала 28 августа на страницах газеты московских большевиков: «Гражданская война началась. <…> Началась по воле предательской буржуазии и царских генералов. <…> Объявлена война между крупной и мелкой буржуазией». При этом автор не исключал возможности и «полевой гражданской войны», то есть боевых столкновений между армейскими соединениями[1049]. 29, 30, 31 августа газета выходила под шапкой: «Буржуазно-военная клика объявила народу гражданскую войну»[1050].

Об ощущении начавшейся гражданской войны писали и авторы совершенно иных взглядов. Г. В. Плеханов выразил это настроение так: «Кроме движения неприятеля к Петрограду, нам угрожает гражданская война. Да что я говорю: угрожает! Гражданская война уже началась»[1051]. Единомышленники Плеханова также исходили из того, что гражданская война уже идет; они ставили задачу не предотвращения междоусобицы, а ее скорейшего завершения, предлагая соответствующие политические решения. По мнению автора заметки, напечатанной в том же номере «Единства», только соглашение «революционной демократии» и «буржуазии» «устранит начавшуюся гражданскую войну и усилит наше сопротивление внешнему врагу, который, видимо, очень рассчитывает на нашу внутреннюю неурядицу и достижение своих империалистических целей»[1052].

О фактическом начале гражданской войны писал и автор консервативных «Московских ведомостей», озаглавивший свой очерк Bellum civile. Эмоциональную атмосферу «корниловских дней» он передавал так:

Жутко жить сейчас в России! Атмосфера насыщена до последней возможности ужасающей злобою, непримиримой ненавистью, все возрастающим неистовством взаимного истребления и разрушения. В человеческом сердце проснулся зверь, и он требует для себя крови[1053].

При этом автор статьи не ограничивал описание гражданской войны лишь событиями «дела Корнилова». Различные эксцессы революционного времени характеризовались им как уже начавшаяся гражданская война:

Газеты кричат: «Лишь бы нам спастись от гражданской войны! Лишь бы нам избежать братоубийственной распри!» Зачем лицемерить? Мы живем в хроническом состоянии гражданской войны. Каждый день приносит нам известия о жертвах братоубийственной распри, которая у нас в тылу ведется с бо́льшим ожесточением, чем война с внешним врагом[1054].

В месяцы, предшествующие «делу Корнилова», по мнению автора статьи, гражданская война уже шла, новый кризис лишь обострил ее.

Автор другой статьи, опубликованной в этой газете «Московские ведомости» в тот же день, также писал о гражданской войне как о совершившемся факте:

Уже не раз приходилось встречаться и в печати, и в обществе с мнением, что мы стоим перед гражданской войной. И вот это печальное прозрение осуществилось. Мы не только перед гражданской войной, мы даже не на пороге к этой войне, мы перешагнули его: гражданская война началась.

Выход из этой ситуации автор заметки (как и иные, цитируемые выше авторы разных взглядов) видел в достижении компромисса:

Ум мучительно работает над мыслью, что все происходящее — какое-то роковое недоразумение, что люди, поднявшие гражданскую войну, не поняли друг друга и что возможно какое-нибудь соглашение, какой-нибудь компромисс, который в корне пресечет взаимную вражду и прекратит братоубийственное столкновение[1055].

Решая разные политические задачи, полярные по политической направленности, газеты сеяли панику, ужас, смятение. Обращавшиеся к разным группам читателей корреспонденты важнейших партийных изданий считали, что их сторонники должны испытывать страх. Они и фиксировали эту нормативную эмоцию, и стремились усилить и использовать ее. Этот страх перед гражданской войной распространяли и поддерживали люди разных политических взглядов, но были и важные исключения: составители резолюций различных армейских комитетов скорее транслировали гнев, изъявляли готовность вести решительную, вооруженную борьбу с «корниловцами».

Представители общего собрания 2-й телеграфно-телефонной роты Запасного электротехнического батальона писали, что корниловское выступление вызвало у них

…чувства глубокого негодования, и в этот грозный момент общее собрание роты считает своим долгом заявить, что для защиты революции мы все как один предоставляем себя в полное распоряжение Центрального Исполнительного Комитета Всероссийского Совета Рабочих Солдатских и Крестьянских депутатов и Временного Правительства и пойдем с оружием в руках туда, куда они прикажут[1056].

Члены Исполнительного комитета Совета военных и рабочих депутатов Севастополя сообщали:

Пусть генерал Корнилов знает, что вся Россия содрогнется, когда Черноморский флот и гарнизон выступят на защиту своего вождя Керенского, Советов и революции. Пусть генерал Корнилов знает, что весь Черноморский флот, помня завет Шмидта и Матюшенко, ляжет костьми, но не даст жалким наемникам царизма залить кровью добытую свободу. Пусть трепещут новые Иуды нашей многострадальной Родины. Час пробил. Мы только ждем призыва[1057].

Составители резолюции, принятой на собрании членов дивизионного комитета 168-й дивизии, председателей полковых комитетов и представителей гарнизонного комитета станции Ганцевичи, характеризовали роль армейских комитетов так:

…последняя авантюра генерала Корнилова ясно доказала, что не только какая-либо власть способна была спасти страну от междоусобной войны и поэтому взоры всей демократии были сосредоточены на армейские комитеты, чтобы последние своим авторитетом и властным голосом спасли страну от натиска германского штыка извне и междоусобной войны внутри[1058].

В данном документе комитеты описывались как важнейшая сила, которая может предотвратить гражданскую войну.

В другой резолюции претензия комитетов на особое положение в стране выражалась с помощью языка гражданской войны. Представители полкового комитета 14-го Гренадерского Грузинского полка в телеграмме, направленной во ВЦИК, говорили о своей готовности к силовому противостоянию:

Генерал Корнилов перед лицом врага в момент его страшного для России успеха поднял знамя гражданской войны с целью захвата власти для проведения контрреволюционных вожделений, полк считает его и его сторонников изменниками своей родины и смертельными врагами демократии, готовый по первому требованию высшего командного состава идти в решительный бой с врагом внешним, полк открыто заявляет, что в смысле политическом он признает своими вождями лишь вождей демократии, принимая брошенный вызов к гражданской войне, полк готов по первому требованию Временного Правительства в полном своем составе встать грудью против врагов революции[1059].

Составители этой резолюции были, судя по всему, явными «оборонцами»; показательно, что и такие оппоненты радикальных социалистов столь жестко описывали Корнилова и его сторонников.

Составители телеграммы писали, что готовы к гражданской войне с врагами революции; так в «корниловские дни» писали активисты, которые в это время ориентировались на ВЦИК, все еще возглавлявшийся умеренными социалистами, и на Временное правительство. От этих «вождей демократии» они ждали руководства в грядущей гражданской войне.

Подобная риторика отражала процессы брутализации, радикализации, ожесточения членов армейских комитетов. Такой эмоциональный настрой представителей «комитетского класса» был, с одной стороны, серьезным ресурсом противников Корнилова: войсковые комитеты были важнейшей силой, определяющей ситуацию в вооруженных силах. С другой стороны, все большее отрицание внутреннего социального мира осложняло задачу формирования новой коалиции.

О начавшейся уже гражданской войне в это время рассуждали не только политики, авторы газетных статей, члены Советов и комитетов; такого рода оценки встречаются и в источниках личного происхождения. Писательница, получившая с некоторым опозданием газеты с вестями о конфликте, записала в дневнике 29 августа: «Час от часу не легче! Официальная, так сказать, декларация о гражданской войне!»[1060] Дневниковая запись другого современника, сделанная в «корниловские дни», гласила: «Россия вступает в полосу гражданской войны…»[1061]

Опыт переживания общественно-политического кризиса как начала гражданской войны ощущается и в дневнике историка, профессора Московского университета А. Н. Савина. 4 сентября он писал: «Мы дошли до голода, холода, военного разгрома, трусливого бегства перед слабым неприятелем, гражданской войны, и трудно сказать, где кончатся стерегущие нас ужасы. Я теперь готов ко всему, и в личной, и в общественной, и в народной жизни. Я не удивлюсь решительно ничему»[1062].

Если одни люди в конце августа 1917 года предчувствовали возможность грандиозного внутреннего вооруженного конфликта, то другие уже ощущали себя живущими в атмосфере начавшейся гражданской войны; для них она была не тревожной перспективой, а страшной реальностью. Такого рода оценки появлялись в текстах авторов, претендовавших на роль руководителей общественного мнения, а письма и дневниковые записи современников свидетельствуют о том, что подобные суждения воспринимались ими как значимые и важные.

Несмотря на острые политические разногласия, которые во многом совпадали с основными линиями политического раскола 1918–1922 годов, в конце августа можно наблюдать и своеобразный общественно-политический консенсус: представители буквально всех политических сил использовали в своих целях страх перед гражданской войной, говорили и писали о ней, призывали к ее окончанию. Разными были только предлагаемые сценарии прекращения гражданской войны. Одни высказывались за полное подавление «мятежников»; при этом к числу «внутренних врагов» относили порой не только «заговорщиков», но и большие политические партии (прежде всего конституционных демократов) и целые социальные группы: не одни только большевики объявляли всю «буржуазию» контрреволюционной. Другие же требовали компромисса, нового соглашения с «буржуазией», с конституционными демократами, а то и со сторонниками Корнилова. Неудивительно, что авторов различных сценариев прекращения идущей гражданской войны их политические оппоненты считали главными ее виновниками.