Первомайский праздник (18 апреля ст. ст.) совпал по времени с отправкой Временным правительством державам-союзникам ноты. Формально нота была препроводительным документом к декларации правительства 27 марта, которая заявляла об отсутствии у «свободной России» захватнических целей в войне. Фактически же это был самостоятельный документ, в котором говорилось о решимости доведения войны до «решительной победы». После публикации ноты в утренних газетах 20 апреля она была интерпретирована как призыв к «войне до победы», что подразумевало «аннексии и контрибуции», а это было неприемлемо даже для «революционных оборонцев»[476]. Эта публикация стала поводом к вооруженным выступлениям сторонников Петроградского Совета под лозунгами «Долой Милюкова», «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов» и контрдемонстрациям манифестантов, поддерживающих внешнеполитический курс Временного правительства, который олицетворял П. Н. Милюков, министр иностранных дел[477].

Трудно точно установить, каков в реальности был эмоциональный настрой участников кризиса[478], но важной эмоцией, которую пытались внушить влиятельные газеты своим читателям, был страх перед гражданской войной. Издания разной политической направленности писали о том, что этот страх был распространен на улицах столицы. «Не для того мы избавились от режима Николая II и Распутина, — говорили в толпе, — чтобы устраивать гражданскую войну»[479] — так описывал корреспондент кадетской «Речи» настроения горожан, поддерживающих Временное правительство. Автор заметки в «Новой жизни» — газеты, представляющей противоположную часть политического спектра, социалистов-интернационалистов, — писал о манифестирующих на Невском проспекте:

На все лады склоняется имя Милюкова, под аккомпанемент ехидных, ползучих слов, произносимых с нарочитым подчеркиванием, с любовным ударением — «гражданская война», «раскол», «анархия». С особым наслаждением обыватель пугает самого себя и других[480].

Трудно сказать, насколько точно передали корреспонденты содержание речей, но можно предположить, что в дни кризиса тема гражданской войны звучала на улицах города. Обсуждения опасности столкновений внутри государства становились частью публичной политики, в которую вовлекались «рядовые» жители столицы.

Особая эмоциональная атмосфера являлась важным фактором политической жизни, который должны были учитывать политики, ищущие выход из кризиса. На экстренном собрании Петроградского Совета 20 апреля вопрос о перспективах гражданской войны поднимали представители разных политических сил.

Член Исполкома Совета большевик Г. Ф. Федоров, с одной стороны, говорил «о необходимости захвата власти», с другой — признавал, что «захват власти в настоящее время может повести к гражданской войне, и потому, прежде чем пойти на это, рабочие, батраки и т. д. должны серьезно обсудить существующее положение и подсчитать свои силы»[481]. Даже некоторые большевики опасались, что передача власти Советам может привести к гражданской войне.

Лидер эсеров В. М. Чернов говорил о том, что

…настоящее положение по серьезности не может идти в сравнение с положением страны в первые дни революции. Тогда революционный народ сверг царское правительство, которое подгнило в корнях; теперь же может произойти то, чего, собственно, не было в исторические февральские и мартовские дни, — теперь может начаться гражданская война между победителями, которых волна революции подняла на самый высокий гребень.

Стране, по его мнению, грозила опасность контрреволюции, которая усилится в условиях междоусобицы: «Темные силы пока спрятались, но во время гражданской войны они покажут свою живучесть»[482]. Чернов полагал, что контуры возможной гражданской войны изменились: либералы выступили против социалистов — своих бывших союзников, а ослабление и без того непрочного компромисса между умеренными социалистами и либералами могло привести к восстановлению влияния «темных сил».

Другой оратор, назвавший себя «представителем войск, восставших против Временного правительства», просил у Совета «дальнейшей инструкции — быть ли гражданской войне или нет?»[483]. Часть представителей «комитетского класса» — активистов всевозможных советов и комитетов, претендовавших на роль посредников между «властью» и «обществом»[484], — готова была к использованию оружия при условии получения директив от Совета. Солдат предлагал Петроградскому Совету возглавить борьбу с Временным правительством, ожидая санкции авторитетного для него органа власти. В ответ на это заместитель председателя Совета меньшевик М. И. Скобелев заявил: «…на этом собрании никто не призывал к гражданской войне и призывать к этому — преступление против свободы народа»[485].

Тема гражданской войны поднималась и в прессе правых социалистов. «На улицах Петрограда показался призрак гражданской войны, — величайшее несчастье, какое только может угрожать нашей молодой свободе», — писал корреспондент «Дня». Причину кризиса автор усматривал в сложившейся системе двоевластия, делая вывод: «Отношения между Советом Рабочих Депутатов и Временным Правительством должны быть реорганизованы…» Выход виделся в формировании коалиционного правительства, в которое должны войти представители Совета. Для лоббирования этой программы корреспондент вновь использовал пугающий образ гражданской войны: «На улицах Петрограда показался призрак гражданской войны: пусть силам раздора демократия противопоставит свою волю к единству»[486].

Слово двоевластие с конца марта применялось в пропагандистских атаках против Советов и комитетов, эти акции не прошли без следа[487]. В сводке Военно-цензурного отделения о настроениях армий Румынского фронта, составленной на основании просмотренных писем за апрель, отмечалось настороженное отношение военнослужащих к двоевластию. Описывая мнения о Петроградском Совете, автор отчета писал, что, признавая за Советом право контроля над Временным правительством, «многие высказываются неодобрительно, что Совет, кроме контроля над правительством, взял себе право издавать законы и приказы для армии, не будучи достаточно знаком с военным делом и внутренней жизнью в армии. Такой захват государственной власти может привести государство к двоевластию, так как он не является голосом всего русского народа, а лишь представительством небольшой группы рабочего класса и войск Петроградского гарнизона». «С появлением в стране двоевластия, — резюмировал автор отчета о просмотренных письмах, — в государстве начнется анархия, которая повлечет за собой внутренний разлад и междоусобную войну, что может погубить Россию»[488].

«Мы вплотную подошли к гражданской войне», — предупреждал Г. В. Плеханов, рассматривая ход Апрельского кризиса. Лидер группы марксистов-оборонцев полагал, что для того, чтобы

…избежать гражданской войны, Совет рабочих и солдатских депутатов должен войти в соглашение с Временным Правительством. Этого требуют от него интересы всей страны, интересы трудящегося населения России, интересы славной русской революции[489].

Такова была позиция сторонников гражданского мира, наиболее последовательно лоббировавших необходимость соглашения «буржуазии» и умеренных социалистов.

Ситуация обострилась 21–22 апреля. Манифестации 21 апреля проходили с участием рабочих и публики, поддерживающей правительство. Демонстрации этого дня привели к вооруженным столкновениям в разных частях города, были убитые и раненые. Самое резонансное произошло на Невском проспекте около четырех часов вечера. Корреспондент «Известий» описывал манифестации 21 апреля так: «При крайнем обострении страстей создалась опасность столкновений между гражданами различных партий и различных классов. Создалась опасность наихудшей формы гражданской войны»[490]. По мнению корреспондента газеты, столкновения между представителями «пролетариата» и «буржуазии» привели бы страну на грань «наихудшей формы гражданской войны», характеризуемой им как война классов.

Атмосферу нарастающей тревоги передал корреспондент «Рабочей газеты»: вызванные нотой Милюкова

…демонстрации и контрдемонстрации сменяли друг друга и становились все враждебнее; «гражданские потасовки» грозили превратиться в гражданскую войну, чему немало содействовали безответственные агитаторы и, вероятно, просто темные личности с обеих сторон, со стороны противников и сторонников правительства. Были уже случаи перестрелок[491].

На заседании Петроградского Совета 21 апреля, когда стало известно о стрельбе в центре столицы, М. И. Скобелев заявил, что те, кто открыл стрельбу, — «изменники» и «враги народной свободы» и что «нужна суровая и беспощадная борьба, так как [они] пытаются вызвать гражданскую войну, которая может погубить все завоевания народа»[492]. Предотвращение гражданской войны, описываемое как актуальная политическая задача, оправдывало жесткие меры, направленные против врагов революции.

Эта позиция нашла отражение в воззвании Исполкома Петроградского Совета, которое заканчивалось призывом: «Никакие насилия граждан друг над другом не могут быть допущены в свободной России. Смута выгодна лишь врагам революции. Кто ведет к смуте, тот враг народа»[493].

Поддерживая этот курс на деэскалацию конфликта, корреспондент «Новой жизни» писал: «Совет Р<абочих> и С<олдатских> Д<епутатов> постановил не выходить на улицу и впредь, в течение ближайших дней, пока длится острое возбуждение. Теперь всякий может убедиться, какая сторона питает источники гражданской войны»[494]. Автор статьи, вероятно, намекал на кадетов, призвавших своих сторонников выйти на манифестации в поддержку Временного правительства[495].

22 апреля Петроградский комитет партии эсеров, также стремясь удержать горожан от выступлений, выпустил воззвание, авторы которого напоминали об опасности неорганизованных выступлений: «…случайно и беспорядочно возникшие уличные столкновения, которые легко раздуть до размеров гражданской войны, — лучшая пища для реакции и лучший повод для ее внутреннего обострения и будущего вмешательства»[496].

Тема гражданской войны звучала и в резолюциях, принимаемых в эти дни. 22 апреля собрание представителей батальонных и полковых комитетов Петроградского гарнизона и его окрестностей выпустило резолюцию, составители которой считали деятельность Совета и его Исполкома «заслуживающей полного одобрения» и признавали, «что он в эти тревожные дни умел выйти с достоинством из конфликта, способствовал усилению демократии и не допустил гражданской войны». Собрание призывало «дать самый решительный отпор всем попыткам посеять рознь между солдатами и рабочими на почве прошлых кровавых столкновений и признать гражданскую войну гибельной для дела революции»[497]. В этом документе проявился страх перед тем, что гражданская война примет форму борьбы между солдатами и рабочими, что приведет к расколу социальной базы умеренных социалистов и их политической изоляции[498].

Некоторые современники полагали, что конфликт рабочих и солдат в результате Апрельского кризиса усилился. Философ и историк Г. П. Федотов отмечал в частном письме:

Много тяжелых часов пришлось здесь [в Петрограде] пережить, когда едва-едва не разразилась гражданская война. Пролившаяся кровь произвела сильное отрезвляющее впечатление. Люди стали спокойнее, но посеяна рознь между рабочими и частью солдат[499].

Пресса, в том числе и издания умеренных социалистов, стремящихся как можно быстрее ликвидировать последствия кризиса, способствовала распространению тревожных настроений. Подобная риторика оказывала определенное воздействие на некоторых читателей. «Кажется, положено уже начало гражданской войне. Меня одолевает крайний пессимизм. На душе тревожно», — писал 23 апреля член Иркутской губернской продовольственной управы[500].

Н. А. Черданцев сообщал в письме: «…распад государственный, даже белорусы, буряты и тому подобные требуют автономии. Удастся ли вновь сплотить взбаламученное население хотя бы на федеральных началах — вопрос. Возможна еще гражданская война. Финляндия уже отлагается, пока на словах, однако». В то же время силовое противостояние могло быть вызвано и другими причинами, Черданцев писал о кризисе власти, порождающем политическое насилие: «Далее, ты из газет уже знаешь, что резня начинается и на другой почве. Временное правительство слабо, во многом неискренне, и вот 21 апреля разыгралась уже прелюдия к гражданской войне»[501]. Автор видел и другие факторы, подталкивающие страну к гражданской войне:

Лично я из всего, что наблюдаю, делаю такой вывод: предстоит невиданная гражданская резня, когда поднимутся крестьяне. Так и готовиться надо, так и жизнь расположит. Мне-то, конечно, лично все равно. Ну, а тому, у кого семья, иное дело[502].

Письмо Черданцева интересно тем, что, в отличие от многих современников, он находил несколько причин для гражданской войны, не объясняя предпосылки для ее возникновения каким-то одним фактором, не возлагая ответственность за нее на какую-то одну политическую силу. В этом отношении его оценки близки суждениям некоторых современных историков, рассматривающих гражданскую войну как переплетение разнообразных конфликтов.

В ходе Апрельского кризиса многие политики считали важнейшей задачей предотвращение гражданской войны, вопрос о виновниках междоусобицы приобретал особую актуальность. Предсказуемо ответственность за подготовку гражданской войны возлагалась на Ленина и его сторонников: пропагандистские кампании предшествующих недель предлагали именно такую интерпретацию.

21 апреля на митинге у Казанского собора ораторы утверждали, что «приехавший из Германии Ленин зовет к братоубийственной войне»[503]. Участники демонстрации на Невском проспекте, организованной сторонниками П. Н. Милюкова, требовали «немедленного ареста Ленина, который приехал сюда для того, чтобы вносить смуту и раздор в единую революционную армию и революционный пролетариат»[504].

Свидетельства журналистов подтверждаются и синхронными источниками личного происхождения. М. П. Чубинский в начале апреля делает запись о выступлении Ленина на собрании большевиков и меньшевиков 4 апреля:

К счастью, пока, на съезде р. и с. депутатов, Ленин не имел успеха со своей бунтарской и предательской программой мира с немцами и гражданской войны, но кто может поручиться за будущее[505].

Одесская студентка писала в своем дневнике 26 апреля:

Ленина и его сторонников мы все ненавидим, т. к. они всюду сеют разлад и портят революцию, призывая к гражданской войне и свержению Временного правительства[506].

В. П. Кравков, военный врач, замечал в дневнике в конце апреля:

Удручает меня буйствующая ленинская клика, вносящая разврат в революцию; в Петрограде, Кронштадте и некоторых других городах уже, кажется, начались гражданские войны[507].

Показательно, что Кравков в данном случае писал о гражданской войне во множественном числе, вероятно предполагая, что существуют их особая топография и/или их особые разновидности.

Вооруженные столкновения на Невском проспекте 21 апреля побудили говорить уже не об опасности, а о начале гражданской войны, развязанной «ленинцами». Как утверждала «Речь», «они не грозят, а уже делают гражданскую войну»[508]. То же отмечает корреспондент консервативных «Московских ведомостей»: «…петроградскими событиями у нас положено начало гражданской войны»[509].

Участие в демонстрациях 21 апреля рабочих под лозунгами «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов», «Долой Временное правительство» и «Долой Милюкова» позволило многим сторонникам Временного правительства предполагать, что они столкнулись с «ленинцами». Об этом некоторые свидетели событий заявляли при даче показаний, собиравшихся в процессе расследования стрельбы 21 апреля[510]. События этого дня тем самым послужили «фактическим» подтверждением репутации «ленинцев» как сторонников «прямого действия», насилия и гражданской войны, побудили пересмотреть отношение к ним и тех, кто ранее сдержанно относился к антиленинской кампании. В числе последних были «Биржевые ведомости»; анонимный сотрудник газеты писал:

Грех крови не имеет прощения. К этому ужасу, который может стать колыбелью реставрации старого режима, ведут не со вчерашнего дня откровенные проповедники гражданской войны[511].

Автор статьи в консервативных «Московских ведомостях» — газете, возвещавшей о начале гражданской войны, — задавался вопросом: «Что может вызвать гражданскую войну? Требование заключения мира с немцами под тем или иным соусом. Итак, всякий, стоящий за такой несвоевременный мир с внешними врагами, является зачинщиком гражданской войны и должен быть, как сознательный или бессознательный преступник, обезврежен»[512]. При этом в данном случае корреспондент не указывал напрямую на большевиков как на виновников гражданской войны. Автор выворачивал лозунг Ленина наизнанку: по его мнению, борьба за окончание мировой войны приведет к войне гражданской. Логика связи двух типов вооруженных конфликтов сохранялась, но вывод делался противоположный: по мнению автора, только гражданский мир во имя продолжения мировой войны спасает страну от междоусобицы. Можно заметить и сходство с высказываниями некоторых генералов в февральско-мартовские дни: отказ от войны, немедленный мир оборачивался гражданской войной.

Антиленинская тема звучала и в некоторых письмах из провинции. 26 апреля крестьянин В. К. Кабанюк писал П. Н. Милюкову:

Еще скажите этому г. Ленину, что я нахожу его более чем правым, но мое мнение: прекратить бы эти еще полезнейшие его пропаганды до более удобного случая… А в настоящее время этого не нужно, не нужно вбивать клин между народом и раскалывать на несколько частей. Не нужно нам междуусобицы, не нужно подливать масла в тот пламень, в котором мы сами горим…[513]

Автор письма, поддерживающий программу Ленина, опасался, что несвоевременные действия лидера большевиков могут привести к столкновениям внутри страны.

Сторонник лидера кадетов из Сызрани пишет:

…при недоверии к Вам и свержении временного правительства наступит анархия и гражданская война; гибель родины неизбежна, когда еще не сломанный враг ждет этого момента, чтобы ринуться на нас и окончательно раздавить нашу родину[514].

Можно предположить, что в этих письмах отразился важный элемент политического сознания: Апрельский кризис персонифицировался, от действий Ленина и Милюкова, по мнению их сторонников и противников, зависела судьба страны[515].

«Положение осложнилось с приездом эмигрантов ленинского типа, приглашавших страну и армию под знамя анархо-коммунизма и гражданской войны», — заявил П. Н. Милюков 9 мая на партийном съезде[516]. С подобной оценкой лидера конституционных демократов, как видим, готовы были согласиться многие люди разных взглядов.

Агитационная деятельность Ленина и его сторонников, которая строилась на отказе в поддержке Временному правительству и протекавшая под лозунгом «Вся власть Советам», многими современниками воспринималась как призыв к немедленному свержению Временного правительства и началу гражданской войны. С такой интерпретацией ленинского лозунга были согласны и некоторые большевики. В связи с нотой П. Н. Милюкова партийные активисты в Петрограде и на базах Балтийского флота призывали к свержению Временного правительства[517]. 21 апреля группа членов Петербургского комитета большевиков во главе с С. Я. Багдатьевым без согласования с руководящими органами партии выпустила листовку с призывами:

Рабочий класс за войну против капиталистов <…> Революционный народ, бери свою судьбу в собственные руки! Долой Временное Правительство! Никакого ему доверия! Никакой ему власти! Да здравствует Совет Рабочих и Солдатских Депутатов! Полное ему доверие. Полная ему власть[518].

22 апреля передовая статья газеты большевиков Гельсингфорса заключала:

Очевидно настало время сказать: «вставай, подымайся, рабочий народ и встань у власти… Начни войну до победного конца… с буржуазией и тем Временным правительством, которое не хочет выполнять твою волю и которое совершенно не соответствует назначению»[519].

Аналогичное заявление в тот же день было сделано и кронштадтскими большевиками:

Принимая во внимание, что Временное правительство своей нотой бросило вызов всему пролетариату и демократии и явно становится на путь контрреволюции, постановляем всеми силами бороться за свержение Временного правительства и за переход власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов[520].

Вероятно, реагируя на один из таких призывов, флотский комитет Ревеля 18 апреля отдал срочное распоряжение: задерживать и арестовывать «лиц, призывающих к гражданской войне». На случай активных выступлений предписывалось на кораблях иметь дежурные боевые взводы[521].

В ситуации пропагандистской атаки на «ленинцев», обвиняемых в развязывании гражданской войны, большевики вынуждены были смягчить свою риторику. Уже 21 апреля ЦК большевиков постановил:

Партийные агитаторы и ораторы должны опровергать гнусную ложь газет капиталистов и газет, поддерживающих капиталистов, относительно того, будто мы грозим гражданскою войной. Это — гнусная ложь[522].

Утром 22 апреля эта резолюция распространялась по Петрограду в виде листовки.

Подобный тактический поворот требовал разъяснений, и в докладе на VII (апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) Ленин уделил вопросу о внутренней войне особое внимание:

У некоторых является мысль, не отреклись ли мы от себя: ведь мы пропагандировали превращение империалистической войны в гражданскую, а теперь мы говорим против нас самих. Но в России первая гражданская война кончилась, мы теперь переходим ко второй войне — между империализмом и вооруженным народом, и в этот переходный период, пока вооруженная сила у солдат, пока Милюков и Гучков еще не применили насилия, эта гражданская война превращается для нас в мирную, длительную и терпеливую классовую пропаганду[523].

Временный отказ от использования риторики гражданской войны («Мы пока отказываемся от этого лозунга, но только пока») Ленин объяснял изменением ситуации. В историографии корректировка ленинской позиции связывалась с тем, что по возвращении в Россию лидер большевиков непосредственно познакомился с настроениями масс рабочих и солдат, убедился в их искреннем доверии Временному правительству и приверженности революционному оборончеству[524]. Историки, таким образом, изображали тактику Ленина цельной и непротиворечивой, концентрируясь на его же собственных словах о переходе к «терпеливой классовой пропаганде» и «систематической борьбе внутри Советов»[525]. В то же время очевидно, что большевики вынуждены были учитывать нарастающий и распространенный страх перед гражданской войной. Жесткая приверженность лозунгам гражданской войны грозила политической изоляцией, что могло оттолкнуть от партии часть сторонников и союзников, и к тому же не отражала мнения всех членов партии, которые и ранее по разным причинам выступали против них. Не только соотношение сил в Советах или доверие многих рабочих и солдат Временному правительству, но и страх перед гражданской войной и опасность оказаться в политической изоляции повлияли на то, что большевистское руководство пошло на корректировку публичной позиции.

Вместе с тем Ленин писал 23 апреля:

Буржуазия выражает свой испуг перед тем, как бы настоящие массы, действительное большинство народа, не взяли власть в свои руки, криками о «призраке гражданской войны». Мелкобуржуазные вожди Совета, меньшевики и народники <…> дают себя запугать[526].

Иначе говоря, страх перед гражданской войной, с точки зрения лидера большевиков, стал инструментом политического давления «буржуазии» на умеренных социалистов с целью создания коалиционного правительства. Образ гражданской войны использовался, чтобы побудить Совет отказаться от взятия власти, но в действительности установление советской власти, как утверждал Ленин в другой статье, не предполагало начала гражданской войны:

Как же можно, оставаясь демократами, быть против «диктатуры пролетариата и крестьянства»? как можно опасаться от нее «гражданской войны»? (гражданской войны какой? горстки помещиков и капиталистов против рабочих и крестьян? ничтожного меньшинства против подавляющего большинства?)[527].

В дальнейшем не только Ленин, но и другие радикальные социалисты будут заявлять, что, поскольку Советы представляют большинство народа, советская власть приведет лишь к подавлению «буржуазии», но не к гражданской войне. Это станет популярным агитационным приемом в среде левых радикалов после создания коалиционного правительства.

«Характер и смысл большевистской пропаганды все определеннее выясняется. Даже и социал-демократическая печать все суровее начинает относиться к этой проповеди анархии и гражданской войны»[528], — отмечала кадетская «Речь». Вместе с тем не все умеренные социалисты, критиковавшие большевиков, возлагали исключительную ответственность за развязывание гражданской войны на одних только «ленинцев»: обвинения адресовались теперь и конституционно-демократической партии и даже всему Временному правительству.

Корреспондент меньшевистской «Рабочей газеты» писал:

Мы решительно восставали против разжигания гражданской войны последователями Ленина. Но теперь сигнал к гражданской войне дают уже не последователи Ленина, а Временное Правительство, опубликовывая акт, являющийся издевательством над стремлениями демократии. Это поистине безумный шаг, и нужны немедленные решительные действия со стороны Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, чтобы предотвратить его ужасные последствия[529].

Несколько дней спустя автор заметки, напечатанной в этой же газете, обозначил две силы, ответственные за эскалацию конфликта:

…резко борясь с анархо-коммунистическими авантюрами, мы должны не менее резко выступать против всего, в чем заметна хотя бы речь милюковщины. И эти два момента нашей работы мы должны спаять в одно неразрывное целое, ибо ведь и в жизни авантюры Ленина спаяны с авантюрами Милюкова: последнему, чтобы укрепить свою позицию, положительно надо было выдумать Ленина, если бы только тот сам не приехал; и, — в свою очередь, — Ленину нельзя было найти лучшей воды на свою мельницу, чем те дарданельские каскады, что льются из уст нашего министра иностр<анных> дел на столбцы французских и английских газет. С нашей точки зрения и для дела русской революции, и для дела международного рабочего движения обе эти авантюры опасны и вредны, и потому решительная борьба на оба эти фронта — неотложнейшая задача всех тех, кто не хочет в безумной гражданской войне потопить те зачатки светлого будущего, которые порождены русской революцией[530].

«Анархо-коммунистические авантюры», призывы к свержению правительства, взятию власти, установлению диктатуры пролетариата — с одной стороны, и «милюковщина», пропаганда лозунгов захватной войны, с другой, — вели, по мнению автора статьи, к эскалации конфликта, чреватого гражданской войной.

О двойной опасности писал и автор «Дня» в статье, вышедшей 22 апреля:

Контрреволюция подстерегает нас в первую очередь не на тех путях, где мы ожидали ее встретить. Время черносотенной контрреволюции, которой все боялись, не придет, пока ей не расчистит почву гражданская война, разжигаемая слева и справа. Первый призрак появился слева, но агитация Ленина встретила дружный отпор не только со стороны либерализма, но и со стороны демократии. Пропаганда захвата Советами власти успеха не имела и вчера[531].

Не меньшая опасность, по мнению автора статьи, заключалась в образовании «крайних лагерей, резко противоположных, не допускающих примирения, ставящих все точки над i и этим вынуждающих граждан раскалываться по линии глубочайших симпатий и влечений». Корреспондент делал вывод: «В момент столкновения подняли голову сеятели гражданской войны не только слева, но и справа, взаимно друг друга вызывая и усиливая»[532].

Автор заметки в «Новой жизни» писал: «Мы опасаемся, что ныне полагается конец внутреннему миру, что отныне начнется та острота отношений, которая может поднять пролетариат и всю демократию на защиту приобретений февральской революции». Называл корреспондент и конкретного виновника сложившейся ситуации: «…пусть подумает Временное Правительство о том, какую тяжелую ответственность оно возлагает на себя, провоцируя внутреннюю войну»[533]. Он подчеркивал, что гражданскую войну развязывают либералы, покушаясь на завоевания Февраля и провоцируя пролетариат выступить в их защиту.

Ответственность за выступление «ленинцев» в дни Апрельского кризиса видный деятель партии эсеров Н. С. Русанов возложил на «людей власти», «людей порядка» и «благонамеренную печать», которые «должны бы лучше знать психологию масс и не шутить с огнем», в то время как рабочие и солдаты вняли «горячим словам убеждения своих представителей», избежав тем самым гражданской войны[534]. Под «представителями» подразумевались умеренные социалисты, депутаты Совета, и факт «предотвращения» ими гражданской войны должен был характеризовать их с положительной стороны, как главных защитников революции. Таким образом, Петроградскому Совету приписывалась заслуга недопущения гражданской войны в дни Апрельского кризиса. В начале мая тот же автор связывал опасность гражданской войны с политикой Милюкова, имея в виду ноту Временного правительства 18 апреля[535].

Уже после прохождения острой фазы кризиса эсеры Московского района Петрограда увидели «лозунг гражданской войны» в призыве кадетов к своим сторонникам устраивать манифестации в поддержку правительства 20 апреля. Ленина же эсеры (принадлежавшие, по всей видимости, к левому крылу этой партии) брали под защиту:

Не соглашаясь в целом ни с программой, ни с точкой зрения тов. Ленина, тем не менее протестуем против всяких инсинуаций, кои бросаются буржуазией и темными элементами по адресу тов. Ленина, протестуем против всех уличных демонстраций, направленных против него, доходящих часто до кровопролития[536].

Повод опасаться «людей порядка» социалистам предоставил главнокомандующий Петроградским военным округом генерал Л. Г. Корнилов. 21 апреля, в день, когда на улицах столицы произошли кровавые столкновения между сторонниками и противниками Временного правительства, Корнилов попытался вызвать две батареи Михайловского артиллерийского училища на Дворцовую площадь. О приказе стало известно Исполкому Петроградского Совета. По свидетельству меньшевика А. Г. Зурабова, Корнилову было заявлено, что вызов войск

…может вызвать гражданскую войну, на что генерал Корнилов ответил, что он не может взять своего приказания обратно. И немало трудов стоило тов. Чхеидзе, чтобы объяснить, что если их не отзовет сам генерал, то Исполнительн<ый> Комитет вынужден будет сам отменить приказание генерала[537].

Корнилов подчинился решению Исполкома Совета.

Если левые силы связывали опасность гражданской войны с «буржуазией» и ее сторонниками, то несоциалистическая печать использовала аргумент об опасности гражданской войны для критики умеренных социалистов. «Биржевые ведомости» в разгар Апрельского кризиса заявляли, что «откровенным проповедникам гражданской войны» «…помогает трусливое лукавство многих <…> Та самая демократия, которая протестует против братоубийственной войны на фронте, вела в тылу граждан на братоубийственную войну с согражданами»[538].

К давлению на умеренных социалистов с помощью образов гражданской войны прибегали и либеральные политики. Министр путей сообщения и виднейший представитель левого крыла конституционно-демократической партии Н. В. Некрасов на митинге партии народной свободы требовал от умеренных социалистов отмежеваться от радикальных групп в своих партиях:

Пусть скажут, с кем они [умеренные социалисты] пойдут, с теми ли, для кого дорого достоинство русского государства, будущее многих поколений, или с теми, кто обагрил вчера свои преступные руки братоубийственной кровью?[539]

Публицист «Речи» использовал образ кровопролития на Невском проспекте для критики умеренных социалистов и рабочих организаций:

Партийные деятели, по привычке, все валят на провокаторов. Народный голос обвиняет ленинцев. Но по совести виноваты не они. Они оказались лишь физическими исполнителями преступления. Его действительным, хотя и невольным виновником был тот, кто допустил организацию особой рабочей гвардии[540].

Иными словами, обвинение было адресовано не только большевикам, но и эсеро-меньшевистскому большинству Петроградского Совета. Однако это не соответствовало действительности: лидеры Совета стремились предотвратить организацию рабочих вооруженных отрядов, а после Апрельского кризиса открыто высказывались против создания красной гвардии[541]. Возможно, лидеры умеренных социалистов были согласны с мартовской статьей П. С. Юшкевича, где утверждалось, что красная гвардия может быть использована левыми социалистами в гражданской войне, хотя открыто эту мысль они не высказывали. Несомненно, в то же время, что и они, подобно консерваторам и либералам[542], смотрели на красную гвардию как на потенциальное орудие большевиков[543]. Более того, и некоторые рядовые граждане, наблюдавшие за ходом антиправительственной демонстрации 21 апреля, связывали вооруженные отряды рабочих с именем Ленина. Согласно показаниям студента Петроградского университета П. А. Ушакова, участвовавшего в этот день в манифестации в поддержку Временного правительства, «…все были убеждены, что это идет ленинская „красная гвардия“»[544].

Некоторые правые социалисты также полагали, что косвенную ответственность за кризис несли представители «демократии», то есть лидеры умеренных социалистов. Корреспондент «Дня» писал, что отказ демократии от власти привел к тому, что «фактически добрая половина ответственности за то, что теперь происходит, за то, что мы очутились на пороге междоусобиц, лежит уже на ней». По мнению автора статьи, «опыт компромиссного „двоевластия“ оказался печальным» и демократия должна была «решиться на попытку компромиссного единовластия»[545]. Воплощением этого компромисса должно было стать коалиционное правительство.

Корень зла в ситуации двоевластия видели и авторы «Русской воли». Корреспондент газеты писал 23 апреля: «…реявший еще вчера над столицей страшный призрак гражданской войны возник как естественное и неизбежное следствие существующего положения вещей»[546]. «Двоевластие, — заявлялось в другой статье той же газеты, — есть уже безвластие и основа для гражданской войны»[547].

22 апреля ветераны революционного движения Г. В. Плеханов, В. И. Засулич и Л. Г. Дейч выпустили совместное воззвание: «Гражданки и граждане! Отечество в опасности! Не надо гражданской войны. Она погубит нашу молодую свободу. Необходимо соглашение Советов рабочих и солдатских депутатов с Временным правительством»[548]. Лидеры группы «Единство», как и другие правые социалисты, пытались использовать страх перед гражданской войной для лоббирования соглашения между «буржуазией» и «демократией»[549].

На торжественном заседании членов Государственной думы четырех созывов 27 апреля военный и морской министр А. И. Гучков заявил:

В тех условиях двоевластия, даже многовластия, а потому и безвластия, в которые поставлена страна, она жить не может. В невероятно тяжких условиях небывалой войны и небывалой внутренней смуты бьется наша несчастная родина. Только сильная государственная власть, единая в себе и единая с народом, опирающаяся на высокий моральный авторитет и народное доверие, а потому пользующаяся свободно и смело всей санкцией и всеми атрибутами, присущими самой природе государственной власти, может создать тот могучий жизненный творческий центр, в котором заключается все спасение страны[550].

Гучков, таким образом, полагал, что «внутреннюю смуту» можно преодолеть, организовав сильную власть. Схожий аргумент использовал автор статьи, напечатанной в журнале «Свобода в борьбе»[551]. Характеризуя ситуацию в дни Апрельского кризиса, он писал: «В затяжном периоде разрухи, в началах гражданской войны — слышатся адский смех и рукоплескания черной сотни»[552]. Ответственность за расколы, чреватые гражданской войной, автор статьи возлагал и на правых, и на левых радикалов: «В призывах к грабежу, к убийству, к произвольному разделу имущества — голоса с крайнего левого и справа [так в тексте] сливаются в одну трогательную „гамму вечной памяти“ молодой России и всем надеждам на будущее»[553]. Автор утверждал, что единственный путь для страны —

путь твердой, непреклонной, революционной власти, которая подчинит себе все живые силы страны, в корне сделает невозможным произвол, с какой бы стороны он не шел и введет демократические основания государственной и социальной жизни, обеспечит стройным порядком и строгою дисциплиною, внутри страны — их безболезненное воплощение в жизнь[554].

Такой властью и должно было стать коалиционное правительство, создание которого 5 мая стало важнейшим итогом кризиса. В обращении Временного правительства говорилось: «Перед Россией встает страшный призрак междоусобной войны и анархии, несущей гибель свободе». Способ избежать этого — участие в работе правительства представителей «тех активных творческих сил страны, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством»[555]. Коалиция, в соответствии с этой точкой зрения, создавалась для предотвращения угрозы междоусобицы.

Такая интерпретация действий социалистов была закреплена в ряде резолюций. Согласно постановлению Всероссийской конференции РСДРП, проходившей в Петрограде 7–12 мая, вхождение социалистов во Временное правительство было продиктовано стремлением «создания сильной революционной власти», что позволит предотвратить «гражданскую войну»[556]. Схожую резолюцию 14 мая принял Исполком Московского Совета рабочих и солдатских депутатов[557].

В то же время создание коалиционного правительства не означало автоматического заключения гражданского мира. Один из правых социалистов, с самого начала революции доказывавших необходимость вхождения социалистов в правительство, писал в газете «День»: «Этот выход (коалиционное правительство. — Авт.) многих пугает призраком пресловутого бургфридена»[558]. Однако, продолжал он далее, «…в особенностях нынешней международной обстановки на почве великого революционного переворота вопрос об образовании коалиционного правительства стоит в значительной мере вне этого спора»[559]. Откровеннее сразу после создания коалиционного правительства, 7 мая, на Всероссийской конференции РСДРП высказался меньшевик Б. И. Горев: «Как да кто думает о бургфридене? <…> Неверно предполагать, что это (создание коалиционного правительства. — Авт.) устраняет классовую борьбу»[560]. С точки зрения выступавшего, коалиционное правительство не предполагало заключения гражданского мира, что было равносильно прекращению классовой борьбы. Классовая борьба, по мысли меньшевика, продолжалась.

«Конфликт между Правительством и Советом ликвидирован, но протекшие дни не пройдут бесследно», — писал корреспондент «Дня» в статье «Сеятели гражданской войны»[561]. Современные исследователи оценивают Апрельский кризис в качестве «провозвестника радикализации и поляризации общественной атмосферы в последующие месяцы»[562]. Это проявлялось и в том, что понятие гражданская война, которое некоторые видные политики использовали уже во время Февральского восстания, в результате многократного употребления в дни Апрельского кризиса прочно вошло в политический дискурс «свободной России».

В ходе апрельских событий разные политические акторы отличным образом описывали суть гражданской войны, ее причины, участников и виновников. При этом существовало определенное согласие относительно реальной опасности кризиса. Обвиняя друг друга в развязывании гражданской войны, представители разных сил — в диапазоне от консерваторов до большевиков — способствовали тиражированию этого понятия. Словосочетание гражданская война и его синонимы использовались в дни кризиса и для обсуждения ряда важнейших проблем политической жизни, среди которых участие неорганизованных масс в уличных акциях, вооружение граждан, опасность раскола внутри «демократии».

Впервые после Февральского восстания состоялось столь интенсивное обсуждение взаимоотношений «буржуазии» и «демократии». Если их согласованные действия, согласно политическому воображению многих современников, позволили победить монархию в «гражданской войне» в февральские дни, то конфликт «буржуазии» и «демократии» таил в себе риск начала новой гражданской войны. Ради предотвращения этого сценария было решено оформить новое соглашение, на этот раз в виде создания коалиционного правительства.