К лету 1917 года слово большевики могло обозначать главных врагов революции: немецких агентов, провокаторов и сотрудников царской охранки, уголовных преступников, трусов («шкурников») и бездельников. Оппоненты большевиков стремились представить сторонников партии как малоразвитую массу озлобленных и алчных людей. Из политического языка наименование большевик перешло в язык обыденный как бранное слово[618].

Противники партии утверждали, что она представляла собой небольшую группу, бросающую вызов большинству, а успехи ее пропаганды объяснялись внешней эффектностью, простотой и доступностью идей, созвучных политически незрелым массам. Враги большевиков считали, что за их лозунгами ничего не стоит; именуя сторонников Ленина демагогами, раздающими пустые обещания, многие наблюдатели предсказывали, что приход партии к власти приведет к гражданской войне и анархии[619].

С помощью слов большевики, ленинцы, большевизм описывался очень широкий спектр явлений: требование национальной автономии, стремление к миру любой ценой, самовольные земельные захваты…[620] Иными словами, речь шла о радикальных требованиях, практиках прямого действия, желании быстрых и непродуманных изменений.

Расхожим штампом стало обвинение «ленинцев» в разжигании смуты[621]. Массовая «Петроградская газета» уверяла своих читателей, что большевики не несут ничего, кроме смуты, анархии, раздоров, грабежей, убийств и военной дезорганизации[622]. Сотрудник консервативного «Нового времени» в конце июня писал, что программа-максимум большевиков заключалась в провозглашении «гражданской войны всех против всех»[623]. «Живое слово» утверждало, что деятельность партии Ленина направлена на всеобщее разъединение: России и союзников, правительства и народа, самого народа. Сотрудник газеты считал, что результатом ее агитации будет «гражданская война и немецкая петля на затылке российской демократии»[624]. Новая пропагандистская кампания против крайних левых (большевиков, левых эсеров, анархистов, максималистов, части меньшевиков-интернационалистов, беспартийных радикально настроенных активистов и всех тех, кого либеральные и консервативные политики и журналисты объединяли в группу «большевиков» или «анархо-большевиков») летом 1917 года была вызвана успехами их агитации.

Как было отмечено в главе 2, большевики и другие левые социалисты после Апрельского кризиса в целом избегали открытой пропаганды гражданской войны. В то же время углубление социальных противоречий и распространение негативных эмоций создавали новые возможности для агитации большевиков и других радикалов; они делали акцент на противопоставлении «буржуазии» и «пролетариата», офицеров и солдат, помещиков и крестьян. В свою очередь, в развязывании гражданской войны, подстрекательстве к погромам и насилию большевиками обвиняли «правящую буржуазию и ее „социалистических“ министров»[625]. Такие обвинения выдвигали и анархисты-коммунисты, 5 июня захватившие типографию газеты «Русская воля». В изданной ими листовке заявлялось: «…газета „Русская Воля“, поддерживаемая русскими и германскими капиталистами, врагами народа, отравляет сознание общества, вносит смуту и междоусобие, натравливает солдат на рабочих…»[626]

Подобная агитация была успешной на фоне роста социального напряжения, переходящего в открытые конфликты в форме забастовок и попыток введения «рабочего контроля» на предприятиях[627], солдатских протестов против отправления на фронт и участия в наступлении[628], многочисленных актов насилия над оппонентами во время муниципальных выборов[629].

Успеху такой агитации способствовала и распространенность отталкивающего образа «буржуя», в тиражировании которого участвовали все социалисты[630]. Популяризации представления о непримиримом классовом конфликте «буржуазии» и «пролетариата», «буржуазии» и «демократии» служила «культурная гегемония» социалистов, доминирование их политического языка[631].

Порой радикализация общественных настроений даже позволяла проводить резолюции, оправдывавшие гражданскую войну. Так, постановление общего собрания рабочих фабрики «Скороход», напечатанное в «Правде» в начале июня, гласило:

Лишь переход всей власти в руки Совета Рабочих, Солдатских Депутатов, то есть в руки самого народа, только беспощадная гражданская война против помещиков и капиталистов даст возможность кончить эту бойню на чисто демократических началах[632].

Невозможно однозначно утверждать, что резолюция была результатом агитации большевиков (руководства партии или низовых активистов). Сложно судить и о том, насколько подобная резолюция была характерна для рассматриваемого времени: это единственная резолюция такого рода в «Правде» за май — июль. Но показательно, что редакция — или, по крайней мере, ее часть — решила ее опубликовать. Во всяком случае, разыгравшийся в скором времени конфликт вокруг демонстрации 10 июня не располагал к открытой печатной пропаганде гражданской войны.

Однако не только среди сторонников большевиков встречались столь же радикальные настроения. 7 июня в Петроградский Совет поступило воззвание некоего «Всемирного союза борьбы с капитализмом», авторы которого указывали на источник всех проблем: работу внутренних врагов. К ним причислялись «капиталисты», «эксплуататоры», «спекулянты»; эти «темные силы» натравливали «одну партию людей на другую, как например: солдат против рабочих и т. д. и наоборот». Авторы, явно считавшие, что их суждения соответствуют позиции Петроградского Совета, утверждали: «Но мы знаем их так: кто не за нами — тот против нас, а кто против нас, тот враг, с которым необходима самая решительная борьба, как залог будущего счастья всех, в том числе и буржуазии». Выход из положения авторы воззвания видели в объявлении «буржуазным классам» войны «во всей стране», которая заключалась бы в строгом «народном контроле» хозяйственной деятельности торговых и промышленных предприятий, законодательной регламентации материального содержания предпринимателей. В случае отказа от соблюдения этих мер собственники предприятий подвергались бы аресту и суду «с полным признанием принадлежности их к внешнему врагу», то есть деятельности в интересах Германии[633].

В конце весны и начале лета большевикам в Петрограде удалось использовать подобные настроения. Активисты, ведущие агитацию непосредственно среди солдат и рабочих, предложили руководству партии организовать масштабную демонстрацию для представления своих требований Всероссийскому съезду Советов рабочих и солдатских депутатов, открывшемуся в начале июня[634].

Партийные работники осознавали, что демонстрация может перерасти в сражение с «контрреволюцией», и предлагали готовиться к такому сценарию[635]. М. И. Лацис писал в своем дневнике, что вечером 9 июня представители заводов и воинских частей заявляли, что безоружными на улицы не выйдут. «А отсюда явствует, что демонстрация может вылиться в вооруженную борьбу и положить начало открытой гражданской войне, если только буржуазия задумает чинить демонстрантам какие-либо препятствия»[636]. Некоторые организаторы демонстрации были психологически готовы к гражданской войне.

Накануне демонстрации, 9 июня, лидерам Советов стало известно о готовящемся выступлении. В. С. Войтинский, большевик, весной 1917 года примкнувший к меньшевикам, доложил об организации демонстрации на заседании солдатской секции Петроградского Совета. Он заявил, что лозунг «Долой Временное правительство» вызовет протест со стороны большей части населения, что послужит началом гражданской войны[637]. Собравшихся больше всего беспокоило, что демонстрация готовилась тайно (меньшевик Б. О. Богданов назвал это ударом в спину Съезда Советов), и то, что демонстранты собирались взять с собой оружие[638]. Депутаты согласились с доводами Войтинского и приняли резолюцию, запрещавшую все шествия: «В обстановке крайне обостренных отношений эта демонстрация может привести к уличным столкновениям и вызвать гражданскую войну»[639].

Поздним вечером 9 июня планы организации демонстрации обсудили и на Всероссийском съезде Советов. Меньшевик Е. П. Гегечкори заявил, что «враги революции», под которыми подразумевались большевики, тайно готовились нанести удар в спину. Оратор призвал дать им отпор и зачитал обращение, составленное президиумом Съезда Советов и Исполкомом Петроградского Совета[640]. Лидеры Советов убеждали отказаться от демонстраций, ибо они могут закончиться «кровавыми беспорядками». Выступлением якобы готовы были воспользоваться «притаившиеся контрреволюционеры», ждавшие момента, «когда междоусобица в рядах революционной демократии даст им возможность раздавить революцию»[641].

А. В. Луначарский от имени большевиков объявил, что ЦК партии, узнав о возможных конфликтах, отменил демонстрацию[642]. Хотя слухи о неких казачьих частях, сосредоточенных под Петроградом, были тут же опровергнуты, выступавшие полагали, что демонстрация чревата столкновениями[643]. Н. Д. Авксентьев сказал, что подобные уличные шествия вызывают рознь, ведущую к «братоубийственной гражданской войне»[644].

Большинство делегатов съезда поддержало обращение; была принята резолюция, запрещавшая все манифестации на три дня. Нарушители этого запрета объявлялись врагами революции[645]. Через два дня Съезд продлил запрет, объявив, что «всякое нарушение этого постановления играет на руку контрреволюции и грозит положить начало гражданской войне»[646]. Лидеры Советов боялись, что демонстрация под лозунгами большевиков спровоцирует вооруженные столкновения, опасаясь повторения Апрельских событий.

После принятия этой резолюции делегаты съезда отправились в казармы и на заводы, чтобы предотвратить выступление. Порой они встречали откровенно враждебное отношение. Войтинский рассказывал, что солдаты 3-го пехотного запасного полка собирались выйти на улицу с оружием, чтобы «резать буржуазию», говоря, что Исполком Совета захвачен «жидами», а министры-социалисты продались «буржуазии». В то же время некоторые части готовы были противодействовать антиправительственным силам, что грозило, по словам Войтинского, «гражданской войной»[647].

Отдельные потенциальные участники демонстрации 10 июня осознавали возможность вооруженного столкновения и заявляли о готовности к этому. Запасной батальон Павловского полка собирался «выступить дружными стройными рядами на демонстрацию, чтобы свергнуть буржуазное правительство, конфисковать капиталы, землю, фабрики и т. д.»[648]. Делегаты Съезда Советов, посетившие Путиловский завод, рассказывали, что рабочие им заявляли: без гражданской войны «никак не обойтись»[649]. В Кронштадте некоторые ораторы-матросы заявляли: «…рано или поздно гражданская война неизбежна и чем скорее, тем лучше»[650]. Если весной о неизбежности гражданской войны открыто говорили по преимуществу видные левые радикалы (Ленин и некоторые другие большевики в столице и провинции, Троцкий в Кронштадте 14 мая), то в июне подобные утверждения можно было услышать из уст радикализованных рабочих, солдат и матросов.

13 июня «Рабочая газета» сообщала о том, как рабочие и солдаты воспринимали агитацию большевиков. Многие из них полагали, что большинство Съезда Советов — представители помещиков, что все социалисты, кроме большевиков, подкуплены[651]. Похожие примеры приводили и «Известия»; отмечалось, что в такой атмосфере опасность гражданской войны и контрреволюции даже после отмены демонстрации не миновала[652].

«Дело народа» опубликовало 10 июня обращение, где шла речь об опасностях возможной демонстрации. Ее подготовка была названа «игрой с огнем», подталкиванием к «действиям, которые могут плохо кончиться для всех». Эсеры предупреждали, что в движение могут вмешаться «провокаторы», чтобы вызвать столкновение и кровопролитие[653]. В отличие от «Дела народа» «Рабочая газета» не скупилась на выражения, охарактеризовав готовившееся выступление как «преступную провокацию», чреватую гражданской войной внутри «демократии». Главная газета меньшевиков именовала организаторов манифестации, «ленинцев», предателями и изменниками[654]. Такие заявления одной из основных партий Советов положительно оценивались и цитировались[655], в том числе изданиями, обычно не сочувствовавшими социалистам[656].

Публикация «Рабочей газеты» вызвала протесты. Утром 10 июня на частном заседании членов Съезда Советов, собранном для заслушивания докладов делегатов, объезжавших ночью заводы и казармы, против статьи высказывался большевик В. П. Ногин, но его встретили криками негодования противники партии Ленина. Против натравливания социалистов друг на друга, имея в виду ту же статью в «Рабочей газете», выразил протест и меньшевик-интернационалист Б. И. Моисеев[657].

На том же совещании А. В. Луначарский призывал прекратить нападки на большевиков и прийти к взаимному доверию, чтобы совместно предотвратить кровопролитие. Ему ответил Ф. И. Дан, вновь обвинивший большевиков в том, что те «точили нож, чтобы вонзить нам в спину». По его мнению, страна второй раз после Апрельского кризиса стояла на пороге гражданской войны и следует найти ответственных за это. Луначарский заявил, что поиск виновных лишь обострит и без того напряженное положение[658].

11 июня вопрос о демонстрации большевиков обсуждался на совещании Президиума Съезда Советов и Исполкома Петроградского Совета. Дан зачитал резолюцию, в которой подготовка уличных шествий называлась политической авантюрой[659]. Тональность дискуссии резко изменилась после того, как на трибуну взошел министр почт и телеграфов И. Г. Церетели, назвавший произошедшее заговором, и призвал разоружить большевиков. Хотя и другие выступавшие говорили о «заговоре» и «авантюре»[660], большинство собравшихся все же не поддержало радикальные предложения Церетели. Была принята резолюция, согласно которой контрреволюция стремилась спровоцировать «разрозненные выступления» и разжечь «междоусобицы в среде революционной демократии». Эти выступления нужны были якобы для того, чтобы организовать «кровавое подавление революции и установить царство контрреволюционного террора». Действия «большевистских центров», таким образом, могли быть использованы контрреволюцией и признавались «политической авантюрой»[661]. Иными словами, официальное обвинение партии Ленина в провокации кровопролития в тот момент не было выдвинуто.

11 июня лидерам большевиков пришлось оправдываться за отмену демонстрации перед петроградскими активистами партии. На заседании, посвященном этому вопросу, Ленин объяснил, что на решение ЦК повлияли известия о том, что манифестацией хотели воспользоваться «притаившиеся силы контрреволюции»: в демонстрацию собирались вмешаться «черносотенцы», чтобы устроить «побоище». Обвинения большевиков в заговоре и угрозы Церетели Ленин оценивал как начало наступления на большевиков и делал вывод, что время мирных манифестаций прошло[662]. Г. Е. Зиновьев тоже считал, что угрозы Церетели кардинально меняли ситуацию. Он призывал членов партии готовиться к борьбе, сохраняя спокойствие: «Первый выстрел из наших рядов будет играть на их пользу». Зиновьев утверждал, что провинциальные делегаты съезда воспринимали слова Церетели как объявление гражданской войны[663].

12 июня на вечернем заседании Съезда Советов было оглашено заявление большевиков, составленное в духе выступления Зиновьева. В нем утверждалось, что попытки разоружить свидетельствуют о страхе, испытываемом «буржуазной контрреволюцией», которая боится потерять власть, и «стало быть, правящая буржуазия и ее „социалистические“ министры сознательно вызывают гражданскую войну»[664]. Большевиков поддержал один из членов редколлегии «Новой жизни» В. А. Десницкий (Строев), осудивший призыв к разоружению населения и расформированию некоторых полков Петроградского гарнизона: «Такая борьба за „гражданский мир“ есть самый откровенный призыв к „гражданской войне“»[665].

«Разоружение пролетариата» вызывало у Десницкого ассоциацию с последствиями Июньских дней 1848 года и победой «контрреволюции». Для социалистов Французская революция 1848 года имела особое значение. Подобно России в 1917-м, Франция в 1848 году пережила антимонархический переворот и создание коалиционного Временного правительства, а затем стремительную политизацию населения. Трагическим событием первых месяцев революции стали Июньские дни, когда вспышка восстания парижских рабочих закончилась их расстрелом войсками под командованием генерала Л.-Э. Кавеньяка. Согласно каноническим для социал-демократов текстам Карла Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год» и «18 брюмера Луи Бонапарта», июньское восстание, спровоцированное буржуазией для разгрома пролетариата, представало «грандиознейшим событием в истории европейских гражданских войн»[666], «гражданской войной в своем самом страшном обличии» — «войны труда и капитала»[667].

С самого начала революции 1917 года память об Июньских днях являлась одним из важнейших ориентиров для социалистов. Упоминание Июньских дней подразумевало разговор о гражданской войне — ведь именно так называл Маркс этот этап революции — без прямого использования этого понятия. Еще 2 июня Троцкий обвинял министров-социалистов в подготовке новых «Июньских дней»: «И эти люди [меньшевики и эсеры] так неистово спешили в течение всего мая, как если бы они твердо решили подготовиться к… „июньским дням“»[668]. Предотвратить гражданскую войну должны были левые социалисты: «Агония коалиционного министерства началась в день его рождения. Революционный социализм должен сделать с своей стороны все, чтобы не дать этой агонии закончиться судорогой гражданской войны. Единственный путь к этому — не уступчивость и не уклончивость, которые только различают аппетиты свежеиспеченных государственных людей, а, наоборот, наступление по всей линии»[669]. Отказ от подчинения советскому большинству и его критика оправдывались стремлением предотвратить гражданскую войну. Если в майском выступлении в Кронштадтском Совете Троцкий открыто заявлял о неизбежности гражданской войны[670], то теперь он использовал оружие своих противников, обвиняя их в подготовке гражданской войны. Это можно объяснить различием аудиторий, к которым обращался политик: рабочих и матросов Кронштадта, имевших опыт насилия в дни Февраля, не страшили призывы к гражданской войне, а многих провинциальных делегатов советского съезда они пугали[671].

Не только для социалистов французский опыт являлся одним из ориентиров интерпретации событий. В конце мая и кадетский публицист П. Я. Рысс проводил аналогии между Революцией 1848 года и российскими реалиями 1917 года. Крах Французской революции журналист представлял как следствие бесконечных политических споров в Париже и возрастающих экономических требований рабочих. Трагический исход Французской революции мог служить, по мнению журналиста, суровым предостережением для участников революции российской: «У ног его (Кавеньяка. — Авт.) в крови лежал подавленный Париж. Исчезли демагоги и их химеры. Испарились мечты о коммунистической республике. И к трону великого Наполеона прокрадывался маленький Наполеон, будущий император Франции. С тех пор прошло 69 лет»[672].

Опасалось повторения сценария Революции 1848 года и Парижской коммуны 1871-го и консервативное «Новое время». Вскоре после отмены демонстрации большевиков газета писала:

Задача исторического момента, задача революционной творческой мысли заключается в том, чтобы избавить Россию и от разрушительной коммуны, и от кровавой кавеньяковщины, чтобы примирить справедливые требования социализма с бытовыми условиями русской народной жизни, с заветами народной совести[673].

Исторические аналогии с эпохой Революции 1848 года находили и авторы, защищавшие большевиков. Министр земледелия и видный лидер эсеров В. М. Чернов указал, что подготовка демонстрации не была попыткой «самого настоящего заговора», как показалось многим, а лишь «неуравновешенным волевым импульсом людей, очертя голову пустившихся по течению». Автор называл это «анархиствующим бланкизмом» по имени французского революционера Огюста Бланки, известного заговорщика и организатора антиправительственных восстаний[674].

Действия большевиков вызывали ассоциации с Бланки и у сотрудника плехановской газеты «Единство». Правда, сравнение было не в пользу «ленинцев»: в отличие от французского революционера они не могли стать «маховым колесом революции». Автор отмечал, что демонстрация в Петрограде могла привести к «кровавым схваткам на улицах и оказаться прологом гражданской войны». Он проводил параллели с Июньскими днями 1848 года, когда разгром стихийного выступления привел к окончанию революции[675].

«Рабочая газета» писала, что «ленинцы» как бы брали на себя роль буржуазии 1848 года, подталкивающей пролетариат к восстанию для его расстрела генералом Кавеньяком[676]. Через несколько дней в статье «Ищут Кавеньяка» меньшевистское издание смягчило оценку большевиков, но выразило опасения, что «ленинские эксперименты» могут породить у обывателей «тоску по бравом генерале, который, подобно Кавеньяку, подавившему парижских рабочих в июне 1848 года, сможет утопить в крови нашу революцию»[677]. Если 10 июня меньшевики заявляли, что «ленинцы» играют роль Кавеньяка, провоцируя выступления рабочих и тем самым подготавливая их расстрел, то теперь они утверждали, что большевики своими действиями создают у «обывателя» «панический страх перед революцией», благоприятствующий появлению Кавеньяка.

Не случайно в первые дни после несостоявшейся демонстрации газеты называли произошедшее «провокацией»[678]. «Речь» писала 11 июня: «Провокация предателей революции не удалась»[679]. Большевики, подобно провокаторам царской эпохи, подстрекали своих сторонников к преступным действиям, чтобы, как и в Июньские дни 1848 года, подставить под пули ничего не подозревающих рабочих и солдат. За этим расстрелом должен последовать крах революции и возрождение монархии — пусть и в новой форме.

Помимо «провокации», газеты писали о подготовке «восстания», «заговора», «выступления», «мятежа», «бунта»[680]. Реже встречалось описание событий как «смутных дней» или «смуты»[681]. С таким текстом, набранным большим шрифтом на первой странице, вышла 11 июня массовая «Газета для всех». Ниже был напечатан портрет Ленина с подписью: «Герой смуты»[682].

Появились публикации, назвавшие несостоявшуюся демонстрацию «призраком гражданской войны»[683]. Это выражение рождало неопределенный эмоциональный образ чего-то зловещего, картину надвигающейся на общество смертельной, ужасающей опасности. Подобный образ не утверждал напрямую идею неизбежности гражданской войны, но скорее служил эмоциональным предупреждением о возможных последствиях текущего кризиса.

Большинство газет сходились во мнении, что Всероссийский съезд Советов своими действиями буквально предотвратил гражданскую войну[684]. Издания разной ориентации делали этот вывод, несмотря на различия в идеологических подходах и политических предпочтениях; общее чувство опасности объединило авторов, которые дискутировали по иным вопросам.

Авторы газетных статей не только утверждали, что демонстрация могла вызвать гражданскую войну[685], но и обвиняли большевиков в ее сознательной подготовке[686]. Правый меньшевик С. А. Кливанский считал, что «ленинисты сбросили маски и перешли от слов к делу». Их демонстрация была сигналом к гражданской войне, которая создала бы в Петрограде «диктатуру Ленина»[687]. Сотрудник «Петроградской газеты» назвал несостоявшуюся манифестацию попыткой устроить «якобинский переворот» и приглашением устроить резню на улицах[688]. Крупные несоциалистические газеты («Русское слово», «Раннее утро», «Утро России», «Русские ведомости») призывали к борьбе с большевиками, называя их изменниками и врагами родины и революции[689].

Националист В. В. Шульгин в те дни писал, что организация вооруженной демонстрации означала фактическое объявление гражданской войны по приказу Германии[690]. По городу разъезжал автомобиль правой организации «Военная лига», разбрасывавший воззвания: «Поймите, что в нашей контрреволюции и междоусобной, братоубийственной резне — единственное спасение Германии, спасение династии Гогенцоллернов»[691]. В целях патриотической мобилизации авторы листовки пытались связать внешнюю и внутренние угрозы. Националисты и сторонники войны до победы описывали внутренний конфликт как дело рук внешнего врага, борьба с противниками наступления на фронте приравнивалась к борьбе с Германией. Это должно было санкционировать применение насилия против оппонентов.

Резолюции, содержавшие протесты против левых социалистов, возбуждающих население к «братоубийственной гражданской войне», публиковались в «Известиях»[692], «Рабочей газете»[693], «Деле народа»[694]. Подобные послания адресовались и военному министру А. Ф. Керенскому. Так, собрание солдат и офицеров 2-го дивизиона 1-й запасной тяжелой артиллерийской бригады в резолюции, принятой 10 июня, обещало ему:

…по первому Вашему велению, защищать страну со всей нашей силой как на ее границе, так и внутри от ее врагов, подавляя в зародыше контрреволюционные попытки, исходящие из лагеря безответственных политических авантюристов, толкающих страну к Гражданской войне, что гибелью отзовется на завоеваниях демократии, защитникам и водителем коей Вы являетесь[695].

Порой встречались и прямые противопоставления военного министра Керенского Ленину, который олицетворял угрозу гражданской войны. Анонимный солдат батальона смерти в письме в Петроградский Совет заявлял: «Провокаторам нужна гражданская война, которые склоняли темный народ к сепаратному миру». Письмо завершалось выражением преданности «вождю»: «Я старый мужик крестьянин отнятой от сохи всегда безропотно буду исполнять приказы нашего верховного вождя Керенского, а не Ленина и его товарищей»[696]. Репрезентация «ленинцев» как сторонников гражданской войны служила задачам политической мобилизации сторонников наступления[697].

Конституционные демократы описывали левых радикалов как подстрекателей гражданской войны, распространяя критику и на умеренных социалистов. «Речь» обвиняла эсеров: «Кто же готовит контрреволюцию: те ли, кто требует прекращения анархии, которая вызывает столь широкое недовольство, или же те, кто попустительствует ей и доводит дело до самосуда, заканчивающегося гражданской войной?» К числу «попустительствующих» газета относила и «Дело народа», главное издание социалистов-революционеров, возлагая ответственность и на эту партию[698].

С целью предотвращения гражданской войны кадеты требовали разоружить красную гвардию: «…кому дорога судьба русской революции, тот должен настойчиво требовать, чтобы оружие было возвращено войскам; чтобы была устранена опасность гражданской войны»[699].

Об угрозе гражданской войны писали и меньшевики, которые все же видели главную опасность справа: автор «Рабочей газеты» полагал, что «ленинцы» прокладывают дорогу контрреволюции, которая хочет спровоцировать гражданскую войну. Большевики в этой трактовке не вызывали внутренний конфликт намеренно, но, стремясь к власти во имя социальной революции, использовали анархию как средство. Тем самым «ленинцы» способствовали контрреволюции и, следовательно, гражданской войне. Автор предлагал противостоять им не насилием и не словом, а делом, борясь с экономической разрухой, вызывающей недовольство населения[700].

Даже эсеры в «Деле народа», ранее игнорировавшие кампанию против большевиков и считавшие главным врагом «империалистическую буржуазию», осудили «отчаянную игру» «в борьбе за влияние, за власть отдельной кучки», признавая опасность кровавого социального конфликта. Воззвание Центрального и Петроградского комитетов партии гласило: «И кто же не понимает, что для контрреволюции это — самый благоприятный момент, чтобы провокаторски вмешаться, чтобы вызвать столкновения, даже кровопролитие, а потом его использовать?»[701] Подобно цитируемому выше суждению меньшевистского автора, эсеры представляли большевиков группой, которая своими непродуманными действиями создает условия для победы контрреволюции, но все же не является врагом, с которым следует расправиться. Большевики для ряда эсеров все еще оставались частью «революционной демократии».

Иной была реакция умеренных социалистов и властей на попытку «Маленькой газеты» организовать демонстрацию. 13 июня это набиравшее популярность издание опубликовало воззвание, призывавшее «людей русских» выходить на улицы, требуя отставки князя Г. Е. Львова и формирования правительства адмиралом А. В. Колчаком[702]. Временное правительство немедленно отреагировало на это угрозами «оказать отпор всеми силами государственной власти попыткам подобного рода, ведущим к гражданской войне»[703].

«Известия» сочли призыв «Маленькой газеты» опасным: ее читали десятки тысяч человек, она даже конкурировала с социалистической прессой в рабочих кварталах столицы. Печатный орган Петроградского Совета предупреждал: «Против гражданской войны — откуда бы она ни шла — поднимет свой голос революционная демократия»[704].

По всей видимости, эта демонстрация так и не состоялась, во всяком случае основные периодические издания о ней не упоминали; но редактор издания был арестован, а «Маленькой газете» на следующий день пришлось разъяснять, что никакая вооруженная акция не планировалась. Напротив, организаторы-де обращались ко всем тем, кто выступал против гражданской войны и любых угроз оружием мирному населению[705].

Хотя демонстрация 10 июня и закончилась без существенных эксцессов, в последующие дни сохранялась напряженная ситуация. М. Горький в частном письме от 14 июня отметил, что каждый день знаменуется тревогой. Писатель был уверен в том, что «безумная политика Ленина уже скоро вызовет гражданскую войну». Свои предположения он объяснял тем, что большевики были «совершенно изолированы», но при этом их лозунги популярны «в массе несознательных рабочих и среди некоторой части солдат»[706].

Чтобы сгладить эффект, произведенный отменой демонстрации, Всероссийский съезд Советов назначил общую манифестацию на 18 июня; она должна была стать смотром сил сторонников большинства Советов. В день манифестации «Известия» утверждали, что она убедительно продемонстрирует: «…тщетны расчеты врагов революции на междоусобицу в среде революционной демократии», а разногласия в социалистической среде «никогда не превратятся в братоубийственную войну»[707].

Впрочем, звучали и тревожные предсказания. «Живое слово» сочло недостаточными меры правительства, направленные как против призывов «Маленькой газеты», так и против деятельности большевиков и анархистов. Если министры не предпримут решительных шагов против своих противников, считала газета, то «…организуемая 18 июня Съездом [демонстрация] с целью показать единение и сплоченность русской демократии, может обратиться в прелюдию гражданской воины»[708]. «Единство» накануне назначенного дня писало, что «вожди ленинизма» предлагали лозунги, под которыми охотно пойдут «темные силы реакции в надежде восстановить разрушенный революцией самодержавный строй». Сотрудник газеты был уверен, что «контрреволюционеры» готовились превратить манифестацию в гражданскую войну[709].

Опасения кровавой развязки манифестации, назначенной на 18 июня, имели под собой определенную почву: достаточно вспомнить то негодование, которое вызвали уговоры делегатов съезда Советов в казармах и на заводах. На улицах можно было услышать разговоры солдат, громко рассуждающих о том, стоит ли брать на демонстрацию оружие; при этом речь шла не о самозащите, а о желании «попугать буржуев», «их пощипать, с ними разделаться»[710].

Вопреки этим опасениям, демонстрация 18 июня прошла без серьезных столкновений. Тем не менее крупные стычки последующих дней порой назывались гражданской войной[711]. Известность получило избиение солдатами юнкеров, манифестировавших 21 июня в поддержку наступления российской армии в Петергофе, хотя манифестация была согласована с местным Советом[712]. Следственная комиссия, учрежденная для расследования петергофских событий, предупреждала об опасности повторения подобных конфликтов: «Аполитизм, господство какой-то „пугачевщины“ вносит анархию и смуту в жизнь страны»[713]. В свою очередь, юнкера, в передаче корреспондента «Русской воли», с трудом удерживали своих товарищей от решительных действий в отношении солдат гарнизона: «Мы знаем, что междоусобная война в Петергофе может быть роковым сигналом для Петрограда и всей России»[714]. «Речь» 22 июня вновь использовала образ братоубийственного кровопролития для критики советского большинства:

…как это ни странно покажется с первого взгляда, нынешние вожди демократии болеют трусостью, трусость определяет линию их поведения. <…> ядовитый посев, сделанный большевизмом, дает ужасные всходы, и кто же отвечает за то, <…> что в Петергофе группа солдат напала на юнкеров, манифестировавших по случаю нашей победы, и пролила кровь своих братьев?[715]

Призывами к гражданской войне называлась агитация анархистов, звавших своих сторонников на улицы для антиправительственных демонстраций[716]. Газеты, использовавшие в эти дни словосочетание гражданская война для описания различных конфликтов, оценивали напряженность в обществе как крайне высокую, ожидая новых опасных событий.

Умеренные социалисты, солидарные с правыми и либеральными силами в своем осуждении актов насилия, в отличие от них, по-прежнему отказывались от «критики оружием»[717] и продолжали уповать на контрпропаганду, надеясь раскрыть массам глаза на «демагогию» «вожаков». Меньшевики и эсеры рассчитывали на то, что энергичная социальная и экономическая политика подорвет популярность радикалов. Особую озабоченность у умеренных социалистов в июне вызывал рост «контрреволюции»: распространение призывов расправиться с «большевиками и ленинцами» и открытые демонстрации сторонников «войны до победы». Участилась и открытая критика Совета; повторялась ситуация апреля, когда антибольшевистская пропагандистская кампания переросла в кампанию антисоветскую[718].

Все это побуждало умеренных социалистов придерживаться «средней» линии в отношении большевиков. Тем самым дискредитация представителей партии Ленина как сторонников гражданской войны не превращалась в согласованную политику, хотя эта тема звучала в пропаганде правых, консерваторов, либералов и умеренных социалистов разного толка. Несмотря на радикальные действия большевиков, более опасной для умеренных социалистов была «контрреволюция», для борьбы с которой «революционная демократия» должна была объединиться.

В этом смысле показательным было выступление И. Г. Церетели на Всероссийском съезде Советов: «Здесь много говорят о контрреволюции. Но знаете ли вы, что единственный путь, которым эта контрреволюция может прийти к нам, единственный путь, это — путь гражданской войны, хоронящей революцию?» Спасти страну от «кровавой бойни» могло только сохранение коалиционного правительства. Даже «безответственные действия» левых опасны лишь тем, что они готовили «почву контрреволюции»[719]. Несмотря на распространение крайне негативных образов большевиков и анархистов, главная опасность гражданской войны виделась умеренным социалистам в силовом подавлении беспорядков и выступлении «контрреволюции» справа.