В ходе Апрельского кризиса понятие гражданская война употребляли представители всех политических сил. Оно сыграло в том числе и сдерживающую роль: политическое использование страха перед противостоянием способствовало формированию коалиционного правительства либералов и умеренных социалистов. Казалось бы, опасения начала гражданской войны были этим развеяны, но нарастание новых конфликтов придавало дискурсу внутреннего противостояния новый импульс.

27 апреля, когда идея коалиционного правительства активно обсуждалась в советских и правительственных кругах, а также в прессе, состоялось торжественное заседание членов Государственной думы четырех созывов. На заседании В. В. Шульгин говорил о недовольстве контролем Совета над правительством, а также о том, что ведущаяся против союзников пропаганда, натравливание солдат на офицеров и безответственная агитация в деревне ведут к миру во что бы то ни стало, что равносильно измене[563]. Следом взявший слово И. Г. Церетели расценил выступление Шульгина как выражение взглядов «безответственных кругов буржуазии, провоцирующих гражданскую войну». Речь шла об империализме во внешней политике, который и привел к Апрельскому кризису. Церетели заключал:

Но если бы я хотя на минуту поверил, что эти идеи — идеи всей цензовой буржуазии, то я бы сказал, что в России не осталось никакого пути спасения, кроме отчаянной попытки теперь же объявить диктатуру пролетариата и крестьянства, ибо эти идеи — единственная реальная опасность гражданской войны. Восторжествуй они в рядах Временного Правительства, это было бы сигналом к гражданской войне[564].

Лидер революционных оборонцев связывал надежды с прогрессивной частью буржуазии, готовой пойти на соглашение с «демократией» и отказаться от узкоклассовых интересов. Представителями этой части буржуазии в правительстве сам Церетели и его единомышленники считали министров А. И. Коновалова, Н. В. Некрасова и М. И. Терещенко[565]. От того, насколько прочным окажется союз «живых сил страны», то есть союз «демократии» и прогрессивной части буржуазии, зависел успех революции[566]. Прочность такого союза позволяла нейтрализовать опасности справа и слева[567].

Как и в апрельские дни, крайние позиции, чреватые гражданской войной, по мнению умеренных социалистов, занимали Ленин и Милюков. По словам сотрудника газеты «День», «неуступчивость партии г. Милюкова в ее империалистическом психозе может соперничать лишь с неистовством большевиков в их максималистском психозе и представляет такую же помеху на пути революции. „Кадетская опасность“ для дела свободы грозит стать такой же серьезной, как и опасность анархо-бланкизма, и она потребует такой же упорной борьбы»[568].

О «кадетах» и «правдистах», которые «помышляют о захвате власти» и «роют подкоп» под правительство, правые социалисты в «Дне» писали и позднее[569]. Все же чаще и правые социалисты, и несоциалистическая печать связывали перспективу гражданской войны с действиями левых радикалов[570]. Некоторые современники усматривали риск возникновения гражданской войны в агитации «ленинцев» среди крестьян и рабочих.

Об опасности междоусобия в связи с аграрным движением уже в апреле говорили московские кадеты[571]. В мае сравнение неорганизованных земельных захватов с гражданской войной стало проговариваться гораздо чаще. 1 мая к этому вопросу на съезде делегатов фронта обратился И. Г. Церетели. Заверив делегатов, что все социалисты согласны с тем, что земля должна принадлежать народу, политик задавался вопросом, как осуществить передачу земли. Путь издания соответствующего декрета Советом рабочих и солдатских депутатов Церетели отверг: «Такой способ передачи земли народу грозит нам гражданской войной», — и призвал солдат дожидаться решения вопроса Учредительным собранием[572].

С мнением лидера меньшевиков, ставшего новым министром почт и телеграфов, было солидарно частное совещание Государственной думы, принявшее 20 мая резолюцию по докладу члена Главного земельного комитета при Временном правительстве С. И. Шидловского:

Всякие попытки присвоить себе в этом (земельном. — Авт.) вопросе права Учредительного собрания со стороны какого бы то ни было учреждения вызовут в стране смуту. Всякие же попытки разрешить земельную реформу захватным путем, самовольно или насильственно, приведут к бесконечным спорам, несогласиям и даже к междоусобным стычкам[573].

Позицию умеренных социалистов тиражировали некоторые представители «комитетского класса». В «Рабочей газете» была напечатана резолюция полкового комитета 423-го Лужского пехотного полка, в которой самовольные захваты земли осуждались, поскольку они создадут «почву для междоусобной, гражданской войны»[574]. В то же время уже в начале мая некоторые газеты сообщали о начале погромов помещичьих имений, в которых солдаты участвовали наравне с крестьянами. При описании таких инцидентов корреспонденты прибегали к понятиям «междоусобица»[575], «гражданская война»[576]. Ряд изданий связывал аграрные беспорядки с пропагандой «ленинцами» гражданской войны[577]. В свою очередь, большевики утверждали, что запугивание возможной гражданской войной используется для оттягивания решения земельного вопроса[578].

Используя тактику завоевания большинства в Советах, большевики активизировали агитацию за перевыборы депутатов от заводов и полков. Это приводило к конфликтам между низовыми активистами и рядовыми партийцами. Один из таких конфликтов произошел на петроградском Трубочном заводе 17 мая. Рабочие-большевики литейной мастерской вывезли на тачке представителя совета старост, эсера, и устроили драку с рабочими, вступившимися за него. Столкновение было воспринято социалистами как «междоусобие»[579] и даже «гражданская война»[580] среди рабочих, а ответственность возлагалась на большевиков. Корреспондент газеты «День» увидел в инциденте «первую ласточку столь страстно призываемой большевиками гражданской войны»[581].

Однако все это затмили действия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов. Вызвавший политический конфликт всероссийского масштаба, «кронштадтский инцидент» вновь побудил современников говорить о том, что страна оказалась на пороге гражданской войны.

13 мая Исполком Кронштадтского Совета постановил, что Совет является единственной властью в Кронштадте[582]. Тем самым Совет отстранил от власти комиссара Временного правительства. При этом если в резолюции 13 мая «по делам государственного порядка» Совету предписывалось входить в контакт с Временным правительством, то в резолюции 16 мая, принятой общим собранием Совета, на месте правительства стоял уже Петроградский Совет[583]. Действия Кронштадтского Совета были восприняты многими наблюдателями как провозглашение независимой «Кронштадтской республики»[584].

В решении Совета взять власть в Кронштадте противники левых радикалов увидели то, против чего они так усердно предостерегали: практическое воплощение Апрельских тезисов Ленина. Как писал публицист газеты «День»:

…перед нами первый практический опыт воплощения в жизни ленинской программы захвата власти. «Пролетариат и крестьянство» в Кронштадте смещают власть Временного правительства, и, не ставя себе цели отложения от России и образования самостоятельной республики, признают власть Петрограда, но не в лице «буржуазного» Временного правительства, а «пролетарского» Совета[585].

О том же писали правые эсеры: «Ведь это начало осуществления программы Ленина и его сторонников»[586]. По словам «Биржевых ведомостей», «фактически вся власть очутилась в руках большевиков самых крайних оттенков»[587].

В действительности в рассматриваемое время большевики не имели абсолютного большинства в Кронштадтском Совете[588]. Более того, именно эсеры (примыкавшие к левому крылу партии) 16 мая предложили поправку к резолюции Исполкома, поставив вместо Временного правительства как органа для контактов «по делам государственного порядка» Петроградский Совет. За резолюцию эсеров голосовали и большевики, и некоторые меньшевики, анархисты и беспартийные депутаты.

Кронштадтские эсеры оказались радикальнее большевиков, а меньшевики — радикальнее своих партийных товарищей в столице. Специфика Кронштадта заключалась и в том, что и большевики, и эсеры оказались в левой оппозиции своим столичным лидерам. Ленин критически воспринял действия кронштадтских большевиков, оценив ситуацию как способствующую наступлению на крайних левых[589]. Это не препятствовало описаниям «Кронштадтской республики» как дела рук «ленинцев», которые появились на страницах либеральной, консервативной и социалистической печати.

Дискурсивная связь «кронштадтского инцидента» с «ленинцами» позволила вновь актуализировать образы восстания и гражданской войны. Публицист газеты «День» утверждал:

…в апрельские дни главный штаб ленинской партии был серьезно озабочен вопросом, взять ли власть в свои руки или нет. И только не совсем радужные «донесения с мест», которые шли из казарм петроградского гарнизона, поколебали уверенность правдистов и заставили уклониться от решительного шага. <…> теперь для них наступил уже слушный час[590]. Они готовы (к восстанию. — Авт.)[591].

Сторонники Г. В. Плеханова также вспоминали в связи с событиями в Кронштадте дни Апрельского кризиса:

Призрак гражданской войны, исчезнувший после 20–21 апреля, появился вновь. Агитация сторонников Ленина за создание «Республик Советов Рабочих и Солдатских Депутатов» начинает приносить свои плоды[592].

Консервативное «Новое время» заявляло о якобы готовящемся набеге матросов на Петроград для «демонстрации с требованием переизбрания Совета Рабочих и Солдатских депутатов, состоящего, по их словам, из мелких „буржуев“, и выдачи им бывшего царя»[593]. По словам видного ученого и члена ЦК кадетской партии В. И. Вернадского, в Кронштадте «открыто создается центр междоусобной войны». Он гневно восклицал: «Неужели людьми, устроившими позорное для России „братание“, перемирие с немцами, будет начата внутренняя кровавая распря, междоусобная война! Братаясь с немцами, будут убивать своих!»[594]

Вернадский использовал страх перед гражданской войной, продолжая тем самым развивать способ дискредитации, примененный против левых радикалов в дни Апрельского кризиса. Кадеты побуждали правительство пойти на жесткие меры в отношении кронштадтцев, проявить «твердую власть»:

Реакция против большевизма назревает в Кронштадте, нетрудно себе представить, какую ненависть разожгла там анархия и, как это ни страшно произносить, но гражданская война неизбежна. Не для того, чтобы пугать, говорим мы это. Но неужели же правительство так и будет равнодушно взирать на это, пока война не вспыхнет?[595]

Не только Ленин отныне персонифицировал крайних левых. В связи с «кронштадтским инцидентом» в фокусе общественного внимания оказались недавно вернувшиеся из эмиграции интернационалисты А. В. Луначарский и Л. Д. Троцкий, анархист-коммунист И. С. Блейхман и один из лидеров кронштадтских большевиков С. Г. Рошаль. Призывая кронштадтцев назвать «имена вожаков многотысячного Кронштадта», газета военной комиссии Временного комитета Государственной думы признавалась: «Пока мы знаем одного Троцкого. Нам известно, что это — политический авантюрист, желающий во что бы то ни стало вызвать губительную гражданскую войну в России»[596].

На общем собрании Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов 14 мая развернулась дискуссия между интернационалистами Л. Д. Троцким и Г. И. Чудновским, с одной стороны, и меньшевиком, революционным оборонцем М. И. Бройдо, с другой. Троцкий критиковал образование коалиционного правительства и требовал взятия власти Советами[597]. Оппонировавший ему Бройдо доказывал отсутствие в России условий для социальной революции и связывал установление власти Советов с неизбежной гражданской войной:

Крупная буржуазия, средняя, значительная часть мелкой буржуазии, офицерство и мещанство не согласятся на новое правительство, которое будет составлено из представителей рабочих и крестьянства. Начнется гражданская война.

Показательно, однако, последовавшее затем признание видного меньшевика о неизбежности гражданской войны. Бройдо указывал: «Но тем и отличаются социалисты, в частности социал-демократы, что они учитывают каждый момент. Речь идет о том, когда нужно начать гражданскую войну, теперь или немного погодя»[598]. Гражданскую войну, по мысли Бройдо, не следует начинать немедленно по причине разрухи, но к ней можно будет прибегнуть в выгодный момент. Используя привычный для революционных оборонцев способ аргументации — описание уровня экономического развития России как несовместимого с социализмом и утверждение о неизбежности гражданской войны, если Советы возьмут власть, — оратор затем перешел к оправданию возможной гражданской войны в будущем. Демонстрация знания принципов марксизма, считавшего гражданскую войну фазой классовой борьбы, могла быть вызвана настроением аудитории: согласно стенограмме заседания, поначалу речь М. И. Бройдо неоднократно прерывалась свистками[599]. Можно предположить, что он таким образом пытался завоевать симпатии радикально настроенных слушателей.

Троцкий начал ответное выступление с указания на страхи привилегированных классов: «Я понимаю тех, кто пугается гражданской войны. Помещики под этим понимают восстание крестьян для захвата земли»[600]. Однако поскольку Россия стоит накануне «совершающейся аграрной революции», то процесс захвата земли нельзя задержать. В противном случае «пойдет гражданская война не только между помещиками и крестьянами, но и в среде крестьян», эти конфликты оратор квалифицировал как «гражданскую войну сверху». Согласно Троцкому, речь шла не о выборе между гражданской войной и гражданским миром, а о выборе между двумя сценариями гражданской войны. В то время как Бройдо и солидарные с ним умеренные социалисты стояли «на точке зрения землевладельцев, боящихся захвата земли крестьянами», революционные социалисты должны были выступать за экспроприацию земель помещиков: «Если не беремся захватить земли планомерно — это вызывает гражданскую войну. Это мы не можем проводить с князем Львовым, у него принципы помещичьи». Сама же гражданская война неизбежна, вопрос лишь в том, в чьих интересах она будет вестись: помещиков или крестьян. В связи с этим Троцкий призывал: «Сплачивайте силы ввиду неизбежной гражданской войны, которой мы не хотим, но которая организуется сверху». Таким образом, он фиксировал классовый конфликт в деревне, возлагая, впрочем, ответственность за его эскалацию на социальные верхи и на правительство[601].

Троцкий, как видим, прибегал к способу агитации, который после Апрельского кризиса использовал и Ленин: он обличал эксплуатацию страха перед гражданской войной со стороны «буржуазии». Вместе с тем Троцкий, в отличие от Ленина, утверждал, что гражданскую войну нельзя предотвратить из-за действий классового врага. Тактика радикальных социалистов, нацеленная на «углубление» революции и подготовку к неизбежному классовому конфликту, позволит добиться успеха в будущем.

Важным эпизодом публичного обсуждения «кронштадтского инцидента» стало заседание Петроградского Совета 26 мая. К этому моменту Кронштадт посетили уже две делегации, представлявшие правительство и Совет. Они должны были выяснить положение в крепости, установить, «действительно ли Кронштадт отложился от России», и попытаться найти пути достижения компромисса. Второй делегации удалось добиться соглашения, но после ее отъезда в Петроград 24 мая Исполком Кронштадтского Совета, под влиянием радикализованных матросов и рабочих, принял резолюцию, которую лидеры умеренных социалистов восприняли как отказ от только что достигнутых договоренностей[602]. Представитель Петроградского Совета на переговорах И. Г. Церетели призвал «…потребовать от всех кронштадтцев немедленного и беспрекословного исполнения всех предписаний Временного правительства, которые оно сочтет необходимым издать в интересах революции и внешней безопасности страны»[603]. Это заявление, сделанное на заседании Петроградского Совета, вызвало дискуссию.

И И. Г. Церетели, и возражавший ему большевик Л. Б. Каменев оперировали одним и тем же аргументом: опасностью гражданской войны. Церетели, утверждая, что взятие власти Советом Кронштадта есть «сигнал к гражданской войне между пролетариями», призывал депутатов принять резолюцию, требующую подчинения Кронштадта центральной власти[604]. Каменев же требовал отклонить резолюцию Церетели, ибо ее принятие «есть фактический переход к гражданской войне»[605]. Полемизируя друг с другом, и Церетели, и Каменев использовали тему предотвращения гражданской войны, которую они оба представляли не как столкновение «буржуазии» и «демократии», а как борьбу внутри «демократии», расколотой в своем отношении к коалиционному правительству. Показательно, что выступление Каменева, в отличие от речи Церетели, не попало ни в один из газетных отчетов о заседании Петроградского Совета 26 мая. Слова Каменева о гражданской войне были зафиксированы только в записной книжке депутата Совета от 176-го пехотного полка Ф. П. Матвеева[606]. Этот же источник свидетельствует, что и другие депутаты упоминали опасность гражданской войны в связи с обсуждением резолюции Церетели[607].

Церетели неоднократно апеллировал к опасности «гражданской войны внутри демократии» в связи с кронштадтскими событиями[608]. Выступая с докладом о разрешении «кронштадтского инцидента» на заседании Всероссийского съезда крестьянских депутатов 28 мая, министр почт и телеграфов заявил:

Товарищи, если в наших рядах начнется разложение, если отряды будут отделяться, с тем, чтобы поднять братоубийственную войну внутри революционной демократии, чтобы внутри разложить крепость революции, открыть проход ее врагам, — если такой момент наступит, товарищи, то революция со своей задачей не справится. Вот в этот переломный момент, — то, что теперь начинается в Кронштадте — это самое яркое проявление дезорганизации, анархических приемов, которые опаснее всего в революции[609].

О том же Церетели говорил и на Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов 4 июня:

…не будь оно (кронштадтское «выступление». — Авт.) вовремя остановлено, оно неминуемо должно было привести к гражданской братоубийственной войне в рядах самой демократии. И, несомненно, под развалинами этого пожара погребена была бы вся революция и восторжествовала бы контрреволюция[610].

Использовался этот аргумент и в агитации на муниципальных выборах. В одной из предвыборных листовок меньшевики писали: «Кто голосует за ленинцев, тот голосует против Совета депутатов, за анархию, за междоусобную борьбу внутри революционной демократии, за распад и гибель революции»[611].

На заседании Петроградского Совета 26 мая Церетели удалось одержать верх: большинство высказалось в пользу умеренных социалистов, действия Кронштадтского Совета были осуждены. И все же победа Церетели была на сей раз убедительна: при 580 голосовавших за принятие его резолюции против высказалось 162 человека и 74 воздержалось. Для пятой части депутатов, участвовавших в заседании, аргументация Каменева показалась более убедительной: гражданскую войну они ждали скорее от конфликта между силами, представленными в Советах, нежели от столкновения правительства и Совета.

Ранее, 18 мая, повод для упреков в подготовке гражданской войны был подан самим Временным правительством. В этот день министр торговли и промышленности А. И. Коновалов, не согласный с коллегами по правительству в вопросе о пределах государственного контроля над хозяйственной жизнью страны, подал в отставку. Часть социалистов видела в уходе министра не личный поступок известного предпринимателя и общественного деятеля, но поворотный момент в поведении целого класса. По мысли автора левосоциалистической «Новой жизни», попытка вмешательства «рабочей демократии» в организацию экономики «вынудила промышленный класс перейти от выжидательной политики в резко наступательную». Автор статьи утверждал, что, как и в 1905 году, готовился разгром рабочего класса[612].

«Рабочая газета» высказалась еще определеннее. Реагируя на слова Коновалова о необходимости «сделать следующий этап революции и дойти до однородного, то есть социалистического министерства»[613], сотрудник газеты меньшевиков заключал: «Коновалов и Ленин желают одного и того же: локаутов, безработицы, голода, гражданской войны, желают гибели революции». В соответствии с этой меньшевистской трактовкой событий Коновалов и стоящие за ним круги крупной буржуазии стремились «политически изолировать пролетариат» и в перспективе, разгромив революцию в гражданской войне, установить собственную «сильную власть»[614]. Публикация не прошла незамеченной, вызвав многочисленные отклики[615].

Таким образом, на исходе весны 1917 года, несмотря на то что разные политические силы по-своему интерпретировали источник внутреннего конфликта, многие могли согласиться с заключением автора газеты «Речь»: «Призрак гражданской войны вырисовывается все реальнее и грознее»[616].

О страхах, распространяющихся в это время, писал и сотрудник «Русского слова» И. Жилкин в статье под показательным заголовком «Гражданская война». По его мнению, все шире распространялись и «испуг справа», и «испуг слева»: на правом фланге страшились большевиков, готовящихся развязать гражданскую войну; большевики же были убеждены, что буржуазия организует контрреволюцию, и гражданская война неизбежна по этой причине. Жилкин с тревогой восклицал: «А вдруг будет искра! И вдруг действительно начнет полыхать пламя гражданской войны, порожденной дьявольской взаимной подозрительностью!»[617]

Эту тревогу разделяли люди разных политических взглядов. Коалиционное министерство, которое должно было предотвратить гражданскую войну «буржуазии» и «демократии», преодолеть пагубное «двоевластие» и добиться истинного «единовластия», не стало гарантом политической стабильности. Рост социального напряжения и развитие языка классовой борьбы не позволили теме гражданской войны сойти с повестки дня.

* * *

Весной 1917 года понятие «гражданская война» использовали представители разных политических сил с различными целями. Гражданская война описывалась и как вооруженная борьба народа и правительства, и как борьба классов, и как борьба «демократии» и «буржуазии». Эта многозначность не снижала значения понятия: словарь гражданской войны разрабатывался политиками и публицистами, стремившимися не к точности словоупотребления, а к тому, чтобы повлиять на эмоциональное состояние и на политическое поведение своих аудиторий. Противостоящие друг другу участники политического процесса употребляли термин гражданская война с разными целями, но все они опирались на тревожные настроения, все они способствовали тиражированию этого понятия.

Этот менеджмент страха перед гражданской войной имел немалое значение в дни Февральского восстания: видные политики и военные объясняли свои действия (или бездействие) желанием предотвратить масштабные столкновения внутри государства, участвующего в мировой войне. Показательно, что и в марте 1917 года, в условиях декларируемого всеобщего единения современники различных взглядов рассуждали о перспективе гражданской войны, хотя и ожидали ее по разным поводам. Еще более усиливаются эти ожидания в ходе Апрельского кризиса.

Либералы и умеренные социалисты использовали названное понятие для давления на партнеров по переговорам с целью принятия важных политических решений: определение новой формы государственного устройства после падения монархии, реорганизация правительства после Апрельского кризиса. Проговаривание страха перед гражданской войной должно было способствовать созданию эмоциональной обстановки, благоприятной для проведения определенного политического курса. Это имело важные последствия в сфере политики: выстраивание политической коалиции либералов и умеренных социалистов после Апрельского кризиса не могло быть достигнуто без риторического оформления этой коалиции. Новое Временное правительство должно было предотвратить гражданскую войну, что описывалось как важнейшая политическая задача коалиционного кабинета. Однако отнюдь не все рассматривали вхождение социалистов в правительство как заключение гражданского мира. Это было присуще даже тем социалистам-оборонцам, которые с самого начала Февральской революции доказывали необходимость создания коалиционного правительства.

Весной 1917 года проявили себя и те силы, которые бросали вызов гражданскому миру. Некоторые группы левых радикалов, прежде всего В. И. Ленин и его сторонники, использовали понятие гражданская война для легитимации курса на «углубление революции». Дискуссии с большевиками, которых их оппоненты характеризовали как «партию гражданской войны», также способствовали распространению этого понятия.