Дрозд стиснул его так крепко, что сам испугался: сейчас сломает. Потом закрыл глаза, глубоко вдохнул и, одной рукой ухватив мальчика под коленками, рывком поднялся на ноги. Снега успело намести столько, что Ваня всё равно не смог бы идти сам: ему пришлось бы пробираться по пояс в сугробах. Он вздрогнул и сжался в комок – но тут же расслабился, признательно потёрся виском о плечо Дрозда и притих, позволяя слушать своё сердцебиение, питаться теплом и заражаться детской мечтой:

«Я хочу, чтобы ты был счастлив».

Неугомонный ветер дул в лицо, метель сотней маленьких белых мошек кусала лоб и щёки. Мир был пустым и симметричным, как вырезанный из бумаги круг, и идти было некуда, и идти можно было куда угодно, на все четыре стороны и триста шестьдесят градусов. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Снова и снова отсекая голову гидре отчаяния – и прекрати уже умничать, что ты там бурчишь, забудь, что на месте одной головы вырастут две. Это тяжело, даже больно. Где-то под снегом прячутся ножи, и каждый раз, когда наступаешь на них, хочется закричать: «Да зачем это всё?! Сколько ещё терпеть? До тридцати? До сорока? Ради чего, ради счастья? Понятия не имею, что это». Но вспоминается тихий кирпичный дом за зелёным забором, и стук дождевых капель, и скрип форточки, и керамический чайник на кружевной скатерти, и запах чабреца, корицы, старых книг, и Ваня, сидящий на корточках возле инвалидной коляски. «Ты как Русалочка…»

Есть истории, которые невозможно написать чернилами – только собственной кровью.

А ещё Дрозд почему-то вспомнил, что всегда считал принца неблагодарным слепым идиотом.

Он покосился на Ваню и сказал:

– Знаешь… Ты не отталкивай так Васю и не обижай её. Что с того, что вас дразнят мальчишки? Они хоть как будут вас дразнить, но она тут не виновата. Она… очень верный друг. И вообще замечательная.

Ваня кивнул:

– Я понял. Это ведь она была там, в Приграничье, да? Если б не она, мы бы с тобой не встретились.

– Да, верно.

– Она сможет когда-нибудь ходить? То есть не дома, а здесь, в Криптопосе?

– Если повезёт. Если ей помогут.

– Ты помоги. Научи её.

Дрозд промолчал. В груди разливалось мягкое тепло, и он ещё крепче прижал мальчика к себе, словно боялся поверить, что это уже не Ваня греет его, а настоящее, внутреннее сердце затрепетало у себя в клетке.

Но поверить в это пришлось. Чем твёрже становились шаги Дрозда и ярче разгоралась в нём решимость идти сквозь этот колкий снег, тем больше коченел ребёнок у него на руках. Дрозд чувствовал, как Ваня напрягался изо всех сил, отдавая последнее каждой клеточкой и порой; он зажмурился, глазные яблоки беспокойно заметались под веками, кожа покрылась фарфоровой белизной.

– Хватит, – не выдержал Дрозд и, когда мальчик никак не отреагировал, принялся качать его, как заплакавшего младенца. – Ваня, хватит! Слышишь? Оставь себе немного!

Бледные губы слабо шевельнулись:

– Не останавливайся… Надо продолжать. Мы должны найти её.

– Кого найти? Здесь только снежное поле, мы даже не знаем…

– Синюю птицу, – прошептал Ваня.

Дрозд глухо застонал и встряхнул его сильнее, чувствуя, как горло захлёстывает паника.

– Это сказка. Всего лишь сказка!

– Нет, я говорю про свистульку. – Ваня открыл глаза и улыбнулся, глядя на перья, что росли у Дрозда вместо чёлки. – Папа подарил мне её. Он сказал, что она принесёт удачу. Я буду думать о ней, и нас выведет к дому. Вот увидишь, я ведь тоже когда-нибудь стану Крылатым, как ты. Вдруг получится? Ты просто иди – я всё сделаю.

А ничего другого им и не оставалось. Они шли всю ночь. Порой с неба густыми пятнами туши сползали новые тени и, извиваясь в предвкушении, тянулись к путникам длинными хоботами, так что Дрозду приходилось обманывать их воспоминаниями о мелких неурядицах, вызывая в душе досаду и раздражение, – откупаться пустяками, чтобы эти твари не набросились. Они с подозрением шарили внутри, давили крохи света, которые не удавалось спрятать, и откатывались назад, словно волны отлива, но в каждом отступлении молчаливо сквозило обещание вернуться.

Ваня начал бредить, звал маму. Дрозд перестал чувствовать его вес – потом понял, что не чувствует своей ноши вообще: ни одежды под пальцами, ни тела под одеждой. Потом и у самого онемели руки. Не стало ног – нечему было шагать по сугробам. Микроскопические иглы вонзились в череп, пуская по шее и спине мурашки, перед тем как всё это пропало в блаженном несуществовании…

И ударил свет.

Тогда Дрозд увидел, что Ваня лежит перед ним на старинной булыжной мостовой, припорошенной снегом. Мальчик спал, тревожно ворочаясь, тёмные волосы разметались по земле. Вокруг шелестели голоса, удивлённые и сочувственные; слышался скрип отворяемых дверей, лаяла собака, возили лопатой по ледяной корке. Люди подходили к заброшенному в их мир ребёнку один за другим, какая-то женщина в фиолетовом пальто положила его голову себе на колени, и Ваня глубоко вздохнул, выпустив изо рта облачко пара.

Когда Дрозд начал воплощаться, все, кроме этой женщины, расступились, но в их дружном порыве не было ни настороженности, ни брезгливости. Он поймал несколько заинтересованно-приветливых взглядов и взглядов, выражающих готовность оказать помощь, встретился глазами с маленькой девочкой, которая улыбнулась ему. Обнаружил у себя на переносице очки. Посмотрел на ладони – они были обыкновенные, с пятью пальцами каждая, без когтей, и на правой отчётливо проступали три родинки. Его настоящие родинки – как на Поверхности.

Только это не было Поверхностью.

Широкая, чуть изгибающаяся улица казалась местом столкновения самых разных времён и культур, которые, столкнувшись, не разлетелись вдребезги, а аккуратно разделились на кусочки, перемешались и живописно слиплись друг с другом. Здесь стояли каменные дома, будто сошедшие с фотографий горных европейских деревушек; между ними втискивались хижины, оплетённые таинственными вечно-зелёными растениями, и избы с нарядными резными наличниками; к небу загибались коньки двухъярусных крыш, похожих на крыши пагод. Рядом светилась витрина книжного магазина, над которой возвышалась почти средневековая башенка, увешанная разноцветными флажками, а в дальнем конце улицы Дрозд заметил здание, весьма напоминающее обсерваторию.

И всё это было обсажено рябинами и вишнями, и всё застыло в тихом наслаждении под кружащими в воздухе белыми хлопьями.

– Добро пожаловать, – сказала женщина в фиолетовом пальто, и Дрозд тряхнул головой от того, как странно это прозвучало после всего пережитого. – Ваш мальчик? Не бойтесь, всё позади.

Кто-то потрепал его по плечу.

– Ничего-ничего, – прогудел низкий мужской голос. – Сюда приходят после долгих странствий. И всегда вот так и смотрят, зато…

Но Дрозд не услышал, что говорили ему дальше. Это вдруг перестало иметь значение. Имел значение только один человек: он протиснулся сквозь группу любопытных подростков с лыжами и сноубордами, запнулся о чью-то палку, уронил бумажный пакет, полный зелёных яблок, и, густо покраснев от неловкости и волнения, остановился напротив.

Он выглядел намного моложе, чем запомнилось Дрозду, – как будто ему снова стало тридцать, не больше. И это был уже не морок, не призрак. Дрозд узнал его, всем своим полуптичьим чутьём, от кончика клюва до перьев на хвосте.

Отец. Даже не его двойник из другого пласта мира и не отец Вани, который ждёт где-то в Памяти и ещё не знает, что синяя свистулька вот-вот разлетится на осколки. Это был настоящий отец, тот, кто катал Дрозда на шее, учил чинить мебель, заставлял заклеивать окна, болел, лечился, потом исчез… И вот он здесь – всё-таки не бесплотный дух, как предполагали врачи.

Установилась хрустальная тишина. Взгляды местных жителей, собравшихся по обеим сторонам улицы, блуждали между тремя людьми, удивительно похожими друг на друга: от спящего мальчика к бледному очкарику, соткавшемуся из воздуха, а от того – к неловкому обладателю рассыпанных по мостовой яблок.

Потом Дрозд снова взял Ваню на руки и поднялся с колен, а отец моргнул и подступил ближе, и когда между ними осталось всего два шага, стало видно, что от его левой скулы через губы, подбородок и шею тянется белёсый шрам, уползающий под небрежно повязанный шарф. Как трещина, неумело замазанная сырой глиной.

Шарф отец снял, чтобы укутать в него Ваню: всё же ребёнок до сих пор был одет в свою осеннюю куртку, а здесь уже вовсю царила зима. Укутал. Погладил сына по плечу – взрослого сына, не мальчика – осторожно, сосредоточенно, как будто ему было любопытно, из чего сделано это видение, и в то же время страшно: вдруг растворится?

Или вдруг оно – не видение?

– Пойдём, – сказал отец вполголоса.

Женщина в фиолетовом пальто собрала яблоки и подала ему позабытый бумажный пакет. А Дрозд растерял все слова, и не облечённые ни в какую форму, бесполезные вопросы холодными пузырями взрывались в горле. По-рыбьи хлопнув ртом, он через силу сглотнул, крепче обнял Ваню и побрёл следом за отцом, мимо книжных лавок, сказочных избушек, обсерватории… Завернув за угол, они почти сразу очутились перед светло-зелёным зданием, чем-то напоминающим то ли музей Возводелов в Приграничье, то ли университетский корпус, где читались лекции по коллоидной химии. Только к покатой крыше, чуть съехав в сторону от центра, прилепилась маленькая надстройка из тёмных досок, с облезлыми оконными рамами и с охваченной перилами площадкой, заменяющей балкон.

Дрозд сбился с шага. Это было слишком. Слишком похоже на кусок старого дома, в котором они когда-то жили всей семьёй. Даже колонка, вон, самым невозможным образом торчала прямо из основной крыши.

Отец повёл их через главный вход, в бархатистую темноту, по крутой винтовой лестнице – наверх, к белому небу, сеющему на город снежную пудру, по засыпанной песком, чтоб не скользить, тропинке, между высокими трубами и зарослями антенн. Щёлкнул замок, тёплая волна прихлынула к вошедшим и мягко толкнула дверь; лился свет из трёх открытых проёмов: кухня и две комнаты, да, квартира была спланирована точно так же.

В ближней комнате умиротворённо журчал двенадцатый вальс Шопена. Из кухни донёсся голос – мамин:

– Родной, это ты?

Отец выдохнул, встряхнул плечами и обернулся.

Слёзы стояли в его глазах, и что-то переключилось у Дрозда внутри, высвобождая тихий вопрос:

– Что это за место?

Прежде чем ответить, отец отнёс пакет с яблоками маме – видимо, она собиралась печь шарлотку – и что-то негромко сказал ей. Вернувшись, провёл гостей в комнату с Шопеном и пригласил устраиваться на низком диване, который умилённо скрипнул, когда Дрозд уложил на него спящего мальчика.

Ваня никак не мог согреться. И проснуться тоже не мог, хотя мотал головой и слабо сучил ногами, будто боролся с кем-то.

– Это место… – начал отец, присаживаясь на табурет в углу, и тут же сбился, почесал висок, махнул рукой – такие знакомые жесты… – Я долго добирался сюда. Бродил тенью по разным мирам. Ты, наверное, уже видел некоторые из них… Да, ты должен был их видеть, иначе не оказался бы здесь.

Он очень тщательно подбирал слова и словно надеялся, что сейчас Дрозд перехватит у него инициативу, станет говорить о своих скитаниях, но Дрозд ждал продолжения и старался ничем не выдать вновь подкравшейся тревоги.

– Не знаю, сколько времени прошло у вас. – Отец посмотрел на него и попытался улыбнуться. – Ты возмужал…

– Три года, – быстро ответил Дрозд. – Три года с тех пор, как ты исчез.

– Вот как… Мне казалось, что это тянулось не одну вечность – а рассказать в итоге и нечего. Был просто путь… хотя у пути всё-таки есть направление, даже если идёшь наугад, а я просто шатался – как будто ветром носило. И почти ничего не видел, до того как попал сюда.

Он сделал круг по комнате и, заложив руки за спину, встал у окна. За окном набирала обороты непогода – лихая, центрифужная завируха. А деликатный Шопен, струившийся из потёртого DVD-проигрывателя на полке, иссяк и уступил очередь чему-то очень знакомому – мощному, раскатистому вальсу, который сразу потребовал много пространства.

«Полночь». Дрозд узнал её за секунду до того, как началась та самая, мрачная и беспощадная часть, где били, как гром, часы, век за веком повествуя о рассеявшихся чарах и разбитой мечте.

– Зачем? – Хотелось заткнуть уши. – Зачем ты опять это слушаешь? Совсем как…

Отец извлёк из кармана керамическую фигурку.

Синего каменного дрозда.

– Она не лопнет, не бойся. Здесь – не лопнет. В этом слое такого не бывает. – Он погладил птицу и поставил её на подоконник. – Сначала я не понимал. Долго летал, невидимый, над улицами, наблюдал за прохожими… А потом разобрался.

– Где мы?

– Это место, где всё всегда складывается хорошо. Где всё так, как должно быть. Некоторые верят, что это легендарное Сердце Криптопоса, откуда никто не возвращается. Что именно здесь, а не на Поверхности – настоящее начало всего, такое, каким было задумано… Не знаю, как это получается, я всего лишь человек и не в силах постичь… Но мир – он в силах. Он видит, в чём действительно нуждаются люди, и устраивает так, чтобы всё сошлось и сбылось, понимаешь? – Отец не сразу заметил, как понемногу возвысил голос. – Потому что это возможно. У мира есть потенциал, чтобы осчастливить всех, не навредив никому, и здесь это работает!

Если бы у него были крылья, в этот миг он непременно расправил бы их и на волне воодушевлённости взлетел под потолок. Но вдруг он запнулся, спустился с небес и закрыл глаза с таким видом, будто собирался сознаться в ужасном преступлении:

– И мне захотелось жить. Жить здесь. И когда желание стало невыносимым, я почувствовал, что начинаю воплощаться. А дальше… Здесь каждый имеет право на свой уголок, который обустраивает как его душе угодно. Мне отвели это место, и я построил квартиру, точь-в-точь как нашу старую, помнишь? А потом придумал тебя и маму. – Он светло улыбнулся сквозь слёзы. – Я очень хотел вновь увидеть тебя пятилетним. Ты тогда уже меньше бегал за мамой и больше – за мной. И был ну совсем… пацанёнком. Счастливым.

Дрозд прерывисто вдохнул и приложил ладонь к ледяной Ваниной щеке.

«Ты не родился таким! У меня тоже есть память, я помню!»

– Он сейчас спит за стенкой, – обречённо прошептал отец. Он уже не пытался сдержать своих чувств, крупные капли текли по его щекам и повисали на подбородке. – Почти как ты. Почти как человек, но всё равно… В нём нет ни крупицы тебя, это просто морок, в котором я поддерживаю жизнь. Они оба – словно две фотографии. Да, они двигаются, разговаривают со мной, их можно обнять, но единственное их назначение – напоминать о вас с мамой. Только и всего. Я даже не могу ночевать с… с ней в одной комнате. Сажусь рядом, когда она засыпает, и любуюсь, а потом ухожу спать на кухню.

– Пап… – сказал Дрозд.

И больше ничего не получилось сказать.

Отец спохватился, выудил откуда-то носовой платок и высморкался, явно стараясь показать, что он ни капли не смущён, что даже его слёзы – это ничего страшного, просто дурацкая физиология, которую зачем-то сохранили человеку в его почти раю.

– Но ты не думай, что я жалуюсь. Ведь уйти отсюда мне всё равно невозможно: у каждого свои отношения с Криптопосом и своя степень свободы, а я исчерпал свой лимит и теперь навсегда привязан к этому месту. Как камни мостовой. Или река там, через две улицы от нас. Это как смерть, с ней ничего не поделаешь, поэтому даже такие подобия тебя и мамы – уже утешение и радость. А в остальном здесь правда всё складывается как нельзя лучше. Я, как раньше, строю камины: тут многим нравится, чтобы в доме был камин, так что без работы не сижу. Да и люди вокруг добрые.

– И ты счастлив?

Дрозд наклонился вперёд, жадно вглядываясь в папино лицо и зная, что простит своей собственной судьбе все последние тринадцать лет, если папа ответит «да».

Но отец пожал плечами.

– Внутри я ощущаю себя так же, как и прежде. Мои руки больше не приносят разрушение в чужие дома, поэтому и тревога с чувством вины отступили – но в самом главном… не замечаю, чтобы что-нибудь изменилось. И этот шрам, – он указал на скулу, – думаю, это напоминание о том, что мне никогда не быть целым как новенький чайный сервиз. Я смирился с этим, и стало легче.

Они помолчали. Ваня перевернулся на бок, указательным пальцем, как крючком, уцепившись за шов на штанине Дрозда. Прокофьев в проигрывателе вновь сменился Шопеном, и по комнате рассыпалась прозрачность фортепьянной капели.

– Ты понимаешь меня? – тихо спросил отец. И тут же сам ответил: – Ты понимаешь. Ты же Monticola solitarius, у тебя в сердце дождь. Но это не плохо. Дождь ведь не просит прощения за то, что портит людям настроение, одежду и причёски, когда им хочется видеть солнце. И ты тоже не виноват…

Дрозд нахмурил брови, отворачиваясь к стене.

– Пап, брось, ты уже столько раз…

– Нет, ты просто не представляешь, какое ты чудо! И как я всегда гордился тобой. Даже когда ты возвращался несчастный из школы и жаловался, что весь класс тебя ненавидит, – всё равно лопался от гордости, что ты есть, что ты именно такой.

– Ты всё перепутал, папа. Это не гордость. Просто ты любил меня. У тебя-то были на это естественные причины.

– Да, любил, – легко согласился отец. – Очень. И сейчас. И если бы…

Но тут он вновь опустился на табуретку, спрятал лицо в ладонях и затрясся. Попытался снова после долгой паузы:

– Если бы я имел право просить…

И опять не договорил, но Дрозд и сам внезапно понял, чего отец жаждет больше всего. Почему-то вспомнились мамины недавние слова: «Иногда мне хочется, чтобы оказалось, что всё это просто моё бредовое видение», – и как он ответил: «Может, это и правда, мама».

А может, это действительно правда? И Поверхность – лишь сон, фантазия, изнанка вселенной, а настоящая жизнь тут, на глубине? Вдруг здесь и впрямь Сердце, вдруг все эти годы и мама, и сам Дрозд бредили? Ведь, если существует на свете такой удивительный мир, где все счастливы, разве не очевидно, что именно он – правильный?

Дрозд почувствовал в себе силы, настолько, что на миг поверил: он способен перенести сюда маму, тётю Нину, Васю… да кого захочет! Проложить дорогу – прямую, широкую, для людей. Найти способ!

По телу пробежала ледяная дрожь: зародившаяся мысль была так притягательна, что даже наводила ужас. Начать сначала. С детства. Занять место того пятилетнего существа из соседней комнаты и прожить новую жизнь в мире, где всё идёт так, как надо. Где у него могут быть друзья. Где наконец-то не нужно стыдиться своей тоски, потому что ничего не сломается и не рухнет; где папу не заберут в больницу и никто не сойдёт с ума. Где быть нелюдимым и странным – не порок, потому что тебя простят, чёрт возьми, просто простят тебя за всё, за эту твою неправильность, простят раз и навсегда.

И сам ты себя простишь.

Жить здесь. Забыть всё, что было, как затянувшийся глупый сон…

«Забыть?!»

– Ваня? Мы выбрались из метели, да? Где мы?

Падение с высоты было сокрушительным.

Сердце шевельнулось у Дрозда под боком, село и протёрло глаза.