27 апреля, незадолго до своего ухода с поста военного министра, А. И. Гучков выступил на заседании депутатов Государственной думы четырех созывов. По его мнению, особую опасность для страны и армии представлял гибельный лозунг «мир на фронте и война в стране». Гучков разъяснил, что этот лозунг подразумевал «проповедь международного мира во что бы то ни стало и гражданской войны, чего бы это ни стоило». В противовес подобному лозунгу министр предложил свой: «Война на фронте и мир внутри»[720]. Этот призыв Гучкова быстро стал афоризмом, его повторяли депутаты в кулуарах[721].
Вину за сложившуюся ситуацию Гучков возлагал на большевиков и других политиков, выступавших за разрыв гражданского мира[722]. Здесь важен контекст бытования понятия гражданский мир. Как уже отмечалось в главе 1, это был российский эквивалент лозунгов union sacree (фр. — «священное единство») и Burgfrieden (нем. — «гражданский мир»), провозглашенных в начале мировой войны во Франции и Германии. Они означали необходимость временно забыть все политические и социальные конфликты перед лицом войны[723]. Внутренний мир был нужен для внешней войны. Сторонники Циммервальдского движения, напротив, стремились разорвать гражданский мир в воюющих странах, чтобы окончить войну[724]. На этом противопоставлении и построил свой афоризм Гучков.
Призыв к войне на фронте и гражданскому миру в тылу развивали в своих выступлениях представители разных политических групп. Этого требовали на еврейском митинге кадет М. М. Винавер, бундовец С. И. Гиллерсон и С. М. Дубнов, основатель Еврейской народной партии[725]. «Война на границах — Мир в стране», — гласил лозунг газеты «Единство» к демонстрации 18 июня[726].
Летом 1917 года активизировали свою деятельность патриотические организации «Военная лига», «Комитет борьбы с большевизмом и анархизмом», «Лига борьбы с большевизмом и анархией». Для сторонников лозунга «Война до полной победы» большевики — в разных пониманиях этого слова — являлись главными врагами, в борьбе с которыми они были готовы использовать не только слова. Эти организации посылали Ленину и другим большевикам письма с угрозами, распространяли листовки, в которых агитация «большевиков» изображалась интригой германского Генштаба и ассоциировалась с изменой, провокацией и шпионажем[727]. Так, например, редакцией центрального печатного органа большевиков было получено «постановление» тайной организации, где говорилось, что «Ленин и „Правда“ поставили своей целью создание в России анархии и стремятся к тому, чтобы вызвать гражданскую войну». Письмо содержало «резолюцию»: «Ленина лишить жизни, „Правду“ взорвать»[728].
Критика большевиков как партии гражданской войны основывалась на неприятии антивоенной программы, которую поддерживали различные сторонники Циммервальдского движения, как левые радикалы, так и революционные оборонцы. П. Н. Милюков, выступая на частном заседании депутатов Государственной думы, сводил программу социалистических конференций в Циммервальде и Кинтале к формуле превращения империалистической войны в войну гражданскую. Это было неверно: хотя против войны были все циммервальдисты, но за превращение империалистической войны в гражданскую выступали только сторонники левого крыла движения. Тем не менее лидер кадетов объявил всю внешнюю политику лидеров Совета продолжением циммервальдизма: «стремлением к усилению классовой борьбы и объединению с пролетариатом всех стран». Желая дискредитировать умеренных социалистов, Милюков подчеркнул, что программу Циммервальда и Кинталя сформулировали прежде всего большевики (что не соответствовало действительности) и что она выгодна исключительно немцам[729].
«Русская воля» доказывала, что некоторые политические силы искусственно внушили народу, что война — это «дело империалистов-буржуев». Следовательно, рассуждал автор статьи, эти силы считали, что окончание войны зависит от того, будет ли перенесена борьба с внешним врагом на фронте в тыл против внутреннего врага, «против культурных классов России и даже интеллигенции»; перед страной вставал «призрак гражданской войны»[730].
Под враждебными силами «Русская воля» имела в виду не только большевиков, но и социалистов в целом. Уже в следующем номере газеты резолюция Всероссийского съезда Советов о войне расценивалась как стремление помешать военному разгрому противника. Газета так представляла своим читателям позицию социалистов: мировая война окончится благодаря «нарушению гражданского мира в воюющих странах и отказу пролетариата от бойни»[731]. Между тем упомянутая резолюция съезда была предложена меньшевиками и эсерами; в ней отвергались и требование военного разгрома одной из воюющих сторон, и сепаратный мир. Более того, в ней ничего не говорилось о разрыве гражданского мира, лишь подчеркивалась необходимость международного единения трудящихся и провозглашался отказ от захватнических целей войны[732].
Газеты либерального и консервативного направления тиражировали обвинения в сторону циммервальдистов разного толка в том, что они якобы работают на немецкие деньги[733]. Циммервальдистов критиковали и социалисты-оборонцы, прежде всего группа «Единство» во главе с Г. В. Плехановым, выступавшая за войну до полной победы над «германским империализмом»[734].
Сотрудник газеты «Единство» понимал открытую борьбу против «буржуазии» как новое средство противников войны: вместо братания и «втыкания штыков в землю» сторонники немедленного окончания войны стали призывать втыкать штыки в «буржуазию». Автор пытался доказать, что эта борьба выгодна только немцам, ибо внутренняя гражданская война потребует перебросить оружие и войска с фронта в тыл. Эта война будет длительной и кровопролитной, чем воспользуется Германия, которая захватит столько территорий, сколько захочет, и восстановит монархию[735]. Такая аргументация встречалась и в других газетах: гражданская война особенно опасна, когда стране грозит внешний враг, следовательно, в ней заинтересована Германия[736].
Многих социалистов действительно объединяло их негативное отношение к войне. Все социалистические партии, даже оборонцы, использовали в отношении Первой мировой войны словосочетания, которые зачастую употреблялись как синонимы гражданской войны: братоубийственная война, братоубийственная бойня[737]. Впрочем, как уже отмечалось в главе 1, позиции социалистов сильно расходились по вопросу о том, как завершить международный конфликт и какую роль в этом играет гражданский мир внутри страны.
За агитацией левых социалистов внимательно следили их противники, в том числе и социалисты-оборонцы. «Единство» с негодованием рассказывало о выступлении Х. Г. Раковского, призывавшего рабочих к гражданской войне, как логическом продолжении призыва к рабочим всех стран объявить войну своим правительствам[738]. «Петроградская газета» иронизировала по этому поводу: «Удивляемся, почему до сих пор не приехал к нам в гости сам кайзер Вильгельм с проповедью мира на фронте и войны в Петрограде!»[739] Иначе говоря, программа циммервальдистов воспринималась только как пропаганда в интересах Германии. Раковский оправдывался: он-де подразумевал под гражданской войной борьбу пролетариата за освобождение, классовую борьбу и революцию. Такую интерпретацию сочла удовлетворительной меньшевистская «Рабочая газета», напечатавшая его письмо[740].
В агитации большевиков, по крайней мере в агитации устной, лозунг превращения империалистической войны в гражданскую расценивался как призыв к прямому и немедленному действию; так, по крайней мере, выступления членов партии излагались в прессе. В газетах встречаются примеры речей, в которых предлагалось развернуть солдатские штыки, направленные в сторону немцев, против «буржуазии»[741].
Идея превратить войну с внешним врагом во внутреннюю борьбу отразилась в солдатских лозунгах: во время демонстрации лозунги патриотической мобилизации порой буквально выворачивались наизнанку. Например, 18 июня в Петрограде участники шествия несли плакаты «Война до полной победы над буржуазией!»[742]. 25 июня на митинге рабочих и солдат Ораниенбаума была принята резолюция с требованием к местному Совету «исполнить свой долг и перейти в наступление против буржуазии»[743]. В другом решении того же митинга заявлялось: «…германские и другие народы нам не враги… А наши враги — капиталисты всех стран. Поэтому мы не отвергаем войну, но только с капиталистами всех стран»[744]. Резолюция митинга солдат 2-го пулеметного полка, принятая 30 июня, гласила: «Вперед к миру и войне с международным капиталом!»[745]
Многие газеты с восторгом встретили начало наступления на фронте 18 июня, утверждая, что тем самым наносится удар по большевикам, стремившимся вызвать гражданскую войну и «смуту»[746]. Кадетская «Речь» уверяла, что наступление и патриотические демонстрации в тылу нанесли «внутреннему врагу — большевизму — не менее тяжкий удар, чем врагу внешнему»[747]. По логике «Маленькой газеты», наступление на фронте било по Германии, которая считала, что в России ей удалось с помощью своих «агентов» «внести смуту в страну и разложение в войска»[748]. «День» сообщал, что некоторые ударные батальоны направлялись на фронт под лозунгом: «Долой Ленина»[749]. В этой логике наступление, которое воспринималось первоначально как успешное, предотвращало гражданскую войну и подрывало позиции ее сторонников.
И. А. Гофштеттер опубликовал в консервативном «Новом времени» статью «Две победы». Он считал, что успешное наступление продемонстрировало: «Преступные призывы к изменническому миру с внешним врагом и к гражданской войне внутри государства не возымели влияния над страной». По мнению журналиста, во внутренней политике нужны те же принципы, что и на войне: дисциплина и твердая власть; без них законное стремление к самостоятельности превращается в сепаратизм, реформы в анархию, свобода в насилие, равенство в диктатуру, братство в «междуклассовую рознь и кровавую войну»[750].
Утверждение, что наступление на фронте ударило по «внутреннему врагу», было отчасти справедливо. Большевики негативно оценивали начало военной операции, считая, что она повредит международной борьбе за мир. Газета Военной организации большевиков отмечала, что продолжение боевых действий лишь затягивает войну, но не служит ее скорейшему окончанию[751]. Н. И. Бухарин, выступая на VI съезде партии, заявил, что наступление сорвало «налаживавшееся единство между пролетариатом разных стран» и укрепило «гражданский мир» в Германии, который было «лопнул по всем швам»[752].
Некоторые газеты связывали начало наступления и активизацию антиправительственных сил. Уже на начальной стадии военных операций члены группы «Единство», призывавшие правительство и все «демократические организации» принять меры к прекращению «братоубийственной войны внутри страны», доказывали, что «ленинцы» мешают успеху наступления[753]. Массовая «Газета-копейка» заявляла, что «товарищи-циммервальдисты» стремились оказать помощь теснимым немцам, вызывая «братоубийственную войну в стране»[754].
Впрочем, не одних только большевиков обвиняли в открытии «внутреннего фронта». «День» писал о двух наступлениях: на внешнем и на внутреннем фронтах. Пока российская армия атаковала немцев, в самой стране кадеты начали поход против Советов; этого газета опасалась больше, чем внешнего противника[755]. Под «внутренним наступлением» имелись в виду патриотические манифестации, начавшиеся 19 июня; они сопровождались арестами ораторов, выступавших против наступления на фронте[756]. Кадеты стремились воспользоваться патриотическим подъемом, чтобы изолировать и ослабить своих оппонентов: не только большевиков, но и вообще всех социалистов. «Дело народа» призывало к одновременному наступлению на обоих «фронтах», опасаясь распространения контрреволюционной агитации «буржуазии» на фоне военных успехов[757].
Таким образом, многие газеты писали о внутреннем «втором фронте» борьбы с Германией, но для одних это означало борьбу с социалистами, прежде всего с социалистами радикальными, а для умеренных социалистов это был фронт борьбы с российской «контрреволюцией».
Начало наступления и известия о первых победах, порой преувеличенные, породили у части современников надежду на восстановление порядка внутри страны. Командующий Московским военным округом полковник А. И. Верховский писал в дневнике: «Как сквозь внезапно рассеявшийся туман, глянуло на нас радостное солнышко — победа 18 июня… Какое счастье победа! Она сразу дала смысл всей нашей работе в тылу, подняла веру в счастливое окончание войны»[758]. Тем сильнее была фрустрация после провала наступления. «Уже сегодня стыд и боль, как после удара хлыстом… Как-то не хочется жить и думать. Руки опускаются», — писал полковник 25 июня[759]. Соединение радости и надежд на победу со стыдом, страхом поражения можно встретить и в других свидетельствах современников. Случаи кровавых столкновений в тылу усиливали эти эмоции, но главное внимание многих авторов дневников летом 1917 года было сосредоточено на военных действиях на фронте[760].
Даже события 3–5 июля в Петрограде рассматривались через призму продолжающихся боевых действий. Подробнее об Июльских днях рассказано в следующем параграфе; здесь же хотелось бы подчеркнуть их значение в контексте обсуждения вопроса о военных действиях на фронте. Совместное воззвание ВЦИК и Исполкома Совета крестьянских депутатов интерпретировало вооруженную демонстрацию как стремление разжечь «междоусобие» в рядах «демократии» и как предательство революционной армии, которой был нанесен удар в спину[761]. Многие газеты в те дни писали о событиях в Петрограде как о «гражданской войне», смысл которой заключался в том, чтобы помешать победе над Германией[762]. Отсюда было недалеко до объявления столкновений в столице «германской провокацией»[763].
«Воля народа» также утверждала, что столкновения в Петрограде и провал наступления произошли не без содействия агентов Германского штаба[764]. «Единство» тоже не считало это совпадение случайным: немецкие агенты-де воспользовались большевизмом в своих целях, как им пользовалась прежде царская охранка[765]. Г. В. Плеханов был уверен, что последователи «Правды» сеяли «внутреннюю смуту» и «развращали армию» в полном согласии с планами Германского штаба и на немецкие деньги[766].
«День» писал, что, пока в столице в полном боевом порядке и под руководством «опытных заговорщиков» полки переходили в политическое наступление, на фронте боевые части сдавали позиции без сопротивления. События на фронте и в Петрограде описывались как едва ли не скоординированные акции по выполнению призывов большевиков: «Долой войну и да здравствует гражданская война в тылу». Газета утверждала, что «крушение попытки большевиков прорвать внутренний фронт» поможет ликвидировать «большевизм» на фронте[767]. Сотрудник «Нового времени» описывал события как реализацию коварного плана Вильгельма II: одновременный прорыв Восточного фронта и нанесение удара по российской революции. Согласно этому «плану», Ленин якобы должен был «немедленно поднять весь тыл России бросив рабочих и солдат в братоубийственную гражданскую войну»[768].
«Рабочая газета» не только возлагала на большевиков ответственность за пролитие крови на улицах Петрограда и за «гражданскую войну», но и обвиняла в нанесении удара «в спину умирающей в окопах армии»[769]. Меньшевики предупреждали, что тактика большевиков, приведшая к военным поражениям, вызывает озлобление, «братоубийственную вражду» среди солдат на фронте и ведет к новому наступлению Германии[770].
Спустя почти неделю после беспорядков в Петрограде, когда окончательно выяснилось, что наступление на фронте закончилось провалом, ВЦИК и Исполком Совета крестьянских депутатов опубликовали новое воззвание. Они возложили вину за прорыв фонта на «безумную вспышку междоусобицы в нашем тылу» и «преступную агитацию» против наступления, дезорганизовавшую войска»[771]. Позже в специальной резолюции лидеры Советов напрямую обвинили большевиков в разжигании гражданской войны в тылу и провале Июньского наступления[772].
В последующие месяцы пресса с новой силой обсуждала вопрос о стремлении большевиков превратить внешнюю войну во внутреннюю. «Русская воля» писала, что партия Ленина пыталась представить истинным врагом «своего собственного „буржуя“» и звала солдат бросать фронт, чтобы в тылу начать «гражданскую войну»[773]. Главный автор «Петроградской газеты» Н. Г. Шебуев так описывал основную идею агитации сторонников Ленина: «С врагом — братайся, с другом — братоубийствуй!»[774]
Хотя в большевистских текстах этого периода редко можно встретить словосочетание гражданская война, оппоненты вновь и вновь напоминали, что руководство партии выступало за разрыв гражданского мира с целью окончания войны. Единение общественных и политических сил считали важнейшим условием победы в войне, поэтому его противников обвиняли в поддержке Германии. Соответственно, антивоенную программу большевиков многие современники воспринимали как общественную угрозу, как стремление ослабить военные усилия России. Провал наступления объясняли не его недостаточной подготовкой, слабостью оснащения армии или превосходством противника, а отсутствием гражданского мира и внутренними конфликтами. Их организаторами считали «большевиков», в число которых зачастую включали не одних только членов партии Ленина.