Как уже было показано в главе 1, лозунг превращения империалистической войны в гражданскую был сформулирован В. И. Лениным в первые месяцы мировой войны. На вести о Февральском восстании лидер большевиков, находившийся тогда в Цюрихе, откликнулся серией статей под общим заглавием «Письма из далека». В первом из этих писем, написанном 7 (20) марта 1917 года, Ленин констатировал, что его лозунг был реализован:

Империалистическая война с объективной неизбежностью должна была чрезвычайно ускорить и невиданно обострить классовую борьбу пролетариата против буржуазии, должна была превратиться в гражданскую войну между враждебными классами[395].

Перед отъездом в Россию в «Прощальном письме к швейцарским рабочим» он заявлял: «Теперь, после марта 1917 года, только слепой может не видеть, что этот лозунг верен. Превращение империалистской войны в войну гражданскую становится фактом. Да здравствует начинающаяся пролетарская революция в Европе!»[396] Вернувшись из эмиграции, Ленин писал: «Русская революция февраля — марта 1917 года была началом превращения империалистской войны в войну гражданскую»[397]. Лидер большевиков полагал, что его политический прогноз оправдался: гражданская война в России началась — и она будет продолжаться, распространившись на другие страны — участники империалистической войны.

Известия о революции убеждали некоторых соратников лидера большевиков в его правоте. А. М. Коллонтай, находившаяся в Христиании, писала Ленину 4 (17) марта:

Переворот, революция в России (пока еще «буржуазная») стала возможна потому, что с самого начала войны партия, официальная партия, следовала Штутгартской резолюции. Ее лозунгом была «гражданская война»; она не отступала перед пугалом — поражение! Только благодаря ее крепкой, ясной, отчетливой позиции и работе в соответствующем духе нарастало, разрасталось движение, порожденное голодом, но принявшее политический характер, вдвинутое партией в политическое русло[398].

Коллонтай, признавшая верность позиции Ленина задолго до февральских событий, по получении известий о свержении самодержавия в России имела возможность «на практике» убедиться в актуальности ленинского прогноза, по крайней мере именно так описывала она успех революции.

Хотя лозунг гражданской войны, в отличие от лозунга поражения своего правительства, в годы мировой войны был принят частью большевиков и в эмиграции, и в России, некоторые партийные активисты отказывались от его использования в агитационно-пропагандистской работе как по идейным, так и по тактическим соображениям. Порой в годы мировой войны к нему прибегали и другие левые социалисты. Разногласия между радикальными социалистами по этому вопросу не могли не усилиться после свержения монархии.

Призыв к превращению империалистической войны в войну гражданскую неоднократно встречался в «Правде» с 10 по 23 марта[399]. При этом среди большевиков не было полного единства относительно перспектив гражданской войны. На заседании Бюро ЦК 7 марта один из участников дискуссии заявил: «Война империалистическая, но наше отношение иное, чем до 23–27 [февраля]. Если мы стояли за гражданскую войну, то теперь за сохранение завоеваний революции, сохранение Республики». Член Бюро ЦК — возможно, А. Г. Шляпников — полагал, что революция изменила ситуацию, и лозунг превращения империалистической войны в войну гражданскую утратил актуальность. В то же время большинство Бюро ЦК в резолюции 9 марта подтвердило приверженность позиции, сформулированной до революции: «…основной задачей революционной социал-демократии по-прежнему является борьба за превращение настоящей антинародной империалистической войны в гражданскую войну народов против своих угнетателей — господствующих классов». В платформе Бюро ЦК 22 марта, сформулированной в преддверии мартовского совещания большевиков, отмечалось:

Необходимый трудящимся массам мир может явиться лишь результатом превращения нынешней империалистической войны, затеянной капиталистами ради дележа и эксплуатации мирового рынка, в гражданскую борьбу всех угнетенных капитализмом классов общества во всех странах[400].

Тем самым подтверждалось решение Бюро от 9 марта. Кроме того, в платформе 22 марта более ясно, в сравнении с резолюцией 9 марта, обозначалась зависимость исхода мировой войны и русской революции от революционного движения в Европе; заявлялось, что революционный пролетариат России должен призвать пролетариат всех стран и угнетенные нации к восстанию против собственных правительств как неотъемлемому шагу на пути к миру[401].

Вместо понятия гражданская война, однако, в резолюции использовалось словосочетание гражданская борьба. Это смягчение риторики было связано, вероятно, со сдвигом «вправо» редакции главного большевистского издания после 14 марта. В этот день редакция «Правды» пополнилась вернувшимися из сибирской ссылки Л. Б. Каменевым, И. В. Сталиным и М. К. Мурановым. В следующем же номере газеты была помещена статья Каменева, в которой он утверждал, что лозунгом дня является давление на Временное правительство, чтобы заставить открыть переговоры о способах прекращения мировой войны и высказывался против дезорганизации армии и за организованное окончание войны, заявив, что «свободный народ… будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечая пулей и на снаряд снарядом»[402].

В статье Каменева нашла выражение идеология революционного оборончества, которая оформилась после свержения монархии и оказала влияние не только на лидеров Петроградского Совета из числа эсеров и меньшевиков, но даже на некоторых большевиков и интернационалистов и на массы рабочих и солдат. Не отказываясь от лозунгов интернационализма, признания войны империалистической и необходимости достижения мира без аннексий и контрибуций, многие социалисты были теперь уверены, что революция изменила положение России среди воюющих стран, сделав неизбежной оборону «завоеванной свободы». Практическим условием окончания войны революционные оборонцы считали давление народов на правительства с целью побудить последние к «демократическому» миру, миру без аннексий и контрибуций. Идея эта была выражена в манифесте Петроградского Совета «К народам мира» 14 марта, а стройность и законченность идеологии революционного оборончества придал И. Г. Церетели. Ведущим стал лозунг «война за свободу», который противопоставлялся лозунгу «война до победы», не исключавшему по сути аннексии и контрибуции. 27 марта в результате нажима Совета Временное правительство также публично отказалось от захватов чужих территорий[403].

Резкий отход от радикально антиправительственной и антивоенной позиции не прошел незамеченным. Оппоненты большевиков заговорили о «перевороте в „Правде“», противопоставляя «новую» «Правду» «Каменева — Муранова» «Правде» «анонимов», «ответственных вождей большевиков» — «свирепым гимназистам» и «юным бланкистам»[404]. Вместе с тем действия Каменева вызвали конфликт в среде столичных большевиков. Тем не менее редакционная линия «Правды» с этого времени в общих чертах соответствовала курсу Петроградского Совета на условную поддержку Временного правительства, хотя противоречия в ней и сохранялись. Так, 23 марта в «Правде» появилась статья А. М. Коллонтай, содержавшая призыв к гражданской войне:

Не лозунг «классового мира» во время грабительской, захватной войны капиталистических держав, а лозунг классовой, гражданской войны, отстаивавшийся, проводившийся с такими тяжелыми жертвами в жизнь левым крылом российской социал-демократии, привел Россию к великой революции, дал русской демократии победу над «внутренним врагом»[405].

Едва ли все большевики готовы были согласиться с тезисом о неизбежности гражданской войны, но эта идея была провозглашена публично. В первые дни марта большевистские комитеты Киева и Харькова выпустили листовки с лозунгом «Да здравствует гражданская война!»[406]. Лозунг гражданской войны был поддержан харьковским «Пролетарием»[407], а агитаторы Харьковского комитета РСДРП пытались пропагандировать его на рудниках Донбасса[408]. На листовку, изданную в Харькове, обратили внимание столичные газеты. Кадетская «Речь» сочла ее контрреволюционным действием и потребовала от социал-демократов отречься от «гнусного выступления»[409]. Видимо, откликаясь на публикацию «Речи», Ф. Ф. Раскольников выступил в издании кронштадтских большевиков «Голос Правды» со статьей с намеренно вызывающим заголовком «Да здравствует гражданская война!». Он писал:

Мы категорически утверждаем, что этот лозунг «Да здравствует гражданская война!» поддерживается всей революционной социал-демократией… И вместе с харьковскими товарищами, вместе со всей партией, вместе со всем международным рабочим классом мы говорим: «Да здравствует гражданская война!»[410]

Лозунг гражданской войны звучал и в Красноярске. На заседании Красноярского Совета рабочих и солдатских депутатов 21 марта Я. М. Свердлов заявил: «…Нужно сказать, что мы не хотим захватов. Долой войну империалистическую, да здравствует гражданская война!»[411]

Один из участников прений пытался возражать оратору, призывая «к осторожному и осмотрительному решению столь серьезных вопросов: не всегда можно и должно вести гражданскую войну. Можно приветствовать германский пролетариат тогда, когда он свергнет иго самодержавия». На это большевик Б. З. Шумяцкий отвечал:

Задачи революции <…> заключаются в том, чтобы из этой империалистической войны сделать войну гражданскую, перебросить пламень в Германию и создать прочный мир именем и волей народов. Эта гражданская война должна вестись революционным русским народом на два фронта: с остатками старого строя и новой владычицей — буржуазией как [с] русской, так и [с] германской — вдохновительницей империалистических войн[412].

6 апреля киевские большевики приняли резолюцию:

Успех народного восстания в России является блестящим подтверждением правильности тактики, принятой российской соц<иал>-демократией с самого начала войны. Российский пролетариат остался глух к призывам буржуазии и ее прихвостней из лагеря социалистов поддерживать единение и гражданский мир и превратил империалистическую войну в войну гражданскую, увенчавшуюся победоносным восстанием. <…> Революционная с<оциал>-д<емократия> подходит к вопросу о войне не с точки зрения победы или поражения той или иной страны. Она стремится к торжеству третьей силы — международной рабочей революции. Превращение войны империалистической в войну гражданскую, использование военного кризиса для социальной революции — остается по-прежнему ее лозунгом[413].

С одной стороны, по мнению составителей резолюции, империалистическая война в России уже переросла в войну гражданскую (что было близко к позиции Ленина), с другой стороны, углубление классовой борьбы в мировом масштабе описывалось в качестве актуальной политической задачи.

О соотношении империалистической и гражданской войн рассуждали радикальные социалисты и в других городах: 20 марта большевики Самары признали лозунг «гражданской войны для Европы основным лозунгом момента»[414]; Ростово-Нахичеванский комитет РСДРП(б) выпустил первомайскую листовку с лозунгом: «Долой империалистическую войну! Да здравствует война гражданская!»[415] Члены Валкской группы социал-демократии Латышского края полагали, что «задачей всех социал-демократических партий является проведение самой настойчивой агитации за окончание данной, империализмом вызванной, войны, и за превращение ее во всемирную гражданскую войну — революцию»[416]. Газета московских большевиков «Социал-демократ» 23 марта вышла с двумя статьями, в которых перерастание империалистической войны в гражданскую признавалось неизбежным[417].

Таким образом, призывы к гражданской войне со стороны некоторых большевиков после Февраля не были, вопреки мнению некоторых исследователей, лишь единичными «левацкими» ошибками[418], — они базировались на уверенности в том, что Февральская революция подтвердила правоту ленинского прогноза, и неоднократно повторялись сторонниками Ленина в разных уголках страны, хотя и не так часто, как другие лозунги. Лозунг гражданской войны уступал по частоте использования лозунгу «долой войну» и призывам к братанию на фронте. Поворот, намеченный в статьях Каменева, отражал мнение части партийных работников, но он явно не был всеобщим.

Лозунг гражданской войны некоторые большевики связывали с властью Советов. В упомянутой выше листовке Харьковского комитета РСДРП 6 марта единственным средством закрепления и углубления революции (в том числе образования «нового правительства» Советами рабочих и солдатских депутатов) признавался лозунг гражданской войны[419].

В то же время взятие власти Советом для многих социал-демократов, даже не из числа большевиков, означало «диктатуру пролетариата» и гражданскую войну. Как писал анонимный автор в центральном органе меньшевиков «Рабочая газета», «если бы Совет Рабочих и Солдатских Депутатов Петрограда взял в свои руки власть, это была бы власть призрачная, власть, которая привела бы к немедленному возникновению гражданской войны»[420].

Таким образом, агитация в пользу создания Временного революционного правительства, а затем власти Советов, которая велась большевиками и другими леворадикальными группами (межрайонцы, эсеры-интернационалисты) в февральские дни в Петрограде, даже при отсутствии открытого проговаривания гражданской войны могла расцениваться как призыв к немедленным и решительным действиям[421]. Руководствуясь такими соображениями, лидеры Петроградского Совета избрали путь соглашения «буржуазии» и «пролетариата», ввиду буржуазного характера революции и сохранявшейся опасности со стороны старого режима. Многие социалисты, как оборонцы, так и интернационалисты, мыслили в таком ключе, тем самым неприятие гражданской войны какое-то время объединяло некоторых противников мировой войны и революционных оборонцев.

В этом контексте именно большевики описывались различными их оппонентами как «партия гражданской войны». Первоначально большевиков не называли «врагом» открыто; противники левых радикалов избрали способ эксплуатации «пасхальных» настроений «медового месяца революции»: распространенного стремления к единству, резкого отторжения «раскольнических» и «партийных» действий, вызывавшихся различными слухами чувств тревожности и страха[422]. Образы «темных сил», «шпионов», «провокаторов», «прохвостов реакции», «внутренних немцев» первыми попытались поставить себе на службу сторонники продолжения войны до победы. 9 и 10 марта Временным правительством и военным и морским министром А. И. Гучковым были выпущены воззвания, целью которых было объединение населения вокруг правительства и задач войны, против врага, заинтересованного в «братоубийственной розни», а также против «сеятелей раздора» и «шпионов», якобы наводнивших столицу[423].

Страх перед междоусобицей в рассматриваемый период наиболее активно эксплуатировался националистической газетой «Русская воля», после Февральского восстания стремившейся играть роль объединительной платформы для сторонников республики и продолжения войны[424]. В публикациях газеты описание опасности со стороны самодержавия и немцев — главных врагов демократической России согласно «патриотическому мифу» февральского режима — сочеталось с образами «внутренней смуты»:

…агенты самодержавия и агенты немцев, работающие здесь, тоже пользуются печатным словом и распространяют свои издания, чтобы вызвать внутреннюю смуту, поселить рознь, разъединить граждан, солдат и офицеров и тем самым нанести верный удар в тыл армии и в сердце свободной страны[425].

«Патриотический миф» предполагал, что именно во имя продолжения войны, для предотвращения сепаратного мира Россия и совершила революцию: победила «внутреннего немца», под которым понималась монархия[426]. Победив «немца внутреннего», утверждали сторонники войны до победы, Россия должна победить «немца внешнего» — Германию и ее союзников.

Разоблачение М. Е. Черномазова, бывшего сотрудника газеты большевиков «Правда», как «провокатора», то есть секретного сотрудника Департамента полиции, позволило некоторым их оппонентам включить в число «внутренних немцев» и большевиков. «Провокаторство», тягчайшая форма предательства в среде революционного подполья[427], после свержения монархии стало порочащим явлением в глазах сторонников нового строя[428]. Имя Черномазова использовалось «Русской волей» для подрыва доверия к противникам войны[429].

Эксплуатация темы «провокаторства» большевиков должна была способствовать мобилизации «патриотического мифа» и получивших распространение в годы Первой мировой войны германофобии и шпиономании[430] для дискредитации всех противников войны. Это было первое и успешное политическое наступление на социалистов: сторонникам Временного правительства удалось мобилизовать солдат и милицию на применение насилия против большевиков, чему пытался противодействовать Петроградский Совет[431].

«Большевики-германофилы»[432] описывались «Русской волей» как проводники смуты и междоусобия, выгодных внешнему врагу, при этом гражданская война для сторонников войны до победы была опасна не сама по себе, а как фактор поражения в войне мировой.

Не только сторонники войны до победы рассматривали крайних левых как «партию гражданской войны». Оборонцы, выступавшие за поддержку военных усилий России и за коалицию всех противников старого режима, за «единение всех живых сил»[433], также заговорили о гражданской войне в связи с активностью левых радикалов. Откликаясь на пропагандистскую кампанию против «Правды», Д. И. Заславский писал в газете «День» 19 марта:

А главное отталкивает читателей от «Правды» ее вульгарный пацифизм, ее стремление к «миру во что бы то ни стало», ее проповедь гражданской войны. Для этого нет аудитории ни в буржуазии, ни в широких кругах пролетариата, а главное нет аудитории в армии[434].

Заславский полагал, что страну охватил небывалый «подъем патриотизма», поэтому призывы большевиков к гражданской войне не встречали поддержки[435]. Показательно при этом, что автор связывал «мир во что бы то ни стало» и гражданскую войну, — эксплуатация приверженности левых радикалов «миру на фронте и войне в стране», сепаратному миру и гражданской войне станет нарастать по мере подготовки Июньского наступления[436].

По Заславскому, большевики — не единственная опасность. Опасен был и «…прямолинейный пацифизм, который под плащом революционной фразеологии служит платформой для части российского большевизма». Автора беспокоили не только большевики как партия, но и «большевизм» как более широкое общественное явление, под которым понимался прежде всего отказ от войны. В такой интерпретации «большевиками» оказывались и интернационалисты, включая и некоторых лидеров Петроградского Совета, в том числе и тех, кто критиковал партию большевиков.

Временное смягчение курса «Правды» не позволило большевикам избежать обвинений в подготовке гражданской войны. «Речь», откликаясь на публикацию первого ленинского «Письма из далека» в «Правде», писала: «Если бы не то противодействие, которое „Правда“ встречает, то единственным результатом такой проповеди была бы действительно гражданская война, которая грезится Ленину»[437].

В то время как Д. И. Заславский критиковал большевиков за прямые призывы к гражданской войне и заключению мира, другой сотрудник газеты «День», П. С. Юшкевич, видел опасность внутреннего конфликта в призывах создать военизированные формирования из рабочих. В статье, посвященной организации рабочей красной гвардии, он писал:

В системе воззрений «Правды» требование это (создание красной гвардии. — Авт.) занимает вполне определенное место. Орган большевиков мнит себя уже накануне социалистического переворота, он готовит массы к нему, он в связи с этим проповедует гражданскую войну[438].

Обратиться к этой теме автора побудили недавние статьи не только в «Правде», но и в «Известиях» Петроградского Совета[439]:

Гражданская война, как и всякая другая, требует войск, и прежде всего перволинейных войск. Ими и должны явиться вооруженные рабочие батальоны. Для «Правды» воспоминания июньских дней (1848 года. — Авт.), истории того, как набранные наполовину из буржуазии, наполовину из подонков общества, мобили раздавили парижский пролетариат, стоит, собственно, на втором плане. «Правда» не обороняться хочет от предательской буржуазии, а нападать на нее[440].

Стремление, по мысли автора, «форсировать события», понятное у «Правды» «с ее максималистской программой», было для Юшкевича необъяснимо в отношении «Известий», «сбивающихся в последних номерах на тон „Правды“»[441]. Анализируя утверждение «Известий», что красная гвардия должна стать оплотом демократии против реакции, Юшкевич полагал, что под «реакцией» имелись в виду «правые буржуазно-либеральные круги». Сотрудник «Дня» заключал: «Против Временного Правительства как организационного центра буржуазной контрреволюции и направлено, очевидно, требование красной гвардии…»[442]

Как можно заметить, логика рассуждений о гражданской войне изменилась. Предыдущие публикации о розни, внутренней смуте, междоусобии, гражданской войне были явно или неявно направлены против левых радикалов: в них фиксировалась опасность внутреннего гражданского конфликта перед лицом внешнего врага, постулировалась заинтересованность в этом Германии и старого режима, утверждался консенсус вокруг целей войны и единение против сторонников радикального конфликта. В статье же Юшкевича на первый план помещались большевики как сознательные сторонники углубления конфликта. Апеллируя к памяти о ключевом для социалистов событии Февральской революции во Франции — подавленном восстании пролетариата 22–26 июня 1848 года[443], большевики, по мысли Юшкевича, подрывали единство «всех живых сил», достигнутое в дни Февральского восстания и приведшее к победе революции, и тем самым выступали сторонниками гражданской войны. В его статье проговаривалась угроза, которая, по мысли многих социалистов, могла стать причиной гражданской войны, — конфликт «буржуазии» и «демократии».

Полномасштабное использование против Ленина и его сторонников образа «партии гражданской войны» началось с момента возвращения лидера большевиков в Россию и оглашения «Апрельских тезисов». Доклад Ленина на объединенном собрании меньшевиков и большевиков 4 апреля, предполагавший отказ от поддержки Временного правительства, переход власти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, всеобщее вооружение народа, был тогда же расценен социал-демократом И. П. Гольденбергом как стремление «водрузить над Россией знамя гражданской войны»[444].

Многочисленные публикации прессы создавали впечатление, что против Ленина объединились все газеты: от консервативных «Нового времени» и «Русской воли» до меньшевистской «Рабочей газеты» и эсеровского «Дела народа». В борьбе с Лениным и его идеями в ход были пущены образы германского шпионажа, подрывной работы на благо германского империализма, предательства интересов родины, стремления к сепаратному миру[445].

Большую роль в пропагандистском наступлении на левых социалистов их противники отводили теме гражданской войны. По словам редактора «Русской воли» Н. А. Гредескула, Ленин «не только за немедленное прекращение войны с Германией, но и за немедленное открытие гражданской войны внутри самой России»[446]. В качестве социал-демократического антипода Ленина консервативная и либеральная части политического спектра представляли Г. В. Плеханова, который занимал оборонческие позиции еще до Февраля, за что его тогда критиковали и некоторые будущие революционные оборонцы. Расхожим становится его высказывание о «призывах Ленина» как «безумной и крайне вредной попытке посеять анархическую смуту в русской земле»[447].

Вплоть до Апрельского кризиса Ленин и «ленинцы» были главным, а в большинстве случаев и единственным олицетворением гражданской войны, которая вела к контрреволюции, гибели свободы и реставрации монархии. Не все большевики, однако, приняли тезисы Ленина. Исход внутрипартийных дискуссий не был ясен до конца апреля, поэтому использование образа «ленинцев» оборонцами разного толка порой отражало надежду на раскол у большевиков: предполагалась, что умеренное крыло партии возьмет верх над сторонниками Ленина.

Наиболее активно пропагандистскую кампанию против Ленина и «Правды» вела «Русская воля», за 5–18 апреля прибегавшая к образу гражданской войны не менее чем в одинадцати публикациях, что встречало зеркальный ответ в контрпропагандистской деятельности большевиков: именно на материалы этой газеты большевики чаще всего реагировали тогда в «Правде». «Русская воля» создавала картину тотального отторжения «проповеди» Ленина, сравнивала его с самодержавием Николая II и черносотенцами, рисовала перспективы погромов и аграрных бунтов.

Вместе с тем спектр интерпретаций гражданской войны расширился. Тема заинтересованности Германии в конфликте внутри России сохранялась в пропаганде сторонников войны, ярким примером в этом отношении выступало консервативное «Новое время»[448]. «Русская воля» же предложила ряд новых мотивов. Газета апеллировала к опасности раскола в среде социалистов, продолжая тем самым эксплуатировать идею единства:

В вопросе объединения социал-демократических фракций, даже социалистических партий заинтересованы все, кто так или иначе участвует в политической жизни страны. Участвовать же в ней должны все граждане России.

Раскол и социальная революция, во имя которой Ленин стремится развязать гражданскую войну, чреваты потерей политической свободы:

Провозглашенный Лениным призыв к гражданской войне во имя социальной революции — это уже не вопрос фракционной тактики, а вопрос жизни и смерти нашей политической свободы. Это тот нож в спину русской революции, который, по выражению «Рабочей Газеты», занесен слева[449].

Другим пропагандистским приемом газеты стала концентрация на связи гражданской войны и насилия. «В переводе на обывательский язык, — писал анонимный автор редакционной статьи о призывах Ленина, — это означает: да здравствует погром, да здравствует разбой, да здравствует всякий насильственный захват»[450]. Лидер большевиков, по мысли публициста «Русской воли», уподоблялся самодержавному правительству, которое утопило Манифест 17 октября 1905 года «в крови, при помощи гражданской войны, при помощи погромов и аграрных бунтов»[451]. Предложив новые приемы репрезентации гражданской войны и левых радикалов как ее протагонистов, «Русская воля» сместила фокус своей пропаганды, сосредоточившись на таких последствиях гражданской войны, как контрреволюция, реставрация монархии и гибель свободы.

Темы контрреволюции и гражданской войны связывали в своих публикациях и социалисты-оборонцы. Газета «День» утверждала: «„Правда“ несомненно является первым партийным органом контрреволюции»[452]. С этим утверждением была солидарна и группа сторонников Г. В. Плеханова «Единство», издававшая одноименную газету. В газете сочувственно цитировали «День»:

Гражданская война рвет революцию изнутри. Поставленная лицом к лицу пред социальной борьбой, буржуазия перестает быть революционным зодчим. В союзе с реакцией она окружает враждой и ненавистью рабочий класс и беспощадно крошит его силы, которые он накопил за время революции. Вот почему «декреты» Ленина не только теоретически беспомощны, но, извращая бессознательно перспективы русской революции, ведут рабочий класс к катастрофе[453].

Упоминание в оригинальной публикации «Дня» Парижской коммуны[454] делало мысль автора предельно ясной для читателя, знакомого с основами марксизма: радикализм пролетариата может толкнуть буржуазию в лагерь контрреволюции, а возможно, даже побудить к союзу с внешним врагом, как было в случае с подавлением Парижской коммуны. Ленин разрушал «единение всех живых сил», то есть союз «буржуазии» и «демократии», между которыми возможна гражданская война, а вслед за ней и реставрация монархии.

Кампанию «большой» прессы поддержала и массовая печать. «Газета-копейка», популярная среди городских низов, в передовице 14 апреля заявляла, что «ленинцы» «стараются внести разлад в великую семью русских людей, объединенных порывом выковывать себе свободу, они пытаются поднять один класс против другого, вызвать кровавые призраки междоусобицы и гражданской войны»[455].

Убеждены в связи программы Ленина и гражданской войны были и меньшевики, хотя они не считали нужным чрезмерно эксплуатировать эту тему. В «Рабочей газете» до Апрельского кризиса деятельность Ленина связывалась с гражданской войной лишь дважды: в пересказе речи М. И. Либера на съезде Бунда[456] и в резолюции рабочих мануфактуры Леонтьевых (см. ниже). Тема явно не была центральной для меньшевистской пропаганды. Согласно изложению газеты, Либер

…указал, что пока только закончился первый этап революции. Нельзя еще быть спокойным за русскую революцию. Мы не можем теперь говорить о диктатуре пролетариата, ибо капитализм не достиг еще необходимой для этого ступени развития, и должны опасаться, чтобы не наступил момент гражданской войны. Распад власти представляет опасность[457].

Показательно, однако, что слова Гольденберга о гражданской войне в отчет о собрании 4 апреля не попали. Нет развития этой темы и в других статьях о Ленине и большевиках[458]. В устной же агитации сторонники умеренной линии также прибегали к аргументу гражданской войны. Либер на заседании солдатской секции Петроградского Совета 17 апреля убеждал собрание, что «Ленин или говорит труизмы, или выступает с лозунгами, которые могут повести к гражданской войне», — оратор имел в виду, что чрезмерно радикальная программа Ленина побудила бы буржуазию перейти на сторону реакции, вследствие чего возросла бы опасность реставрации старого режима. Либер, подобно публицисту «Дня», апеллировал к «урокам истории», однако приводил в пример не Парижскую коммуну, а восстание в Москве в декабре 1905 года[459]. Вместе с тем авторы «Рабочей газеты» проводили различие между большевиками и «ленинцами», адресуя обвинения в разжигании гражданской войны лишь последним. Можно предположить, что часть меньшевиков сохраняла надежду на совместную работу с умеренными большевиками.

Следует иметь в виду и пестроту взглядов столичных меньшевиков. В Комитете петроградской организации господствующее положение занимали интернационалисты, по многим вопросам близкие к большевикам[460]. Этим можно объяснить публикацию в «Рабочей газете» 8 апреля резолюции рабочих Патронного завода и солдат, содержавшую призыв к классовой войне: «С международным пролетариатом во главе обратить эту бойню в войну народов против правящих классов»[461]. Понятие классовая война стояло семантически близко к понятию гражданская война, однако, видимо, не вызывало столь острой реакции.

В отличие от меньшевиков эсеры, если судить по их ведущему печатному органу «Дело народа», отказались от использования темы гражданской войны в своей критике Ленина и большевиков. Более того, они осуждали тех, кто чрезмерно эксплуатировал ее. Лидер эсеров В. М. Чернов утверждал, что антиленинская агитация, вследствие которой «…в напуганном, горячечном воображении обывателя уже встает грозный фантом новой гражданской войны», играла на руку Ленину. Чернов писал:

Я думаю, что в интересах Ленина, сделаться именно «жупелом» для буржуазии, доминировать над ее воображением, как живое воплощение призрака социальной войны, с головою Медузы, с развевающимися по ветру огненными волосами и с факелом поджогов в руке. Его может только радовать ненависть буржуазии[462].

Аргумент Чернова заслуживает внимания. Как показывают современные исследования, именно тиражирование негативных образов Ленина способствовало тому, что он оказался в центре общественного интереса, приобрел известность, превратился в политика всероссийского масштаба[463].

Предупреждал Чернов против участия в антиленинской кампании и социалистов, которых лидер большевиков в противном случае мог бы «смело свалить в одну кучу с героями буржуазной травли вождя социал-демократов»[464]. Позиция лидера эсеров составляла основу редакционной политики центрального органа партии эсеров вплоть до июня. Для неонародников место первостепенного врага и силы, способствующей гражданской войне, занимали кадеты[465].

Как и в марте, объединенными усилиями консерваторов и правых, либералов и части умеренных социалистов левые радикалы к моменту Апрельского кризиса были маргинализированы, а над большевиками вновь нависла угроза насилия со стороны солдат[466]. Положение в апреле было даже более угрожающим: против агитации «так называемых ленинцев», «не менее вредной, чем всякая контрреволюционная пропаганда справа», 15 апреля высказалась солдатская секция Петроградского Совета[467], а ряд сторонников Совета и умеренных социалистов, в том числе из солдатской среды, настойчиво выступал с протестами против агитации Ленина и «ленинцев»[468], призывая порой к насилию[469].

Петроградский Совет, однако, этих призывов не поддержал. Даже в упомянутой резолюции солдатской секции, осуждавшей «ленинцев», указывалось, что невозможно «принимать репрессивные меры против пропаганды, пока она остается лишь пропагандой». Исполнительная комиссия солдатской секции признавала «крайне необходимым принять все меры к тому, чтобы противопоставить этой пропаганде нашу пропаганду и агитацию»[470]. Апелляция к авторитету Совета сыграла заметную роль в ограждении большевиков от насильственных действий. Против насилия в адрес Ленина высказывался и набиравший популярность министр юстиции А. Ф. Керенский[471], к авторитету которого большевики также прибегали в целях самозащиты[472].

Существовали и иные препятствия для изоляции «партии гражданской войны». С конца марта 1917 года либеральная и консервативная пресса начала пропагандистскую кампанию против промышленных рабочих, прежде всего против рабочих Петрограда. Последних обвиняли в классовом эгоизме, в забвении интересов соотечественников, находившихся на фронте. Подобная пропаганда имела и скрытую цель: углубление противоречий между рабочими и солдатами подрывало базу политической поддержки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором тогда преобладали меньшевики и эсеры. Умеренные социалисты не могли не реагировать, они поддержали бойкот «буржуазной прессы», начатый уже и без того возмущенными рабочими. Теперь уже либеральную и консервативную печать, стремившуюся вбить клин между солдатами и рабочими, обвиняли в провоцировании гражданской войны[473]. Корреспондент газеты меньшевиков Москвы писал:

…тактика буржуазии — разъединить и натравить друг на друга рабочих и солдат под предлогом войны, родины и проч., отлично усвоена провокаторами с прямой целью создать братоубийственную резню. Мотивировка, способ и приемы кадетов и прочих агентов буржуазии совершенно однородны с усвоенными приемами провокаторов. Сознательные солдаты и рабочие ныне еще легче могут уяснить себе, чего добивается эта достойная невольная компания[474].

В этих условиях немалая часть столичных рабочих и солдат петроградского гарнизона приобретала иммунитет к антибольшевистской пропаганде — они все менее верили тем изданиям, которые их критиковали[475].

Таким образом, вокруг левых радикалов, в первую очередь большевиков, в марте — апреле начал складываться образ «партии гражданской войны», использование которого в пропагандистских кампаниях проходило по нарастающей, особенно с момента возвращения В. И. Ленина в Россию. Ленин и некоторые большевики, в свою очередь, описывали события Февраля как реализацию прогноза о перерастании империалистической войны в войну гражданскую.

Можно говорить и о постепенной интериоризации языка гражданской войны: об ощущении вероятности или даже неотвратимости столкновений внутри государства, о неизбежности террора, «смуты» рассуждали некоторые авторы дневников, писем. В дни Апрельского кризиса дискурс гражданской войны получил новый импульс для своего распространения.