К 1917 году все воюющие страны встали перед необходимостью патриотической «ремобилизации» общества для продолжения военных усилий[855]. Как показала в своем исследовании М. К. Стокдейл, эти попытки с особой силой проявились в России после падения монархии: новые лидеры страны стремились восстановить национальное единство и мобилизовать граждан вокруг революционного дела. Многие верили, что новая демократическая Россия сможет снова объединить нацию и выиграть войну. Политическая мобилизация этих настроений была ключевой задачей, которая становилась все более сложной по мере того, как война затягивалась, а внутреннее разочарование росло[856]. Июльский кризис стал очередным вызовом для тех политических сил, которые требовали сплочения всего «общества» перед лицом внешних и внутренних угроз.
После событий 3–5 июля новое Временное правительство, во главе которого встал А. Ф. Керенский, призвало «все живые силы» поддержать его и сделать все возможное для спасения страны[857]. Под «живыми силами» обычно подразумевался гражданский мир или внутренний мир. Как отметил И. В. Саблин, изучавший этот вопрос, российские социалисты предпочитали использовать понятие «живые силы», поскольку избегали выражения гражданский мир. Последнее стойко ассоциировалось с продолжением войны, что делало его неприемлемым для сторонников мира, которые говорили скорее о смыслах, вкладываемых ранее в понятие гражданский мир, используя словосочетание «живые силы»[858]. Такая проблема стояла перед циммервальдистами, но не перед теми социалистами, вроде Г. В. Плеханова или А. Н. Потресова, которые были «оборонцами» и до Февраля.
На призыв правительства пресса откликнулась многочисленными публикациями, призывавшими к сплочению граждан. Некоторые выражения отсылали к «духу 1914 года», сплочению первых лет войны, говорилось и о необходимости создания «революционной нации», «национального сплочения»[859]. Даже «Земля и воля», газета, близкая к интернационалистскому крылу социалистов-революционеров, утверждала, что если революция в России «узконациональная, внеклассовая», то она обязывает «к сохранению „гражданского мира“, того „Burgfrieden’а“ и „Union sacree“, которые являются поныне самой действенной национальной идеей, силой других воюющих государств»[860]. Газета отсылала читателей к немецкой и французской концепциям внутреннего мира и согласия между различными социальными классами, где политические разногласия откладывались ради общей борьбы против внешнего врага (см. главу 1).
Несоциалистические газеты в июле призывали не просто к единению, а к отказу от «партийности» в государственном управлении, отказу от осуществления групповых или классовых интересов, чтобы избежать гражданской войны[861]. Подобные призывы были направлены в первую очередь против Советов, именно от их влияния должно было освободиться правительство.
Социалистические газеты тоже признавали необходимость единения, но, по их мнению, отказаться от классовой борьбы должны были либеральные партии и «торгово-промышленный класс»[862]. Даже после Июльских событий правые социалисты, сотрудничавшие в газете «День», утверждали, что соглашение классов, необходимое для спасения страны, не означало «социального мира», забвения классовой борьбы[863]. Здесь очевидны отличия от французского и немецкого понимания гражданского мира, подчеркивавшего необходимость временного отказа от классовых разногласий ради защиты национальных интересов.
Часто же и «буржуазные», и «демократические» издания приводили схожие аргументы. Сотрудник «Русской воли» отмечал:
Мы именно переживаем это скрытое состояние гражданской войны. Если ее нет в действиях — она есть в умах, в настроении, в отношении распропагандированных масс к имущим, к «барину» вообще… Это задача для победы над немцем, потому что нельзя вести борьбу на два фронта — внешнюю и внутреннюю войны. Необходимо социальное перемирие. Без этого мы ничего не достигнем[864].
«Известия» писали буквально о том же: главная газета Советов предупреждала, что в стране продолжается в скрытой форме гражданская война. Для ее преодоления требовалось создать «общенациональную власть». Если же она не будет создана, то ответственность за это ляжет на тех, кто «свои личные классовые интересы поставили выше интересов страны и революции»[865]. Газета критиковала «буржуазию», которая могла своими притязаниями препятствовать созданию единой власти.
С призывом к гражданскому миру выступил и Временный комитет Государственной думы. 12 июля его председатель М. В. Родзянко опубликовал воззвание, где заявил:
Междоусобие все более разгорается, грозя превратиться в гражданскую войну в тылу нашей многострадальной армии, защищающей отечество, но сбитой с толку преступными агитаторами. <…> Не надо больше ни распрей, ни недоверия между нами. Верные сыны великой России! Все до единого сожмем друг другу крепко руку на мир и дружбу между собой, и встанем все стеной без понуждения по доброй воле за Русь, за честь народную, за нашу свободу и равенство[866].
В специальном воззвании ВКГД призвал правительство отказаться от сотрудничества с теми политическими силами, которые были «повинны в разложении армии, в сознательном разрушении гражданского мира»[867].
Социалисты с подозрением следили за активизацией думцев. Еще в июне и радикальные, и умеренные социалисты на I Съезде Советов говорили о необходимости ликвидации Государственной думы и Государственного совета. Расходясь в частностях, и те и другие были согласны в том, что эти органы власти играют «контрреволюционную» роль[868]. Частные совещания членов Государственной думы в июле актуализировали эту тему; социалистическая печать особенно много писала о заседаниях 18 и 19 июля, когда депутаты выступили с открытой и резкой критикой Советов. «Воля народа» отмечала, что «бестактно и преступно работать над сплочением всей цензовой России в общий блок, готовящихся, во взрыве ненависти и отчаяния, к гражданской войне с демократией, в то самое время, как к нам вторгается грозный завоеватель»[869]. Обвинение в разжигании внутренней войны в условиях войны внешней, выдвигавшееся против большевиков, теперь переадресовывалось «цензовым элементам» (речь идет о крупных собственниках — землевладельцах и домовладельцах, предпринимателях и помещиках, обладавших в дореволюционной России должным избирательным цензом).
В защиту Временного комитета Государственной думы высказалась «Русская воля». По ее мнению, критика Советов допустима вследствие их политики. «Разжигание классовых интересов» создает «психологию гражданской войны», которая может «перейти из области теории в область практики»[870]. Предложив читателям подборку подобных высказываний, свидетельствующих о нарастании конфликта, «Народная газета» (бывшая «Маленькая газета») вопрошала: «Какое тут единство?»[871]
Как правило, открыто против гражданского мира выступали интернационалисты[872]. Ю. О. Мартов на Петроградской конференции меньшевиков доказывал, что образование правительства на основе гражданского мира между классами означало отказ «пролетариата» от проведения «самых неотложных классовых требований»[873]. Лидер меньшевиков-интернационалистов писал, что из-за игнорирования насущных социальных преобразований новый кабинет министров станет «не правительством гражданского мира и национального единения, а правительством гражданской войны и национального разложения», «правительством национального единения с врагами революции»[874]. Мартов считал, что гражданский мир с «буржуазией» означает лишь усиление классового конфликта, а это ведет к гражданской войне.
Против классового единения последовательно были большевики. «Социал-демократ» критиковал призыв И. Г. Церетели к сотрудничеству всех классов. Авторы газеты московских большевиков не только сомневались в возможности совместной деятельности слоев населения, имевших разные интересы; они доказывали, что борьба классов является движущим фактором революции, поэтому «примирение „всех классов“ во время революции требуют те, кто хочет остановить революцию»[875]. Подобная критика звучала и на VI съезде большевиков. В. П. Милютин назвал гражданский мир, на основе которого умеренные социалисты строили свою политику, изменой классовому принципу[876]. Н. И. Бухарин определенно заявил: «Наша тактика: против всякого гражданского мира, против империалистов и против мелкобуржуазных агентов империализма»[877].
Страх перед гражданской войной использовался во время переговоров о составе правительства и его программе. Кадеты направили открытое письмо А. Ф. Керенскому, в котором допускали возможность войти в правительство при условии, что никакие социальные реформы не будут проводиться до созыва Учредительного собрания. Нарушение же этого принципа станет шагом, грозящим вспышками гражданской войны[878]. В то же время о предотвращении внутренней войны говорили и оппозиционные им лидеры Советов. В резолюции, принятой во второй половине июля, ВЦИК заявлял, что правительство не может посягать на деятельность «органов революционной демократии», поскольку без их содействия «страна роковым образом пойдет навстречу анархии, дезорганизации и гражданской войне»[879].
Кризис Временного правительства имел затяжной характер и закончился лишь к концу июля. 26 июля новый кабинет министров опубликовал обращение к населению страны. Министры говорили о необходимости создания «государственной мощи, которая очистит родную землю от неприятеля и привлечет к великой работе организованного строительства все живые силы страны на дело ее возрождения». Выражалась надежда на то, что «русские граждане забудут перед лицом неприятеля разделяющие их споры, объединятся в великом жертвенном подвиге»[880]. Обновленное Временное правительство призывало к национальному единству.
«Речь» приветствовала обращение нового правительства, которое отказалось от партийных раздоров и встало на «общенациональную точку зрения». Призыв министров забыть споры, разделяющие граждан, автор статьи воспринял как стремление восстановить «тот самый Burgfrieden, о котором с таким презрением выражались не только герои Циммервальда, но и весь Совет рабочих депутатов». Иными словами, поощряемое правительством восстановление общественного единения использовалось для борьбы с влиянием Советов, лидеры которых отказывались от использования термина гражданский мир[881].
Иначе оценил обращение правительства «Рабочий и солдат» (так теперь назывался центральный орган большевиков). Газета отмечала, что власти «…явно и решительно становятся на контрреволюционную почву „гражданского мира“». Газета понимала его как запрет рабочим бороться за свои требования и курс на сотрудничество с «живыми силами», под которыми авторы статьи подразумевали «контрреволюционных помощников и капиталистов из Думы и Гос<ударственного> Совета»[882]. Неделю спустя «Рабочий и солдат» иронизировал по поводу того, что новый кабинет министров «…исцелял страну воссозданием национального единения»: запрещены собрания и стачки, введено военное положение на железных дорогах, введена смертная казнь, действуют карательные отряды. «Не может ли приключиться, что такой путь „спасения и обороны“ даст вместо „национального единения“ нечто совсем другое?» — вопрошала газета[883].
Не только Июльские события повлияли на то, что многие стали говорить о необходимости гражданского мира. Кадеты использовали это выражение при обсуждении национальной политики. Так, М. М. Винавер на IX съезде партии 24 июля отметил стремление партии «внести в многонациональную Россию истинный гражданский мир»[884]. Можно предположить, что слова Винавера относились прежде всего к украинскому вопросу.
Еще до Июльских событий правые газеты последовательно оценивали деятельность Украинской Центральной рады (УЦР) как стремление к расколу, чреватому гражданской войной[885]. После публикации 10 июня Первого Универсала УЦР, провозгласившего автономию украинских земель в одностороннем порядке, даже социалистическая пресса обвинила Раду в том, что ее действия могут привести к «братоубийственной войне» между русскими и украинцами[886]. Затем трактовка политики УЦР как предпосылки для внутреннего конфликта появилась в воззвании Временного правительства к украинскому народу. Министр-председатель князь Г. Е. Львов призвал «не вносить братоубийственной розни в народные ряды как раз тогда, когда напряжение всех народных сил необходимо для защиты страны от военного разгрома и для претворения внутренних препятствий»[887].
Временное правительство пошло на переговоры с УЦР, 28 июня в Киев отправились Керенский, Терещенко и Церетели. Был достигнут компромисс: министры признали возможность получения Украиной автономии, допускали создание национальных военных частей, а Рада обязывалась не вводить автономию без решения Всероссийского Учредительного собрания. Этот компромисс вызвал правительственный кризис, когда 2 июля в знак протеста против уступок Раде три министра-кадета вышли из правительства.
Во время Июльских событий Генеральный секретариат УЦР выразил поддержку Временному правительству. Он направил 5 июля телеграмму, протестуя против «анархических попыток меньшинства» захватить власть в свои руки и пообещав поддержку в борьбе с «этой попыткой вызвать гражданскую войну»[888].
В середине июля украинская делегация прибыла в Петроград для утверждения Временным правительством состава Генерального секретариата и устава высшего управления Украиной, начались переговоры. «День» заранее приветствовал соглашение с УЦР, указывая, что разрыв с Украиной грозит гражданской войной внутри страны[889]. Впрочем, не все оценивали ситуацию столь оптимистично. Большой резонанс имела перестрелка 26 июля между 1-м украинским полком имени Богдана Хмельницкого и кирасирами на станции Киев-I, приведшая к жертвам с обеих сторон. Российские газеты вновь стали рассуждать о том, что украинский вопрос чреват «гражданской войной»[890]. «Народная газета» назвала это событие «первыми всходами гражданской войны, посеянной Радой»[891].
Националистический «Киевлянин» обвинил деятелей УЦР в том, что они — «австрийские агенты»[892]. Газета «Русское слово» 2 августа опубликовала интервью с В. К. Винниченко, председателем Генерального секретариата УЦР. На вопрос корреспондента о том, что произойдет при неблагоприятном исходе переговоров, тот якобы ответил: «Ну, что же, украинский народ станет перед Россией так же, как перед ней в настоящее время стоит народ финляндский, а дальше не исключена возможность и гражданской войны между украинским и русским народами»[893]. «Русское слово» напечатало этот материал под заголовком «Угрозы украинских делегатов». Винниченко пришлось оправдываться. Он заявил, что не говорил о гражданской войне украинцев с русскими.
Я указывал с тревогой, — писал он в открытом письме, — что разрыв между правительством и Радой обострит отношения между национальностями на Украйне (так в оригинале. — Авт.) и может повлечь за собой там гражданскую войну между городом и деревней[894].
Мы не знаем, какой из вариантов точнее передавал мысль Винниченко. В любом случае глава украинского краевого правительства считал, что конфликт с Временным правительством мог закончиться гражданской войной, и возможная конфронтация описывалась с помощью этого термина.
4 августа выработанный УЦР устав Генерального секретариата был отвергнут правительством, вместо него была предложена инструкция, которую, в свою очередь, не признала Рада. «Воля народа» сочла этот конфликт весьма несвоевременным: «Малейшей искры достаточно для нового кровавого взрыва»[895]. «Петроградский листок» полагал, что Винниченко толкал украинцев на «гражданскую братоубийственную войну»[896].
Одновременно с украинским вопросом все чаще упоминался и вопрос финляндский. Во время Июльского кризиса Сейм Финляндии, где преобладали социал-демократы, провозгласил автономию во внутренних делах, ограничив компетенцию правительства вопросами военной и внешней политики. Этот закон был отклонен Временным правительством, а Сейм распущен. Борьбу социал-демократов за восстановление работы финляндского парламента некоторые российские издания воспринимали как часть общей атаки на власть, «Речь» и «Новое время» называли местных политиков «финляндскими большевиками»[897]. По словам корреспондента «Нового времени», они, как и их «русские единомышленники», подняли знамя гражданской войны. Издание призывало правительство бороться с ними столь же решительно, как и с партией Ленина[898]. Всю первую половину августа «Новое время» выходило с рубрикой «Финляндская смута»[899]. Так же конфликт правительства и финляндского Сейма называли и некоторые другие газеты[900]. Даже «День» требовал дать отпор притязаниям финнов, чтобы они не переросли в «гражданскую войну»[901].
О накале страстей свидетельствует и обсуждение в прессе речи П. Н. Милюкова на IX съезде кадетов 25 июля. Лидер партии Народной свободы, обосновывая решение партии войти в правительство, заявил, что, в отличие от кадетов, министры-социалисты вошли в правительство не для восстановления внутреннего мира в стране, а для усиления классовой борьбы. Он вернулся к своему прежнему тезису, что так в политику были привнесены лозунги Циммервальда и Кинталя: превращение внешней войны в войну гражданскую[902]. Это, как уже отмечалось, было неверно: не все циммервальдисты поддерживали лозунг гражданской войны, к тому же часть из них после Февраля стала «революционными оборонцами», что предполагало широкую политическую коалицию и компромисс.
В ответ на критику однопартийцев, считавших, что кадеты должны были «осмелиться взять политическую инициативу целиком», Милюков осторожно разъяснил, что защита своих позиций «при помощи каких бы то ни было сил» могла привести к исходу, напоминающему «нечто вроде гражданской войны»[903]. Войдя в правительство, партия предложила средство «мирной эволюции власти». Если же надежды на этот путь не оправдаются, «то речь будет другая»[904]. Главная партийная газета интерпретировала слова Милюкова так: вхождение кадетов в правительство стало «последней попыткой мирной эволюции власти без внутреннего раскола и гражданской войны»[905].
Но и без такого комментария речь Милюкова была воспринята его противниками как угроза. Об этом писали даже правые социалисты, последовательные сторонники коалиции с «буржуазией». Так, П. С. Юшкевич утверждал в правосоциалистическом «Дне», что кадеты заговорили о гражданской войне как о способе выхода из политического тупика[906].
На VI съезде большевиков В. П. Ногин сказал, что лидер кадетов «говорил почти открыто о необходимости применения вооруженной силы»[907].
Ю. О. Мартов, посвятивший отдельную статью разбору новой тактики кадетов, счел слова Милюкова угрозой:
Новая попытка образовать коалиционное министерство была последней попыткой предотвратить гражданскую войну. Если социалисты не проявят готовности вести «национальную» в смысле к<онституционных>-д<емократов> — то есть, консервативную и угодливую перед капиталистами — политику, тогда, по его мнению, наступит момент перехода новой власти к буржуазным партиям — через гражданскую войну[908].
Для партии Народной свободы, заключал Мартов, нынешнее правительство являлось лишь переходным этапом «на пути к новым классовым конфликтам из-за власти», которые они «готовы разрешить даже орудием гражданской войны»[909].
На этом фоне весь июль в правительстве обсуждалась идея проведения совещания общественных организаций в Москве, чтобы позднее сформировать правительство, опирающееся на все слои общества. Хотя состав Временного правительства был пополнен путем переговоров между лидерами политических партий и организаций, решено было все-таки не отказываться от совещания, чтобы заручиться поддержкой организованных групп населения[910].
Эта идея невольно рождала ассоциации с Земским собором 1613 года. Такое именование совещания стало едва ли не расхожим штампом[911]. Дело было не только в месте проведения форума, но и в сходстве ситуации с событиями 300-летней давности; некоторые газеты прямо писали, что обратиться к «совету всей земли» правительство подтолкнуло переживаемое «смутное время»[912]. Образы Смутного времени послужили источником вдохновения и для известного предпринимателя П. П. Рябушинского в дни II Всероссийского торгово-промышленного съезда 3–6 августа в Москве. Он закончил свое выступление словами: «В этот трудный момент, когда надвигается новое смутное время, все живые культурные силы страны должны образовать одну дружную семью. Пусть проявится стойкая натура купеческая. Люди торговые, надо спасать землю русскую»[913]. Подражая стилю XVII века, Рябушинский заявлял, что предприниматели XX века, подобно Кузьме Минину, станут спасителями отечества.
Эта речь вызвала всплеск публикаций. Нередко отмечалось, что стремление походить на Минина никак не вязалось у предпринимателей с тем, что они не могут проникнуться идеей гражданского долга, желая лишь получить власть в свои руки[914]. Главная газета Советов «Известия» резюмировала свои размышления по поводу речи Рябушинского:
Спасут или нет Минины 20 столетия Россию со своим секретом спасения нации, мы, конечно, не знаем, но мы знаем одно, что если эти господа получат власть хотя на один миг, то прежде всего и раньше всего они будут спасать свои карманы и успеют весьма и весьма их приумножить[915].
Даже Г. В. Плеханов, принципиально настроенный на компромисс с «буржуазией», воспринимал слова Рябушинского как призыв к открытой борьбе. Но, по его мнению, «гражданской войной» страну не спасти, требуется «добросовестное соглашение тех двух классов, совокупные усилия которых одинаково нужны <…> для экономического обновления России»[916]. При этом лидер группы «Единство» критиковал и социалистов-центристов за нежелание искать соглашение с «буржуазией»: это тоже не вело ни к чему другому, кроме «гражданской войны», в случае же ее начала даже лучший исход внутреннего конфликта, победа «пролетариата», нанес бы рабочему классу большой ущерб[917].
Масла в огонь добавило и Совещание общественных деятелей, созванное 8–10 августа, чтобы сформулировать единую платформу несоциалистических сил. На нем присутствовали представители ВКГД, партий кадетов и октябристов, земств, предпринимателей, кооперации, Крестьянского союза, Союза землевладельцев, Союза инженеров, Союза офицеров армии и флота и др. Итогом его работы стала резолюция, которая, по мысли ее создателей, должна была сплотить все «живые силы» Московского совещания. Тем не менее и в выступлениях, и в итоговой резолюции собравшиеся обвинили в бедственном положении страны социалистов, призывая правительство избавиться от влияния Советов[918].
«Дело народа» отреагировало крайне резко: «…никаких переговоров с врагами революции! С врагами бьются, а не разговаривают»[919]. Не все эсеры были согласны с оценкой центрального органа партии, «Воля народа» даже выразила свое возмущение: «Что вы делаете, не призыв ли это, в самом деле, к гражданской войне?»[920] Впрочем, редакционная статья в том же номере назвала резолюцию Совещания общественных деятелей объявлением войны правительству: «И они вдобавок грозят ей в случае неисполнения своего требования, гражданской войной»[921].
Схожим образом оценивала ситуацию и «Рабочая газета», она писала, что «…враги революции сейчас те, кто ведут травлю Советов, кто пытается лишить их влияния на политическую жизнь страны». «Сознательно или бессознательно они толкают страну к гражданской войне», — заключал автор статьи[922].
«Новая жизнь» отрицала возможность классового перемирия, отмечая, что логика классовой борьбы требует от правительства выбрать, на кого ему следует опереться: на «революционную демократию» или на «стойкую натуру купеческую»[923].
Накануне открытия Московского совещания газеты были полны опасений относительно его результатов. Эта тревога особенно была заметна в изданиях правого крыла социалистов. «Единство» писало, что форум может ослабить правительство, привести к столкновению «общественных сил, иначе говоря, снова поставит в порядок исторического дня призрак гражданской войны»[924].
П. С. Юшкевич в «Дне» предостерегал, что если не будут преодолены «партийные страсти», то встреча «буржуазии» и «демократии» в Москве послужит прологом гражданской войны. Он считал, что «политическую борьбу мнений» не следует превращать в классовую борьбу, а ее, в свою очередь, «ожесточать до степени гражданской войны», по крайней мере в настоящей стадии революции[925]. Показательно, что такая война не исключалась на какой-то иной стадии революции.
Через несколько дней Юшкевич писал, что «стороны готовы идти на бессмысленную смерть, лишь бы не уступить сопернику», и уже у всех на устах слова «гражданская война»[926]. «Воля народа» указывала, что совещание, созванное «с целью успокоения и объединения», станет «ареной беспощадной дуэли между трудовой и цензовой Россией»[927]. Корреспондент газеты народных социалистов тоже не верил, что стороны сумеют найти общий язык и выработать «внепартийную национальную программу»[928].
Несколько более оптимистичными первоначально были несоциалистические издания. Сотрудник «Русской воли» надеялся, что участники совещания не допустят гражданской войны и на нем «выкуется тот гражданский мир и то социальное единение пред лицом грозовой опасности», которые ищут политики[929].
«Речь» поначалу тоже выражала уверенность, что на Московском совещании не будет столкновения «пролетариата» с «буржуазией», а большинство объединится на внепартийной программе, которую кадеты предложили в письме Керенскому[930]. Но уже через четыре дня, после Совещания общественных деятелей и реакции на него со стороны социалистической печати, кадетская газета предположила, что на грядущем форуме существующие противоречия не сгладятся, а только обострятся[931]. Еще через день «Речь» утверждала, что «столкновение двух лагерей неизбежно»[932].
Перемены в публикациях «Речи» могли быть вызваны не только итогами Совещания общественных деятелей, но и тем, что Государственное совещание московские рабочие готовились встретить забастовками. Изменение настроений в партии кадетов ощущается при изучении дискуссии на заседании ЦК партии 11–12 августа. Часть партийных лидеров высказалась за установление военной диктатуры, что означало бы открытый конфликт с Советами[933]. А. И. Шингарев прямо заявил: «Без применения военной силы не получится»[934]. Член ЦК кадетов А. В. Тыркова-Вильямс записала в дневнике 12 августа: «Все яснее, что дело в физической силе»[935]. Речь шла о возможности вооруженного противостояния.
Московское совещание открылось 12 августа в здании Большого театра. Первым с длинной речью выступил министр-председатель А. Ф. Керенский. Рефреном в ней, в соответствии с прежними обращениями правительства, звучала идея подчинения групповых, личных и классовых интересов общему делу и отказа от всяких внутренних распрей[936]. К жертвам во имя порядка призывали и другие министры[937]. Однако корреспондент газеты «Речь» отметил: большинство собравшихся сошлись во мнении, что речи членов Временного правительства «не помогли выковать то национальное единство, которое так необходимо в нынешний острый момент»[938]. «Русская воля» писала, что речь Керенского была построена на лавировании между «буржуазией» и «демократией», но она не решила главную задачу совещания — объединение и примирение противоположностей[939].
Несмотря на призывы Керенского преодолеть разногласия, темы классовой борьбы и общественной поляризации присутствовали в большинстве выступлений[940]. Этому способствовала даже рассадка делегатов в зале: слева сидели представители организаций, группировавшихся вокруг Советов, а справа — в основном сторонники решений, предложенных Совещанием общественных деятелей. Неизбежность поляризации учитывали и организаторы конференции, планируя очередность речей: выступления представителей «демократии» и «буржуазии» чередовались. Автор «Дня» Д. И. Заславский даже назвал словесный поединок на совещании «гражданской позиционной войной», украсив свою статью военными метафорами: «упорная оборона», «наступление», «атаки» и «контратаки»[941].
Большинство ораторов признавало наличие «междоусобной розни» в обществе — розни, обострившейся после революции. Вторя речи министра-председателя, многие выступавшие видели выход из этой ситуации в подчинении личных и групповых интересов общенациональным и общегосударственным. Одни понимали под этим ограничение растущих притязаний низов общества, другие — подчинение интересов «имущих слоев» интересам всего народа. Газеты констатировали, что все общественные группы, представленные на совещании, разделились на два лагеря, между которыми нет точек соприкосновения[942].
Часть выступавших высказалась за освобождение правительства от влияния «безответственных организаций», под которыми чаще всего понимались Советы, и проведение политики с учетом интересов всей страны, а не отдельных партий или классов. Выступления лидеров кадетов звучали скорее примирительно. В. Д. Набоков выразил надежду, что «внутренняя междоусобная рознь» будет преодолена[943]. Ф. И. Родичев призывал к «национальному единству», осуждая разговоры о «внутреннем буржуазном фронте» и предостерегая от «гражданской войны»[944]. П. Н. Милюков прямо подчеркнул необходимость «социального мира»[945].
Самой провокационной стала речь генерала А. М. Каледина, выступавшего от имени казачьих войск. В отличие от предшествующего ему сдержанного выступления Верховного главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова атаман Войска Донского призвал «все живые силы страны к объединению», но при этом высказался за полное запрещение митингов, собраний «с их партийной борьбой и распрями», установление жесткой дисциплины на фронте и в тылу, восстановление власти военных начальников и полную ликвидацию Советов и комитетов[946].
После Каледина на трибуну поднялся Н. С. Чхеидзе, чтобы выразить мнение тех организаций, которые только что предлагалось упразднить. Оратор подчеркнул, что Советы с момента своего возникновения стремились к объединению «всех живых сил страны», всегда ставили интересы страны и революции выше интересов отдельных классов и групп населения[947]. Чхеидзе и некоторые другие ораторы указывали на позитивный опыт коалиции, ставший воплощением классового сотрудничества. Показательны в этом отношении две речи, произнесенные И. Г. Церетели. Он пообещал поддержку правительству, чтобы оно могло применять средства принуждения ко всем группам, действующим только в своих собственных интересах[948]. Церетели отметил, что «организованная демократия» постоянно боролась с чрезмерными требованиями трудящихся. Обращаясь же к правой части зала, он задал вопрос: «Где передовые слои ваших классов, где борьба в рядах ваших классов во имя общенародных интересов с теми, кто не возвысился до понимания этих интересов?»[949]
К единению «живых сил» призывали и представители несоциалистических групп, и социалисты. Наиболее ярко мысль о необходимости классового сотрудничества проявилась в речах старых революционеров — Е. К. Брешко-Брешковской, П. А. Кропоткина и Г. В. Плеханова. Плеханов закончил этот блок выступлений притчей:
Мне хочется напомнить вам одну ирландскую легенду о двух кошках, которые дрались одна с другою так упорно и так жестоко, что от них остались только хвосты. И вам, представители крайней революционной демократии, и вам, представители торгово-промышленного класса, не надо быть сторонниками такой борьбы, благодаря которой от вас не осталось бы ничего, кроме хвостов[950].
Притча ярко обозначила посыл многих речей: без гражданского мира страна обречена.
Кульминацией Московского совещания стало рукопожатие представителя Государственной думы четвертого созыва А. А. Бубликова и лидера Советов И. Г. Церетели. Бубликов заявил, что хотел бы от имени «торгово-промышленной буржуазии» ответить «вождю русской демократии»[951]. Он приветствовал выступление Церетели, готового на честное сотрудничество в работе правительства, пообещав, что протянутая им братская рука «не повиснет в воздухе»[952]. Не ограничившись словами, Бубликов под бурные аплодисменты пожал руку Церетели.
В многочисленных свидетельствах этот эпизод описывается как момент символического соглашения двух классов[953]. Читатели восприняли этот жест как «примирение непримиримых партий — рабочей с торгово-промышленной»[954]. Впрочем, далеко не все поверили в возможность достижения согласия: уже на самом Московском совещании несколько ораторов высказалось в том духе, что, несмотря на рукопожатие, единения между представителями двух лагерей не наблюдалось[955].
«Историческое рукопожатие» запечатлел на своей обложке сатирический журнал «Бич». Дени (В. Н. Денисов) изобразил Церетели и Бубликова в боксерских трусах, жмущих друг другу руки, находясь на ринге. Кто-то из зрителей задавался вопросом: «Церетели Бубликову руку подал… Что бы это значило?» Другой ему отвечал: «Пред бо-о-ольшим боксом!»[956] Художник намекал на предстоящую схватку; рукопожатие здесь означало не примирение, а предстоящий поединок, который, впрочем, следовало вести по определенным правилам.
Газеты обсуждали не столько морально-этическое содержание этого жеста, сколько его символическое значение и его политическое послание. Государственное совещание открывало широкий простор для взаимоисключающих интерпретаций, поскольку оно не вынесло никакой резолюции. Форум закончился еще одной длинной речью А. Ф. Керенского, в которой можно почувствовать некоторое разочарование министра-председателя итогами совещания и результатами попытки объединения «живых сил». Он заявил, что если правительство встанет на сторону одной или другой части общества, то оно таким образом само начнет «…великую гражданскую войну и великое потрясение, где, может быть, погибнем все мы»[957]. Керенский отметил, что власть может только «примирить то, что можно примирить, вести всех к одной цели, отметая и, если нужно, отрубая только то, что не хочет подчинить свои желания общей воле»[958]. Министр-председатель считал, что всеобщего единения на совещании не получилось[959]. Со своей стороны, он пообещал сделать все, чтобы «содействовать этому сближению интересов в настоящий момент, вместе с тем ограждая справедливые нужды и потребности каждой из примиряющихся сторон»[960].
И все-таки самые пессимистичные прогнозы не оправдались, хотя накануне совещания многие ожидали даже вооруженного противостояния в Москве. Некоторые издания были удовлетворены и тем, что хотя не произошло национального объединения, но не случилось и открытого разрыва[961]. «Воля народа» отметила, что резкое столкновение сторон вызвало бы новый кризис власти и послужило бы прологом к гражданской войне[962]. В других статьях было чуть больше оптимизма: говорилось, что соглашения, безусловно, не состоялось, но все-таки найден путь примирения классовых интересов[963].
«Русская воля», однако, писала, что это была только видимость единения, а не слияние в едином порыве[964]. «Власть народа» обратила внимание на странную особенность речей: «общественные деятели» обрушивались с критикой на правительство, но заканчивали свои выступления призывом к единению. Редактор этой газеты, которую трудно было упрекнуть в политическом радикализме, заметил: «И мучительно сверлила мысль: лучше открытый разрыв, чем эта лицемерная коалиция, лишь ослабляющая и озлобляющая, как цензовую Россию, так и Россию демократическую»[965]. Различие между декларируемым единением и конфликтогенной атмосферой на совещании отметил историк Е. В. Тарле:
Прочтешь программы, даже прочтешь газетные отчеты — и пред тобою как будто прелиминарии политического перемирия; вспомнить, что сам видел своими глазами и слышал своими ушами, — и пред тобою увертюра гражданской войны[966].
Другой автор «Дня», С. А. Кливанский, писал, что лишь на словах, а не на деле крайние фланги политического спектра оказались готовы к объединению. По его мнению, правительство не должно искать поддержки со стороны непримиримых сил, участвовавших в Московском совещании, воплощение которых он видел в М. Горьком и П. Н. Милюкове. «Ибо путь правительства — не путь гражданской войны», — заметил он[967].
Показательно, что рупоры этих деятелей, газеты «Новая жизнь» и «Речь», были наиболее пессимистичны в оценке итогов Государственного совещания. Издание Горького через несколько дней после окончания совещания заявило, что «в истории никогда не было, чтобы революция заканчивалась классовым примирением»[968]. Н. Н. Суханов в той же газете писал, что в Москве вместо демонстрации единения произошла «демонстрация обострения вражды, усиления борьбы»[969].
В то же время в кадетском издании А. В. Тыркова-Вильямс указала на то, что спорящие стороны на совещании остались резко разделенными, а дискуссии только углубили рознь[970]. Другой автор «Речи» констатировал, что политические силы расходятся по всем основным вопросам, сближение между ними невозможно[971].
Такой же вывод сделало и «Живое слово»: Государственное совещание выявило острый конфликт, и из него нет выхода: «Грозные события, по-видимому, не за горами»[972].
В отличие от большинства изданий «Известия» находили повод для оптимизма: газета праздновала победу «демократии» на совещании. Примирительный тон некоторых речей представителей «торгово-промышленного класса» воспринимался как согласие на сотрудничество на основе программы, предложенной Советами. Издание ВЦИК отметило, что в «…открытом политическом бою эти лидеры капиталистической буржуазии вынуждены были признать себя разбитыми»[973]. «Новая жизнь», однако, призывала Советы не обольщаться: даже на совещании, несмотря на искусственный подбор его участников, лидерам Советов пришлось пойти на серьезные уступки, чтобы достичь соглашения. В целом же в стране такие компромиссы не были бы приняты[974]. Другие авторы этой газеты считали иначе: «Если о стране судить по тем настроениям, какие проявились в Большом театре, то крах идей национального единения действительно обнаружить не вполне легко, — писал Н. Н. Суханов. — Напротив, в пределах Большого театра на всем протяжении съезда можно было довольно явственно слышать мягкий шелест крыльев ангела гражданского мира»[975]. Схожую оценку давал большевистский «Пролетарий»: хотя на Московском совещании и был окончательно закреплен «гражданский мир», но «борющийся пролетариат» был против соглашения, против «классового мира». Заметка об этом заканчивалась лозунгом: «На фронте внутреннем, на фронте капиталистическом — ни мира, ни перемирия!»[976]
Вне зависимости от своих оценок политические группы отмечали сильную поляризацию общества, указывая, что на самих заседаниях, вопреки призывам, не удалось преодолеть язык классовой борьбы, определяющий мышление большинства политических акторов. Несмотря на условность деления на «буржуазию» и «демократию», делегаты чувствовали поляризацию и ощущали границу между «своими» и чужими». Даже рукопожатие Бубликова и Церетели, символизирующее примирение, означало разделение на два противоборствующих класса. Самые позитивные оценки совещания указывали на то, что установить гражданский мир не удалось.
Конец весны и первые месяцы лета прошли под знаком обсуждения возможности национального единения. После вспышки насилия, сопровождавшей Апрельский кризис, казалось, был найден путь мирного развития революции. Умеренные социалисты понимали коалиционное правительство как проявление единения «всех живых сил». Поддержка нового состава правительства Советами позволила начать наступление на фронте.
Термин гражданский мир в этот период использовали далеко не все политические акторы, даже те из них, кто стремился к классовому перемирию. Для циммервальдистов, ставших после Февраля «революционными оборонцами», это выражение было неприемлемо. Другими гражданский мир использовался не столько как синоним немецкого Burgfrieden и французского union sacree, а как антоним гражданской войны. Язык гражданского объединения был разработан гораздо хуже, чем язык гражданского конфликта. Даже целенаправленное стремление представителей различных политических сил во главе с Временным правительством достичь национального единения не увенчалось успехом. Государственное совещание лишний раз показало, что лексикон классовой борьбы становился основным инструментом описания социальной реальности.