Июльские события 1917 года не получили в историографии однозначной оценки. Советские исследователи описывали их как массовое движение, вызванное недовольством политикой Временного правительства. Отмечая, что большевистское руководство не планировало восстания, советские историки подчеркивали, что растущее влияние партии среди рабочих и солдат естественным образом привело к конфронтации[775]. Американский исследователь Р. Пайпс утверждал, что имела место попытка большевиков захватить власть, называл Июльские дни «путчем», обращая внимание на отсутствие массовой поддержки движения[776]. А. Рабинович, оспаривая и выводы советской историографии, и суждения Пайпса, утверждал, что имело место спонтанное восстание против Временного правительства, заставшее врасплох руководство большевиков[777].

События развивались следующим образом. 2 июля о своем выходе из Временного правительства заявили представители кадетской партии, протестуя против предоставления автономии Украине. На следующий день лидеры Советов начали обсуждать способы преодоления правительственного кризиса: большинство настаивало на сохранении коалиции с кадетами, меньшинство же выдвигало проект создания однородного социалистического правительства.

В тот же день, 3 июля, накопившееся за предыдущие недели недовольство солдат Петроградского гарнизона и рабочих столичных предприятий вылилось в антиправительственное выступление, среди организаторов которого были группы анархистов и некоторые активисты из числа большевиков. Вооруженные отряды двинулись в центр города, захватывая автомобили и вступая в перестрелки. К вечеру у Таврического дворца стали появляться возбужденные демонстранты, требовавшие от Советов взять всю власть в свои руки[778].

Участники объединенного заседания ВЦИК и Исполкома Совета крестьянских депутатов, проходившего в ночь на 4 июля, высказались против того, чтобы вооруженные люди пытались навязать им свою волю, оценив события как «контрреволюционное дело»[779].

В центре внимания собравшихся был правительственный кризис. Обсуждение этого вопроса продолжилось на следующий день, в то самое время, когда шествия, сопровождавшиеся стрельбой, возобновились. Многие ораторы вновь призывали Советы взять власть в свои руки. Возражая им, И. Г. Церетели использовал аргумент о гражданской войне, чтобы подчеркнуть опасность захвата власти: «Сейчас решается вопрос: хватит ли у нас авторитета и силы, чтобы предотвратить начинавшуюся гражданскую войну». Политик был обеспокоен тем, что переход власти к Советам будет воспринят страной как результат давления меньшинства; такую власть станут считать «игрушкой» в руках Петроградского гарнизона и рабочих, что неизбежно приведет к гражданской войне[780]. Он доказывал, что демонстранты у стен Таврического дворца не выражают волю всей страны, а попытка сформировать советское правительство под давлением толпы обречена на провал.

После горячей дискуссии Ю. О. Мартов предложил резолюцию, где говорилось, что уход кадетской партии из правительства знаменовал переход «буржуазии» в наступление против «крестьянской и рабочей демократии». По мнению меньшевиков-интернационалистов, социалисты должны были ответить на это взятием государственной власти в свои руки[781].

Большинство собрания поддержало резолюцию, сформулированную эсером А. Р. Гоцем. В ней, как и в речи Церетели, осуждалась попытка радикально настроенных солдат и рабочих навязать свою волю с помощью вооруженного выступления, «разжигающего междоусобие в рядах демократии»[782].

На следующий день, 5 июля, демонстрации начали стихать, в том числе и под воздействием публикации документов, якобы изобличавших лидеров большевиков в сотрудничестве с Германией[783], а также вследствие прибытия войск с фронта.

С первых дней уличное выступление квалифицировалось как новая угроза гражданской войны. Журналисты писали о «призраке гражданской войны»[784], а эсеровское «Дело народа» утверждало, что 3 и 4 июля возможность гражданской войны не только приблизилась, но и начала реализовываться[785]. Вновь эсеры и меньшевики предупреждали об опасности гражданской войны внутри «демократии», которой может воспользоваться «контрреволюция»[786].

Для описания Июльских дней применялись слова бунт и мятеж, а также близкие по смыслу выражения смута, смутные дни[787]. Хотя эта лексика должна была вызывать тревогу у населения, она использовалась порой, чтобы преуменьшить значимость и масштабы восстания, делая акцент на локальном характере движения. Тем самым внимание читателей отвлекалось от глубинных причин выступления.

Меньшевик П. С. Юшкевич писал, что большевики готовили не только «гражданскую войну класса против класса», но и «войну России против петроградской коммуны»: можно захватить власть в столице, но нельзя управлять всей страной без ее согласия[788]. Он опасался повторения судьбы Парижской коммуны — это другая важная историческая аналогия, которая, наряду с Июньскими днями 1848 года, использовалась в 1917 году[789]. Ведущий публицист «Петроградской газеты» П. И. Шошин был солидарен с таким прогнозом: даже если большевики установят контроль над столицей, они не смогут заручиться поддержкой остальной России. Он надеялся, что лидеры Петроградского Совета сумеют предотвратить «…грозную гражданскую войну, которая иначе зальет реками крови петроградские мостовые»[790].

Многие издания оценивали события как бессмысленные[791]. М. Горький, внимательно следивший за действиями левых партий, писал жене: «Ясно, что сознания того, зачем вылезли на улицу, у массы совершенно не было. И вообще все это — кошмар. Мотивы мятежа никому не понятны, и даже вождям его. Да и были ли вожди?»[792]

Тема иррациональности движения звучала и во многих изданиях. «Русская гражданская война, „бессмысленная и беспощадная“, длится не больше, как два дня. Она выдыхается на третье утро. Постреляли на улицах, набили человеческой дичи и отправились домой», — с горькой иронией замечал сотрудник «Русской воли»[793]. «Петроградская газета» называла демонстрантов «охваченными безумием террористами, ослепленными манией величия», обрушившимися на город с «разбойничьим кличем: „Сарынь на кичку!“»[794]. «Будильник» изобразил солдат, «проливающих кровь за отечество» на улицах России, подчеркивая иррациональность столкновений[795].

Газеты отрицали классовый характер конфликта[796]. Иногда демонстранты стреляли куда попало, жертвами становились случайные прохожие, порой они палили друг в друга. Из-за этого петроградскому выступлению даже отказывали в том, чтобы именоваться гражданской войной[797]. Получалось, что восстание не имело идеологической подоплеки и вело лишь к безвинным жертвам.

Противники левых радикалов пытались показать бессмысленность стихийного бунта, но притом стремились представить движение как спланированный путч. Нелогичность действий демонстрантов объяснялась тем, что большевики манипулируют необразованными слоями населения в своих целях. Руководство меньшевиков публично заявляло, что некие «безумные люди» воспользовались ненавистью и озлоблением «возбужденных масс»[798]. Главная газета эсеров утверждала, что «анархо-большевики» вывели на улицы «охлос, чернь», людей, охваченных «квазиреволюционным психозом»[799].

Некоторые издания более определенно писали о сознательном манипулировании «массами». «Русская воля» рассуждала: «Таким образом, те, кто затеяли междоусобную войну во имя, якобы, власти Советов, чинят насилие над самими же Советами, прикрываясь явным лицемерием»[800]. Д. И. Заславский был уверен, что лозунги выступления ничего не значили: «лукавые вожди», толкая народ на «анархический бунт», знали, что восстанием капитализм не победить[801]. Массовая «Газета-копейка» убеждала своих читателей в том, что «кучка насильников» заведомо не в состоянии заставить подчиниться себе представителей всей России; цель их заключается только в том, чтобы «поддержать во что бы то ни стало смуту, вызвать междоусобную войну и ослабить этим путем революцию, затопить ее в водах анархии и неразберихи»[802].

Постепенно газеты переходили от возложения моральной ответственности за события на большевиков и анархистов к прямым обвинениям их в сознательной злонамеренной деятельности. Издание народных социалистов «Народное слово» писало, что 3 июля Ленин наконец начал гражданскую войну, которой пугал с самого своего возвращения в Россию[803]. «День» уверял, что вооруженная демонстрация была попыткой государственного переворота и восстанием с целью захвата власти[804]. «Новое время» заявило, что «все нити смуты и анархии в России за последние три месяца протягивались к Ленину»[805]. «Речь» обвинила партию в заговоре[806].

Одни газеты писали о локальном характере событий, другие, напротив, указывали, что они могут вылиться в большой конфликт по всей стране. «День» делал вывод: «Мы вплотную подошли к гражданской войне». Газета предрекала, что внутренний конфликт перекинется в провинцию, начнется «жестокое единоборство» и предстоят «страшные дни»[807]. «Киевлянин» утверждал, что если правительство не удержит власть и ее возьмут левые силы, то они «через ужасы гражданской войны и всероссийского пожара проложат дорогу новой власти», которая сможет вывести Россию из катастрофического положения. Автор националистической газеты намекал на возможность победы правых сил[808].

Основные социалистические газеты считали возможным ликвидировать восстание мирными средствами. «Дело народа», признавая опасность возникшей ситуации, указывало, что страна встала перед альтернативой: или гражданская война, или «революционное творчество», позволяющее избежать открытого вооруженного столкновения и найти способы ликвидировать кризис мирными средствами[809]. «Рабочая газета» описывала события как «раздор в рядах демократии, грозящий превратиться в братоубийственную гражданскую войну». Для ее предотвращения меньшевики призывали к солидарности и сплоченности, выдвигая лозунг: «Долой междоусобную войну в рядах демократии»[810]. «Новая жизнь» единственный способ предотвращения гражданской войны видела в соглашении с восставшими и создании советского правительства[811]. Как видим, ведущие социалистические газеты писали о преодолении кризиса мирным путем, ибо применение силы могло быть чревато началом гражданской войны.

Г. В. Плеханов и его сторонники, напротив, требовали решительного применения силы. Для лидера группы «Единство» угроза гражданской войны означала необходимость дать решительный отпор восставшим. Политик заявлял, что «ленинцы» не боялись «междоусобия в рядах революционной демократии», а прямо вызывали его. Плеханов считал похвальным прежнее стремление руководства Советов избегать гражданской войны, но, поскольку сторонники Ленина ее уже начали, умеренные социалисты обязаны защищать Временное правительство; нельзя было ограничиться призывами к спокойствию:

Проклятие тем, которые начинают гражданскую войну в эту тяжелую для России годину! И горе тем, которые не умеют ответить насильникам ничем, кроме хороших слов! На кого нападают, тот не может не защищаться, если верит в правоту своего дела[812].

«День» и «Воля народа», виднейшие издания правых социалистов также призывали правительство проявить решительность в борьбе с большевиками, чтобы не допустить повторения «гражданской войны»[813].

«Петроградская газета», рассчитанная на массового читателя, звала правительство «обрушиться на всех, кто сеет смуту»[814]. «Русская воля» использовала выступление 3–5 июля как повод для критики властей за миролюбие в отношении радикальных социалистов: «Лишь бы не было гражданской войны! Вместо принуждения действовали убеждением. Избегали насилия…»[815]

Не только известные журналисты критиковали умеренных социалистов за стремление примириться с левыми. Некий крестьянин Иванов писал в Петроградский Совет, обвиняя правительство и Совет в том, что они своевременно не остановили большевиков:

В том кровопролитии, которое совершилось в Петрограде 4–5 июля, виноваты всецело С<оветы> раб<очих> и сол<датских> деп<утатов> и Вр<еменное> Прав<ительство>. Хорошо зная и понимая, к чему клонятся погромные речи Ленинцев и анархистов, Вы не приняли решительных мер против них, Вы сами взлелеяли и воспитали трехмесячным попустительством произвол, немецкое провокаторство, большевизм[816].

В адрес властей посылались резолюции, осуждавшие призывы к выступлениям, ведущим к гражданской войне. Разнообразные организации требовали тщательного расследования и наказания «большевиков» и анархистов[817].

Когда уличные столкновения прекратились, «Известия» заявили о необходимости «не допустить повторения кровавых событий 3 и 4 июля, возобновления гражданской войны». Корреспондент газеты полагал, что сделать это можно не насилием и не установлением диктатуры для «водворения порядка»; перед лидерами Советов стояла задача принять меры, «устраняющие почву для гражданской войны». Если же для проведения социальных реформ потребуется применить не только убеждения, но и силу, то «революционная демократия» готова пойти на это[818].

«Дело народа» и «Рабочая газета» призывали к выдержке, чтобы не допустить эксцессов в отношении организаторов движения, так как силы «справа» желают спровоцировать столкновения[819]. 7 июля ВЦИК и Исполком Совета крестьянских депутатов выпустили воззвание, убеждающее воздержаться от насилия и самовольных арестов, поскольку «смутным временем» стремятся воспользоваться «контрреволюционеры», дабы «разжигать междоусобицу»[820]. Меньшевики и эсеры не без основания опасались, что репрессии против большевиков и анархистов могут перерасти и в атаку на умеренных социалистов: вооруженные формирования, участвовавшие в подавлении движения, порой не видели между ними разницы.

9 июля объединенное заседание исполнительных комитетов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов предоставило Временному правительству неограниченные полномочия «для решительной борьбы со всякими проявлениями контрреволюции и анархии»[821]. На этом совещании Ф. И. Дан заявил, что в противном случае разбираться с последствиями восстания будет не правительство, а те, кто заодно «подавят и самую революцию». Лидер меньшевиков снимал с умеренных социалистов ответственность за то, что им придется «повернуть оружие влево», против большевиков: «Положение создано не нами», — заявил он[822].

В последующие дни правительство издало ряд распоряжений, касающихся «восстановления порядка» и наказания причастных к организации политических выступлений. 12 июля оно утвердило постановления о введении смертной казни на фронте и обязательной сдаче в трехдневный срок оружия, имеющегося у населения. В тот же день Военному министерству и Министерству внутренних дел было предоставлено право закрывать периодические издания с привлечением к судебной ответственности их редакторов. Эти непопулярные решения обосновывались необходимостью борьбы с призывами к насилию и гражданской войне[823]. Через несколько дней И. Г. Церетели как управляющий Министерством внутренних дел подписал распоряжения, требовавшие от местных властей подавлять любые попытки вызвать «анархическую смуту». Необходимо было пресекать аграрные захваты, не допускать призывы к гражданской войне и «нарушению воинского долга»[824]. Сам факт того, что в официальном документе появляется словосочетание гражданская война, указывает на острую обеспокоенность властей. Подобная риторика демонстрирует, что члены правительства рассматривали текущую ситуацию не просто как временный кризис: они опасались, что Июльские дни могут иметь серьезные последствия для государственного порядка. С помощью эмоционально нагруженного понятия гражданская война правительство пыталось юридически обосновать жесткие меры против радикальных элементов и движений.

Авторы ведущих столичных газет были согласны с тем, что вину за кровопролитие на улицах столицы несут большевики, но многие из них возлагали часть вины и на своих оппонентов.

Часть социалистов обвиняла партию Народной свободы, которая, спровоцировав правительственный кризис, сыграла на руку большевикам[825]. «Гражданская война — вот к чему ведут кадеты», — утверждал корреспондент умеренной социалистической газеты «Власть народа»[826].

«Речь» же обвинила лидеров Совета в том, что «события настоящих дней гражданской войны» готовились ими в течение четырех месяцев. Своей политической программой в интересах только одной части общества руководители Советов, по мнению кадетов, превратили «народную революцию» в «классовый бунт»[827].

Оценку роли большевиков в связи с Июльскими событиями ВЦИК и Исполком Совета крестьянских депутатов смогли дать на специальном заседании 13 июля. Большинство выступавших потребовали от правительства решительных мер против этой партии, хотя меньшевики-интернационалисты и большевики доказывали, что выступление не было заговором. Ф. И. Дан предложил осудить большевиков за их роль в Июльские дни, его резолюция была принята большинством голосов. В ней партия Ленина обвинялась в том, что ее члены вели среди солдат и рабочих «безответственную демагогическую агитацию, закончившуюся открытым мятежом против воли революционного большинства», своим выступлением большевики содействовали «возникновению гражданской войны и контрреволюции» и поражению на фронте. Их действия именовались «преступлением против народа и революции»[828].

Большевики не согласились с такой трактовкой Июльских событий. Еще 7 июля вышла статья Ленина «Три кризиса», в которой он описал ход революции через три момента острого политического противостояния, уличных протестов, нестабильности власти: Апрельского (20–21 апреля), Июньского (10 и 18 июня) и Июльского (3–4 июля). Эти кризисы, по мнению Ленина, были стихийными, направленными против «буржуазии» и правительства. Каждый из кризисов политик именовал чем-то «большим, чем демонстрация, и меньшим, чем революция»; происходил «взрыв революции и контрреволюции вместе», одновременная активизация «пролетарских» и «буржуазных» элементов. Ленин считал неверным описывать эти конфликты как спровоцированные большевиками или кадетами. Он утверждал, что все три кризиса являются проявлением классовой борьбы между «пролетариатом» и «буржуазией»[829].

Июльские события заставили Ленина пересмотреть тактику партии. В тезисах «Политическое положение» он доказывал, что «контрреволюция» при поддержке меньшевиков и эсеров взяла под свой контроль правительство, поэтому больше не было возможности для мирного развития революции, следовало готовиться к вооруженному восстанию[830].

Словосочетание гражданская война в это время при формулировке задач партии Лениным не употреблялось, что неудивительно в тех условиях: репрессии против большевиков обосновывали тем, что они представляют «партию гражданской войны». К тому же в той ситуации даже некоторые видные члены партии не были готовы принять и тезис Ленина о том, что мирный период развития революции уже завершен. Так, например, большинство участников совещания ЦК с представителями петроградских и московских партийных организаций 13–14 июля отвергло предложения готовиться к открытой борьбе[831]. На том же совещании 13–14 июля ЦК выразил свой протест против обвинений, выдвинутых ВЦИК и Исполкомом Совета крестьянских депутатов. Резолюция по этому вопросу подчеркивала, что «демонстрация за полновластие Советов» несправедливо названа «восстанием против Советов»[832].

Вместе с тем предложения лидера партии находили поддержку: 16 июля на Петроградской конференции большевиков Сталин представил мнение ЦК по текущему моменту. Руководство партии выразило согласие с Лениным: «мирный период революции кончился» и начинался период «острых конфликтов, стачек, столкновений», вероятно, даже вооруженных выступлений, к которым партия должна быть готова[833]. Наконец, и VI съезд партии большевиков в августе 1917 года признал, что мирный период революции закончен и настал период открытой борьбы с «контрреволюцией»[834]. Словосочетание гражданская война и здесь не использовалось, однако резолюции такого рода давали поводы для обвинений в подготовке гражданской войны.

На Петроградской конференции меньшевиков, проходившей почти одновременно с большевистской, 15–16 июля, также обсуждалась текущая ситуация. Ю. О. Мартов утверждал, что «стихийное бунтарское движение 3–5 июля» было вызвано систематической обструкцией правительства со стороны «буржуазных партий». Негативные последствия событий состоят в том, что они вызвали панику перед «призраком гражданской войны» и внесли раскол в среду «революционной демократии»[835]. Все это привело к усилению контрреволюционных настроений, «контрреволюция» получила возможность влиять на правительство и восстанавливать порядок силой. «Репрессивная программа», к выполнению которой приступили министры, считал Мартов, «зажжет пламя гражданской войны по всей России»[836]. Наконец, лидер меньшевиков-интернационалистов заявил, что попытки власти образовать «правительство на основе „гражданского мира“ между классами», привлекая в него представителей либеральных партий, являются по своему существу контрреволюционными[837].

Ф. И. Дан представил официальную позицию меньшевиков. Он согласился с Мартовым лишь в том, что выступление 3–5 июля подорвало веру в революцию в «широких демократических слоях народа» и дало опору для усиления «контрреволюционных элементов». Тем не менее политик высказал мнение, что революция оказалась на краю гибели не из-за правительственного кризиса, а исключительно вследствие «стихийной вспышки бунтарства», вызванной экономической разрухой и обостренной агитацией «анархо-большевистских элементов». Дан призывал поддержать правительственные репрессии, необходимые для «водворения революционного порядка». Привлечение же к власти «имущих классов», солидарных с «революционной демократией», он счел необходимым в интересах самого рабочего класса[838]. Как отмечали исследователи, стремление правых меньшевиков к широкой общественной коалиции было вызвано старым страхом изоляции «пролетариата», усиленным Июльскими событиями. Опыт 1905 и 1914 годов подсказывал им, что это грозило поражением революции[839]. Можно добавить, что в пользу того же вывода свидетельствовал и опыт Революции 1848 года и Парижской коммуны 1871-го, на который социалисты неоднократно ссылались.

Если после Июльских событий Ленин не использовал понятие гражданская война при формулировке актуальных задач партии, то для этого была еще одна причина: он оценивал ситуацию как уже идущую гражданскую войну. Это определило, например, решение его и Г. Е. Зиновьева не являться в суд: надеяться на справедливый суд в ситуации победы «военной диктатуры» было бы ошибочно: «Отдать себя сейчас в руки властей, значило бы отдать себя в руки Милюковых, Алексинских, Переверзевых, в руки разъяренных контрреволюционеров, для которых все обвинения против нас являются простым эпизодом в гражданской войне», — говорилось в публичном заявлении Ленина и Зиновьева[840].

Политический анализ лидера большевиков строился вокруг гражданской войны; это проявлялось и в том языке, который он использовал. Его тексты этого времени пестрили военными метафорами, использовавшимися для объяснения сложившегося положения. В статье, опубликованной 19 июля, Ленин писал: «Два врага, два неприятельских стана, один прорвал фронт другого». Как синонимы он употребляет словосочетания «фронт гражданской войны», «фронт внутренней войны», «фронт классовой борьбы», «фронт войны с классовым врагом». «„Прорыв на фронте“ внутренней войны, — рассуждал Ленин, — состоял на этот раз, во-первых, в том, что буржуазия облила своих классовых врагов, большевиков, морями вони и клеветы…» Во-вторых, суть его была в «аресте представителей политических враждебных течений, в объявлении их вне закона»[841]. Ленин обещал, что в будущем «пролетариат» будет прибегать к тем же средствам для «обезвреживания врага»[842].

В дальнейшем лидер большевиков не изменил свою трактовку. В статье, опубликованной 19 августа, он вернулся к обсуждению тактики перехода всей власти к Советам в условиях завершения мирного периода развития революции. До 4 июля, писал Ленин, переход власти к Советам можно было совершить «мирно, без гражданской войны». После Июльских событий это стало невозможным: «…мы видим в России начало гражданской войны со стороны контрреволюционной буржуазии, разоружение полков, расстрелы на фронте, убийства большевиков»[843]. Политик утверждал, что власть перешла к «военной, бонапартистской клике, поддержанной кадетами и черносотенцами», шли «систематические насилия над массой, над народом». Перед левыми партиями стояла задача объяснить рабочим и крестьянам эту перемену положения и указать им «другой путь перехода власти к пролетариям и полупролетариям». Из всего контекста статьи следует, что речь шла о пути вооруженного восстания как новой фазы уже идущей гражданской войны[844].

Похожие выводы из Июльских событий сделали и некоторые военные. 8 июля Верховный главнокомандующий генерал А. А. Брусилов направил командующим фронтами секретное письмо. Под впечатлением от столкновений в Петрограде он заключал, что «гражданская война неизбежна и может возникнуть ежеминутно»[845]. Генерал предлагал готовиться к масштабному внутреннему конфликту, создавая отборные подразделения из самых дисциплинированных элементов армии, которые можно было бы в любой момент «использовать для борьбы с надвигающейся контрреволюцией и анархией»[846]. Показательно, что Брусилов использовал революционную риторику, обосновывая необходимость подготовки к гражданской войне.

Вопрос о сущности произошедшего оказался важным для следствия о событиях 3–5 июля. Большинству арестованных были предъявлены обвинения по статье 51 (соучастие и подстрекательство к преступлению), статье 100 (насильственное посягательство на изменение государственного строя) и статье 108 (измена и шпионаж) Уголовного уложения[847]. Иногда фигурировала и статья 129: произнесение речи, возбуждающей «к учинению бунтовщического или изменнического деяния» или ниспровержению государственного строя[848]. Однако следствие лишь в редких случаях использовало эту и другие статьи главы 5 Уголовного уложения «О смуте». Вероятно, следователи не считали удобным предъявлять обвинения по статьям, применявшимся в царское время в отношении политических преступлений.

Все же в некоторых показаниях именно слово смута квалифицирует деятельность большевиков. Так, его применял прапорщик Д. С. Ермоленко, главный «свидетель» сотрудничества Ленина с Германским штабом[849]. Он заявил, что немцы возложили на лидера большевиков миссию «произвести путем пропаганды смуту в России и добиться этим путем во что бы то ни стало прекращения войны с Германией»[850]. Свидетельства о том, что Ленин вернулся из эмиграции по заданию немцев, чтобы с помощью «смуты» способствовать поражению России, написаны как под копирку в показаниях других «свидетелей», их подлинность вызывает сомнения[851].

Обвиняемым ставили в вину то, что они «организовали в Петрограде вооруженное восстание против существующей в государстве верховной власти, сопровождавшееся целым рядом убийств, насилий и попытками к аресту некоторых членов правительства»[852]. С такой формулировкой большинство находящихся под следствием не соглашалось. Они либо утверждали, что события начались стихийно, либо заявляли, что имело место не восстание, а демонстрация[853]. Наиболее развернуто на это обвинение ответил Л. Д. Троцкий:

Подводить события 3–4 июля под понятие вооруженного восстания значит противоречить очевидности. Вооруженное восстание предполагает организованное выступление с целью осуществления при помощи оружия определенных политических задач. Поскольку же лозунгом выступления был «Вся власть Советам», не могло быть и речи о том, чтобы насильственно навязать им эту власть. К этому бессмысленному методу действия не призвала ни одна политическая организация[854].

Июльские дни практически всеми политическими силами оценивались как кризис, создавший угрозу гражданской войны. Опасность виделась в том, что уличные беспорядки заставили бы власти применить силу и развернувшейся борьбой воспользовалась бы «контрреволюция».

Стоит обратить внимание на широкое распространение в текстах социалистов понятия междоусобие (междоусобица и производные). Оно часто использовалось как синоним гражданской войны, иногда заменяя это понятие. Как правило, этот термин применялся социалистами в контексте конфликта «внутри демократии». С одной стороны, такое обозначение придавало самому противостоянию негативный оттенок, с другой стороны, оно отражало и нежелание использовать для описания конфликта понятие гражданская война, которое для многих социалистов означало прежде всего классовое противостояние.

Июльские события, характеризовавшиеся в прессе словами «дезорганизация», «анархия», усилили негативное восприятие гражданской войны как социального явления, закрепляя ее понимание как бессмысленного и разрушительного конфликта. Они «подтвердили» репутацию большевиков как партии гражданской войны и оправдали «предсказания» о том, что уличное выступление обернется кровавым хаосом.

В отличие от ситуации с отменой демонстрации 10 июня партия большевиков была напрямую обвинена правительством и ведущими советскими организациями в заговоре с целью свержения власти. Страх перед гражданской войной позволил правительству принять меры для восстановления порядка в стране и по крайней мере декларировать свое стремление поддерживать его вооруженной силой. Одновременно Июльские дни, описываемые некоторыми современниками как состоявшаяся гражданская война, побудили часть социалистов и либералов с удвоенной энергией искать пути достижения общественного согласия.