«А что же будет с ним?» – спросил себя Дрозд, наблюдая, как мальчик тянет руки к отцу, а отец подхватывает его, гладит по встрёпанным волосам и шепчет ободряющие слова.

Захотелось, чтобы сознание отключилось. «Постой, – попытался успокоить Дрозда внутренний голос. – Не пори горячку. Ведь ты же к словам прицепился и зря паникуешь, ведь «забыть всё как сон» – это всего лишь фигура речи! Отец вот всё помнит: про твои проблемы с одноклассниками, про свои скитания… Значит, и ты будешь помнить!»

Дрозд мотнул головой: «Я не могу быть в этом уверен».

Ладно, пускай он сохранит память – поначалу. Пускай Ваня не растворится в пустоте сразу, а вернётся домой. Но Дрозд здесь заново пойдёт в школу, заново примется строить отношения с людьми, проживёт ещё много лет – и родятся новые воспоминания. Что тогда станет со старыми? Что произойдёт там, в сумрачном коридоре с зелёными стёклами и маленьким фонтаном, где бегают и смеются тени первоклассников со смазанными лицами?

Может, обойдётся, конечно. Ваня доживёт до двадцати, а потом встретит самого себя, найдёт дорогу сюда и превратится в пятилетнего мальчика. И всё повторится…

Но что, если нет? Что, если Память обрушится? Дом, двор, здание школы, улицы, по которым гулял в детстве, – всё провалится в чёрную дыру, и Ваня погибнет. И его родители, и все, кто хоть раз появлялся в его жизни. Всё будет уничтожено, чтобы расчистить место для другой, светлой судьбы, как в Приграничье сносят отслужившие своё развалюхи, чтобы пришли молодые Возводелы и построили новое.

Или замещение будет происходить постепенно – а мальчик станет наблюдать за тем, как неотвратимо стирается часть его существа, как в душе поселяется кто-то второй, кому повезло больше, словно тебя пожирают заживо, кусочек за кусочком. Как долго он выдержит, прежде чем превратится в ничто? Успеет ли сойти с ума или вытерпит пытку до последней капли?

А может, он навсегда останется раздвоенным? А может, наложение и борьба двух разных Памятей вообще изувечит весь слой, породит мутантов, психические болезни, пространственные и временные аномалии? Криптопос непредсказуем. У него богатое воображение и страсть к экспериментам, а Память ещё так плохо исследована людьми…

Отец обнимал Ваню и выглядел растерянным. Ваня был для него чужим – просто напуганным ребёнком, которого нельзя не приласкать. Но смотрел отец на сына. И знал, что решит сын – не мог не знать заранее.

Потому что всё будет так, как должно быть.

Ваня – вот кто на самом деле чудо. Он не просто воспоминание, он сам по себе. Семилетний Дрозд не носил на поясе нелепой оборванной верёвки, не бегал по пустыне с каким-то ворчливым уродом, не поднимал с земли раздавленное отчаянием существо с перьями на лбу и не делился с ним своим желанием жить.

Дрозд почти незаметно мотнул головой, и отец поставил ребёнка на пол.

– Нам пора, Ваня, – без выражения произнёс Дрозд.

Мальчик обернулся, удивлённый.

– Уже? Куда?

Никто не возвращается из Сердца. Но действительно ли это Сердце? И потом, их путь сюда длился отнюдь не несколько вечностей, и им не приходилось терять рассудок, оставляя настоящие тела в больничных палатах, подключенными к приборам и мониторам. И если это место – рай для усталых, заблудших душ, уже не способных жить нигде больше, то Дрозд и Ваня в нём – всего лишь гости. Ещё не камни мостовой.

Должно получиться. Он успел отогреться здесь, сил должно хватить…

– Домой. Верну тебя родителям.

Ваня вопросительно поглядел на отца, и тот, вымученно улыбнувшись, потрепал его по макушке.

– Иди… – ему хотелось отвернуться, это было заметно, но он держался, он продолжал делать вид, что его совсем не ранило, и Дрозд был благодарен ему, потому что иначе не смог бы его бросить. – Идите. Так будет правильно.

– Мы ещё встретимся.

Дрозд сказал это, хотя уже не чувствовал прежней уверенности в том, что сумеет вновь отыскать дорогу сюда, когда пожелает. И пожелает ли? Возможно, ему понадобится много лет, сотни переходов из слоя в слой и сотни тел. Возможно, потребуется что-то особенное. Возможно даже, что этим особенным будет смерть.

А возможно, случится чудо, и они встретятся, но не здесь.

Отец взял с подоконника керамическую птицу и попытался вручить её Дрозду на память.

– Оставь. Пусть ждёт меня. – Улыбка вышла не очень похожей на улыбку, но Дрозд честно старался. – И ты жди. Всё будет хорошо.

Он торопливо обнял отца и, прежде чем тот успел вскинуть руки для ответного объятия, отступил, крепко стиснул Ванину ладонь и повёл мальчика к выходу.

А на пороге не выдержал – обернулся.

– Ты знаешь… я не думал, что отказаться от счастья и покоя будет так легко. И теперь мне даже как-то странно.

Отец почему-то кивнул. И долго махал им на прощание, пока мир вокруг закипал белой пеной, в которой растворялись стены с бежевыми обоями, дверные косяки, вешалка, люстра… Ещё играл какой-то вальс – незнакомый, весёлый – но ритм его разваливался, разглаживался, как древние-древние горы, и наконец хор скрипок превратился в завывания пурги, потолок исчез, небо потемнело, одежду облепил снег, и Дрозд крикнул Ване:

– Держись ближе!

Теперь предстояло собрать все осколки самого себя, оставленные в предыдущих слоях. Через чёрно-белый мир и полупернатое существо, мёрзнущее в ночи, через пустыню и уродливого коротышку, который сидел на земле и раскачивался в такт немузыкальному мычанию… Потом их развеет ветер: одного – снежной мошкарой, другого – золотыми песчинками.

Двух людей выдернуло в Память как крючок с бьющейся на нём рыбой. Реальность заискрилась со всех сторон, раздробленная на брызги, и за стеной этих брызг, которая не спешила опадать, размахивали руками взволнованные тени.

Кто там? Учителя? Директор школы? Родители?

Стена закрутилась водоворотом, Дрозд присел на корточки перед Ваней и взял его за плечи.

– Прости меня…

Времени оставалось мало. Сказать предстояло много. И нельзя было врать, как бы ни тяготила правда.

– Тебе придётся трудно. На самом деле тебе ещё долго и часто будет казаться, что ты безнадёжен, что у тебя никогда не получится найти себе применение… Но ты держись. Я постараюсь почаще вспоминать хорошее. – Дрозд почувствовал, как предательски защипало в носу, чего не приключалось с ним уже лет двенадцать. – Чтобы тебе здесь стало легче.

– А как же ты? С тобой всё будет в порядке?

– Ты, главное, не переставай мечтать. О разном, для себя и для всех. Пока не перестанешь – я не сдамся.

– Но тебе грустно…

Дрозд улыбнулся. На этот раз получилось.

– Значит, так и должно быть. Честно говоря, никто ведь даже не понимает толком, что такое счастье, так что…

«Может, я не от него отказался сегодня? И не его вообще искал… Может, то, что я на самом деле хотел бы оставить после себя, приобретается именно ценой бесконечных метаний по тупикам? Или это не цена, а необходимость? То, без чего не пройти весь путь к неизвестной цели. И разрушаюсь я оттого, что ненавижу это и пытаюсь оторвать от себя…»

Ваня с очень серьёзным лицом поднял руку и погладил Дрозда по щеке.

– Навещай меня, – тихо попросил он. – Если не забудешь, навещай меня, пожалуйста.

– Я не забуду.

«Если пройти весь путь, увижу ли я в конце, что именно так всё и должно было случиться?»

Стена упала. В тот же момент Дрозда швырнуло в сторону, он невольно зажмурился – и понял, что сидит на стуле и в ребро ему утыкается жёсткий угол письменного стола, а потом услышал, как рядом распахнулась дверь, как Ваня вбежал в переполненную комнату и отчаянно выпалил:

– Я здесь! Отпустите его, он не виноват!

И тут же поднялся шум. Открыв глаза, Дрозд увидел Антонину Викторовну, и директрису, и школьного охранника, и молодых маму с папой – все они, по-видимому, уже долгое время терзавшие его, мигом потеряли к нему интерес и обрушились на мальчика:

– Ваня!

– Где ты пропадал?

– Что случилось, Ванечка, ты цел?

Из коридора в кабинет осторожно заглядывала Вася: она, конечно же, изводилась, ждала за дверью и теперь ломала голову, каким образом друг умудрился незаметно проскользнуть мимо. Мальчик обернулся на её прикосновение – и вспомнил:

– Вася! – и отыскал глазами Дрозда, одновременно с тем, как на фоне окна раскрылся узкий, никому, кроме них двоих, не видимый проход. – Твоя Вася! – уточнил Ваня, решив, что сейчас они запутаются. Подпрыгнул, махнул рукой. – Найди её, вдруг она заблудилась? До свидания!

Взрослые обступили его, допытываясь, что за фокусы он устраивает сегодня, и только старый охранник, с подозрением косясь на Дрозда, качнулся к нему, сделал полшага – но они уже таяли, уже не могли дотронуться до того, кто не принадлежал их миру; из тёмного проёма повеяло осенней сыростью, под башмаками захлюпало…

– До свидания.

Дрозд решительно развернулся и пошёл прочь, моргая и морща переносицу.

Приграничье плавало в сумерках, как в глубоком заливе, где невысокие дома, слившиеся в неуклюжие серые массивы, напоминали останки затонувших кораблей и мутную синеву над ними вспарывали обломанные мачты подъёмных кранов, а деревья вдоль дороги, призрачные, как на картинах импрессионистов, мягко дышали и колыхались, словно коралловые колонии. Зажигались один за другим фонари, и сквозь голые ветви казалось, что это стаи светящихся рыб. Или гирлянды, развешанные по случаю большого подводного праздника.

Найти Васю. Пока не поздно.

Но возле заброшенной трамвайной остановки Дрозда окликнули по имени, и, обернувшись, он увидел рыжего парня, того самого, что встретился ему на днях в торговом центре. Насквозь, как снаряд, протаранило узнавание: детство, квартира в Приграничье, та, в которой жили и встретили свой конец глиняные печник с синим дроздом и которую пришлось продать; почтенная седовласая дама – соседка по площадке – и её суматошный внук… кажется, его звали Денисом… Да, точно, Денис. Весёлый и несчастный, как одноимённый античный бог. Его родители жили на Поверхности, ничего не знали о Криптопосе и считали мальчишку злостным выдумщиком, а его бабушку – выжившей из ума старухой. Вот только всем бы сохранять такую ясную голову, выживая из ума.

Дрозд смутился. Это ж надо было забыть… Впрочем, старый знакомый ничуть не обиделся и лишь отмахнулся в ответ на его невразумительные попытки объяснить давешнюю неприветливость.

– Слушай, тут такое дело… – замялся Денис, почёсывая затылок. – Я бабуле обещал веранду к дачному домику пристроить. Ну, то есть летом, само собой. Только я ж не Возводел ни разу – точно накосячу. Говорят, к этому надо готовиться заранее, по-особенному, ритуалы там всякие, если в первый раз… Поможешь? Ты-то в этом шаришь, я в курсе.

По его невиннейшим глазам сразу было понятно: помогать придётся не только советами насчёт подготовки, но и непосредственно, руками, исполняя роль опытного Мастера, который в случае чего подстрахует новичка. Хотя какой там опыт!

«Я не смогу, – привычно запаниковал мозг. – Он просто не знает… он сам потом пожалеет…»

– Если облажаюсь, бабуля ж меня съест! Ага, скажет, вот какая у нас пошла молодёжь испорченная! Три дощечки прибить не могут! Чёрт меня дёрнул ей пообещать… Выручишь, Вань, а?

«Это будет летом. До лета ещё много времени…»

И Дрозд с ужасом обнаружил две вещи: во-первых, что кивает, а во-вторых, что могучий и благодарный Денис уже трясёт его руку, собираясь, похоже, её оторвать. Непонятно зачем – наверное, чтобы создать перед самим собой какую-то видимость контроля – Дрозд вылепил на лице более-менее уверенное выражение и сказал, чуть запинаясь:

– Да. Конечно, это не вопрос… Только сейчас мне надо…

– А, понял! Да мне не срочно. Дай знать, когда найдёшь время, ага?

Вид у парня по-прежнему был лихорадочный и торопливый, и, уже продолжая путь вдоль утопленных в земле трамвайных рельсов, Дрозд подумал: надо сделать себе где-нибудь пометку и не забыть спросить у профессионала – то есть у тёти Нины, – что посоветовать этому бедолаге, чтобы он перестал для начала пожирать свою собственную энергию.

Потом мысли вернулись к Васе. И к старику, которого она взяла на своё попечение.

Да, пожалуй, именно таким Дрозд и представлял своё будущее последние три года. Сойти с ума и до конца жизни быть запертым в больничной палате, повторив участь отца, – эта перспектива пугала его, изредка вспарывая воображение, как ледяной нож, но по-настоящему он почему-то в неё не верил, словно не допускал, чтобы кто-то – пусть даже не по доброй воле, а в силу обязанностей – посчитал нужным заботиться о столь жалком придурке, как он, и вытирать этому придурку слюни.

Нет, Дрозд всегда видел другое…

Одинокий старый хрыч, тощий, неопрятный, с мутными глазами, на пороге полуразвалившейся конуры – назвать это хижиной или лачугой было бы бессовестной лестью, произнести которую не повернулся бы язык самого злостного подхалима. Не человек – тень человека. У разбитого корыта. Хотя нет, у корыта сидела старуха из сказки, и у неё-то как раз, помимо этой рухляди, имелось ещё много всего. Например, старик. Хороший старик, не то что Дрозд…

И осколки во дворе. На гипсовые статуэтки и художественную керамику уже не хватает ни вдохновения, ни зрения, ни ловкости пальцев, но простые глиняные горшки… Неужели он настолько упрям и толстокож, что не бросит попыток до конца своих дней, невзирая на страх перед разочарованиями?

А вокруг… Дрозд никогда не представлял, что должно быть вокруг: по-хорошему, сюда бы улицу, берёзу, забор, дома соседей, прозрачные силуэты многоэтажек вдали – но ничего этого не было. Только висело над головой небо, стояла метрах в пятнадцати от конуры старика инвалидная коляска, и в коляске, спиной к Дрозду, сидела девушка.

Он медленно подошёл, присел сбоку и сложил руки на ободе колеса.

Вася не пошевелилась.

– Неужели… – прошептала она, как будто почувствовала его приближение заранее и уже давно готовилась это сказать, – неужели ты ничего другого у себя в будущем не видишь?

Дрозд прислонился виском к подлокотнику кресла и промолчал.

– А как же Ванечка? Ты отвёл его домой? По-твоему, он такого заслуживает?

Щёки вспыхнули. Захотелось возразить, что конечно нет, такого не заслуживает никто, что теперь он прозрел, понял, каким был болваном, и готов исправиться. Но прозвучало бы… ладно б глупо – неестественно, как в плохой сказке, где герой преодолевает испытания, а потом всё меняется будто по волшебству, одним взмахом рукава.

– Прости.

Отчего-то казалось правильным, что извиняться нужно и перед Васей тоже. Это было не её Воображение и не её жизнь, но по тому, как пытливо она вглядывалась в задремавшего на пороге конуры старика, складывалось впечатление, что и для неё здесь и сейчас решается нечто важное.

– Покажи, – глухо сказала она, и узкие ладони, лежащие поверх пледа, сжались в кулаки. – Покажи мне, что у тебя ещё есть надежда. Хоть что-нибудь! Луч солнца. Или цветок на обочине. Или пусть кто-то весёлый пробежит мимо или проедет на велосипеде, а он посмотрит вслед и улыбнётся… Так не должно быть, Ваня. Я сижу здесь уже не знаю сколько, но не видела ни одной живой души! Если ты сам в себя не веришь… Если ты…

Но тут она замолчала, удивлённо моргая и комкая плед. Произошло странное. Старик остался на прежнем месте, никто не промчался мимо, не заставил его встрепенуться, и развалюха не преобразилась в уютный домик, зато на пороге её, где только что витала пустота, сидел ещё один человек. Старая женщина в клетчатой юбке и пуховой шали, с плетёной корзиной на коленях. Дрозд не разглядел всего издалека: его косматое и длинноногое воображаемое будущее заслоняло собой новую героиню немой сцены, – но он был почти уверен, что уже сталкивался с этой женщиной и знает, что за цветы – белые и синие – лежат у неё в корзинке.

– Кто это? – спросила Вася с недоверием в голосе. – Как она появилась? Откуда пришла, с той стороны дома?

Он никогда не видел, чтобы Вася плакала. То есть всякое, конечно, случалось, но эта гордая девчонка всегда убегала от всех подальше, стоило первым слезам навернуться на её глаза; Дрозду же оставалось только смущаться и досадовать, что друг из него получается какой-то бесполезный. И вот наконец-то представилась возможность проявить себя, но он вдруг оцепенел. Застыл, как статуя, смотрел и не мог пошевелить даже пальцем.

– Замечательно! – холодно произнесла Вася, игнорируя всё, что творилось у неё на лице. – Два старых идиота встретились на закате жизни, чтобы повздыхать об упущенном счастье. Очень утешает.

Дрозда кольнула иголочка тревоги.

– С чего ты так решила?

– С того, что она сидит как чужая. Не очень похоже, что они вместе состарились. Почему она даже не обнимет его, не возьмёт за руку?

Дрозд выпрямился и сказал напрямик, как думал:

– У меня на такое пока не хватает смелости. Это же не от меня одного зависит.

Вася растерялась. Честное слово, растерялась, и минут десять они провели в полной тишине. Пространство вокруг старика расчистилось от осколков, из щелей между ступенями ветхого крыльца осторожно, словно на разведку, полезли жёлтые одуванчики; сорванная с петель дверь бесшумно встала точно в проём.

И солнце выглянуло – и под его обволакивающим сиянием Дрозд почувствовал, как чудовищно устал. Не вспомнив, когда спал в последний раз, он вновь прислонился головой к подлокотнику и прикрыл глаза. Стало легко и спокойно. Золотая пыльца искрилась между сомкнутыми веками, и чьи-то бережные пальцы, перебрав его волосы, скользнули по скуле.

– Ваня… Мне пора домой. А потом на учёбу ехать. Ты не мог бы меня перенести?

Его вытряхнуло из полусна как пыль из потёртого коврика.

Он машинально дотронулся до того места, где только что ощущал прикосновение, и неловко улыбнулся:

– Я всё провалил, да?

И в следующую секунду чуть не грохнулся на землю, потому что Вася резко отъехала в сторону, развернула к нему своё кресло и, вскинув подбородок, возмутилась:

– Дурак, ты на экзамене, что ли? – Это была прежняя Вася, сердитая и милосердная. – Это я провалю сессию, если не вернусь вовремя! Не смогу провести с родными новогодние праздники – ты будешь виноват, учти.

Дрозд подскочил и поспешно взялся за ручки коляски. Потом обернулся через плечо на двух стариков, которые всё так же сидели на крыльце, как вдруг вспомнил: ведь всё началось с того, что он хотел сказать спасибо. За цветы. За науку. За то, что она разглядела в нём что-то более значимое, чем глупые пятьдесят рублей.

Но подойти к крыльцу сейчас он не мог.

– Для начала неплохо. – Вася тоже обернулась. – Но до идеала далеко, предстоит много работы…

Тут она посмотрела на Дрозда снизу вверх и то ли разрешила, то ли попросила:

– Пусть она обнимет его. А потом отправимся.