Дождь резко перестал – как будто его сюда не пустили. Под ногами стало сухо и твёрдо, земля шелушилась, как шкура старого дракона, с которой слезала угольная чешуя. В воздухе витал пепел, и пахло пустотой – не той, что бывает изначально, до всего, а той, что остаётся после варваров на бешеных конях. Изредка попадались сожжённые деревья – мрачные, корявые силуэты, производящие впечатление виселиц вдоль средневековых дорог.

Но после схватки с огненным чудищем напугать Ваню было не так-то просто.

– Ты снова исчезал, – сообщил он. – Но совсем ненадолго. И у тебя теперь перья на голове вместо волос.

Дрозд молча пожал только что оформившимися плечами. Он и сам ощущал, что его метаморфозы преподносят всё больше неожиданностей, и подозревал, что к концу спонтанного путешествия – если он есть где-то, этот конец – превратится в неведому зверушку, на которую и смотреть-то будет неловко.

– Ты хотел бы стать птицей, да? – сделал вывод Ваня, пристально щурясь на перья.

– Нет.

Дрозд нахмурился и честно собирался ограничиться привычным односложным ответом – но невидимый кокон его продырявился во время ливня в пустыне, а может, ещё раньше, и как-то так получилось, что он продолжил:

– О таком мечтают разве что дети. Или взрослые, остающиеся детьми. Им воображаются полёт, свобода, ветер, небо… и прочее в том же духе. Но птицы – они не только про это. Ещё они – про хрупкость и угловатость. Вот представь себе сейчас птицу, когда она на земле. Они же ужасно нескладные и несуразные, и всё у них какое-то резкое, ненадёжное…

Ваня закусил губу, послушно представляя жалкое и неприглядное создание, которое описывал ему Дрозд. Покачал головой, то ли в знак несогласия, то ли, наоборот, из сочувствия к тому, кого угораздит родиться этаким недоразумением, – но ничего не сказал.

– А с другой стороны, птицы – это внутренний жар и трепет. У них очень частое сердцебиение и очень высокая температура тела. Когда я о них думаю, не могу избавиться от мысли, что они всё время прилагают усилия, чтобы не взорваться, понимаешь? – Дрозд невесело усмехнулся. – Птицы – самые несчастные существа на свете. Стремиться к чистой красоте, но быть изломанным и носить в себе слишком много жизни – вот что такое быть птицей. Никакая это не свобода.

«И кое-кто, кого мы с тобой хорошо знаем, мог бы это подтвердить», – чуть было не добавил он, в самый последний момент удержав язык за зубами.

Не надо лишний раз об этом. Кто их разберёт, этих обитателей Памяти, как у них всё устроено? Возможно, если не напоминать себе самому о случившемся с отцом, то хотя бы у Вани и у его отца в жизни всё сложится иначе.

Мальчишка надолго погрузился в размышления. Сухая чешуя под ногами закончилась, и впереди распростёрлась широкая долина из вулканического стекла, покрытая глубокими морщинами и усыпанная чёрными каплями застывшей лавы – слезами богини Пеле, как их называли.

– Ладно, – расстроенно вздохнул наконец Ваня. – Но я не совсем понимаю… Если ты сам выращиваешь своё новое тело, как ты сказал, то можно ведь придумать себе длинные и сильные руки, быстрые ноги и ещё много разного, что тебе очень пригодилось бы. Ты столько всего можешь! Но почему-то не хочешь. Ты почему-то сделал из себя совсем слабенького уродца.

– Не всё так просто, – наставительно отметил Дрозд. – Человек – всего лишь источник, чья энергия расходуется на создание материальной оболочки. Но человек остаётся человеком. Я не колдун какой-нибудь, не сверхъестественное существо. И процессом воплощения напрямую не управляю. Косвенно – да, но это надо полностью владеть собой, потому что тело вырастает из того, что у тебя на душе, и чем глубже уровень слоя, тем больше скрытого он вытаскивает наружу. А я… Ну вот такой я, уж извини. Не герой, не бесстрашный покоритель чудовищ, а не пойми кто.

– Но ты спас меня, – тихо сказал Ваня. – Нескладный и несуразный, с перьями.

Дрозд почесал четырёхпалой рукой под подбородком и сглотнул набухший в горле комок. Потом покосился на Ваню, и его осенило: ему-то в новом обличье хорошо, сухо, а вот его маленький спутник весь вымок, пока тушили пожар и потом пробирались через туман, липнувший к коже, – а ветер, между тем, опять заявлял, что ему есть до них какое-то дело, свистел прямо в уши, дёргал за одежду…

– Ты замёрз?

Мальчик лишь безучастно мотнул головой.

– Кажется, я больше не умею чувствовать холод.

От него вдруг повеяло тоской – тяжёлой и серой, как нависшее над ними небо, такой, какая не положена столь юному, едва вступившему в жизнь существу. Стало очень тихо, но тишина не звенела: она была глухой, шершавой и так плотно набилась в пространство вокруг, что дышать сделалось труднее. Опускались сумерки. В чёрном шлейфе невидимого за облаками вулкана всё чаще попадались провалы и разрывы, в которых топорщились кривые обсидиановые зубы.

Впереди возникла тень.

Она стояла к ним боком у края дымящейся пропасти и смотрела вниз, в неизвестность. От неё отлетали слабые искры и хлопья пепла, и сквозь прорехи по всему телу было видно, как внутри трепещет полупрозрачная, молочно-белая душа. Онемевший ветер перебирал тёмные волосы, разыскивая в них серебристые нити.

Ваня остановился на шаг раньше, чем Дрозд. На шаг раньше узнал. И когда тень повернула к ним мягкое и доброе лицо с вечной улыбкой на губах и вечной печалью во взгляде, мальчик ахнул и едва слышно прошептал:

– Папа…

– Папа, – совсем уже беззвучно повторил Дрозд.

Тень повела подбородком – чуть вправо, потом чуть влево – говорила «нет», будто отрицала своё присутствие здесь или даже само своё существование. А может, просто отказывалась признавать родство, нелепо надеясь, что это разрубит какой-то важный генетический канал и спасёт сына от беспричинной отцовской горемычности.

Ваня ринулся к тени, вскидывая руки. Броситься на шею, обнять, никуда не отпускать…

Дрозд поймал мальчишку поперёк туловища, шестым чувством угадав, что случится потом, – отшвырнул его себе за спину, а сам прыгнул вперёд и за миг до того, как стало бы поздно, сомкнул пальцы на холодной, такой чужой и родной одновременно, ладони, которой взмахнул морок, теряя равновесие…

Ему всё казалось, что сейчас ладонь станет бесплотной и отец упадёт. Что под ногой отца обвалятся камни и отец упадёт. Что тяготение антрацитовой бездны, хищно облизнувшейся дымным языком, перевесит последние силы и волю Дрозда и отец упадёт.

Или упадут они оба.

Отец смотрел на Дрозда с ласковым упрёком. Если бы он захотел, то утянул бы его вместе с собой, просто шагнул бы назад, наступая на пустоту, дёрнул на себя замок из сцепленных рук… Но он не хотел – он ждал. И Дрозд, упрямо нахмурившись, рванул его к себе, обхватил за плечи и оттащил от пропасти.

– Папа, – всхлипнул Ваня, вновь пытаясь приблизиться.

Но Дрозд преградил ему путь. И тоже попятился, с тяжёлым сердцем, в глубине души желая совсем противоположного, – однако что-то нерациональное, но очень убедительное подсказывало ему, что Ваню обязательно, во что бы то ни стало надо держать подальше от этого морока.

Отец выставил перед собой руку и, повторив отрицательное движение подбородком, стал отчаянно трясти раскрытой ладонью. «Не надо, – будто бы говорил он. – Не подходите ко мне. Не идите за мной».

Какая-то горячая струна лопнула у Дрозда в груди, и в следующую секунду отец – призрак отца, – порывом ветра взметнувшись над землёй, умчался прочь.

– Нет! Подожди!

Ваня побежал за ним вдоль обрыва, и коварный дым, длинной гибкой змеёй выползший из бездны, подтолкнул этого глупыша, позволив в мгновение ока покрыть то расстояние, которое не смог бы преодолеть обыкновенный семилетний мальчишка. Дрозд, стиснув зубы, кинулся вдогонку – спотыкаясь и поскальзываясь, топча чёрные лавовые слёзы. Неведомая сила оттягивала его от Вани, не давала прикоснуться, но милостиво сохраняла ребёнка в поле зрения до тех пор, пока страшная рана, пересекающая долину, не зарубцевалась, а вокруг не расстелилась ровная, лишь кое-где испорченная складками скатерть – белая под ночным небом, словно мир перевернули с ног на голову.

Ваня остановился посреди равнины, тяжело дыша. Позвал снова:

– Папа!

Но отца и след простыл.

Дрозд опустился на колени, бессильно сгорбившись. Кривые птичьи когти его заскребли по твёрдому насту.

Уже зима?..

Он не заметил, когда рядом возникла тень – на сей раз не призрак отца, а просто тень, только ничья, непонятно кем отбрасываемая, состоящая из сплошного непроглядного мрака. Она зловеще лежала на снегу, и Дрозд смотрел на неё минуту, две – леденел изнутри и никак не мог отвести глаз – а потом она потекла к Ване, который бродил кругами неподалёку и всё кричал: «Папа! Где ты? Вернись, пожалуйста!»

Странное затмение нашло на Дрозда, и он, как котёнок, играющий с солнечным зайчиком, упал на край тени обеими руками, будто всерьёз верил, что так её можно удержать, и принялся хвататься, цепляться, лишь жалкими крохами сознания понимая, что просто роет онемевшими пальцами землю и больше ничего.

Тень остановилась. Неоформленная, отдалённо напоминающая человеческую. Изогнулась, каким-то образом передав в своём движении удивление, вопрос и предложение выбора: ты или он?

На два удара сердца Дрозд замер, заворожённый этим красноречивым наклоном, а потом ещё раз потянул тень на себя.

И она прыгнула в него.

Она копошилась в нём как в распахнутом чемодане, перекладывая давным-давно сложенные в него пожитки, чтобы удостовериться, всё ли на месте. Отчаяние? Здесь. Тревога? Тоже никуда не делась. Одиночество, бессилие, сомнения с непревзойдённым мастерством себя грызть и накручивать, чувство никчёмности и неспособности дать миру хоть что-то хорошее – чёрные, как уголь, как вулканическое стекло, как беззвёздное небо… Она хотела, чтобы он не переставал захлёбываться ими. Чтобы не смел выбросить.

Недостаточно быть бережливым, скромным и воздержанным. Недостаточно соблюдать ритуалы, принятые у Возводелов. Если в груди зола, как сказала та старая цыганка, а душа кипит жёлчью и ядом – чем ты лучше многоликого монстра, которого встретил в пустыне?

«Ты никогда не сможешь выкорчевать из сердца эту тень. Никогда не почувствуешь себя целым и ценным – даже загнав боль поглубже, даже если найдёшь-таки лазейку из кокона, в котором застрял, и выплеснешь в мир всю свою нерастраченную любовь, которая миру ни на черта, может быть, и не нужна! Высохший цветок уже не может пить воду, сколько бы ни наполняли банку, и тот, кто не восприимчив к любви, никогда не научится ни отдавать тепло, ни брать его у других. Даже мама и Вася ничем не помогут тебе. Потому что это условия задачи, которые нельзя изменить, и будут только трещины, трещины, трещины и разрушение…»

– Отпусти его! Убирайся! Оставь его немедленно!

Ваня тряс Дрозда за ворот свитера, стучал маленькими, но упорными кулаками по плечам и груди. Дрозд заморгал, пытаясь прийти в себя, и увидел, как тень узким акульим плавником выбирается из него, сыто потягивается, накрывает собой разгневанного и смешного мальчишку, а потом отслаивается от земли и взмывает в воздух…

И вдруг в неё врезалась птица. Крошечная буровато-жёлтая птица – она налетала на чёрный треугольник, яростно била крыльями и рвала тень в клочья своим клювом, острым, но предназначенным для строительства гнёзд, а вовсе не для драк. Тень металась из стороны в сторону, уклоняясь, но вскоре рассвирепела, собрала силы для ответной атаки и ринулась на птицу вся целиком, выпустив Дрозда из лап. Птица закувыркалась в чернильном клубке, они покатились по небосклону – в молчании, в зловещей тишине – а потом удалились к горизонту.

– Папа! – Ваня хотел бежать за ними, но оглянулся на опустошённого Дрозда и остался. Подпрыгивал на месте от нетерпения: – Ну же, Ваня, скорее! Надо найти папу!

В голосе мальчика дрожали слёзы.

– Нет тут никакого папы, – еле ворочая языком, сказал Дрозд. – Там, у обрыва, был призрак. Он появился из-за меня, из-за того, что я постоянно думаю о нём, не могу отпустить…

«Не поэтому ли я невольно иду по его пути? Как будто продолжаю прямую, которую он начертил. Да, беда у нас общая – и разве я имею право радоваться жизни, когда он не смог? Ведь он был лучше меня, в тысячу раз лучше».

– А как же Рыжик? – не унимался мальчик, обиженно шмыгая носом. – Рыжий печник, откуда он взялся?

Дрозд закрыл глаза.

– Не знаю. Может быть, это сделал ты. Ты же, наверное, помнишь его именно таким? Тёплым, смешным, витающим в облаках, но всегда готовым тебя защитить.

«Не тенью самого себя. Не призраком, который рассыпается от каждого вздоха…»

– Ваня… – позвал Ваня.

– Что?

– Ты такой холодный. Мне страшно.

Дрозд провёл ладонью по лицу и попытался подняться, но тут же рухнул на снег, подкошенный чувством неподъёмной бессмысленности. Что-то та чёрная тень сотворила с ним; он всё ещё оставался чемоданом, который она, улетая, успела защёлкнуть на все замки. Его прижало к земле, хотя силы кипели внутри, будто в насмешку, и голова была ясной. Он точно знал, что ему просто надо встать и вывести Ваню из разгулявшейся бури – просто идти, пока они не доберутся туда, где всё будет хорошо. Он мог сделать это. Мог встать. Мог одолеть ещё много километров!

Он только не мог захотеть этого.

Снег падал и падал. Горестно выла пурга.

– Ваня, вставай… Пожалуйста, вставай! Ты замёрзнешь! А эта тень… вдруг она вернётся за тобой? Вдруг она тебя убьёт?

– Прости, – даже это короткое слово потребовало от Дрозда колоссального напряжения воли. – Прости, малыш, я не могу. Не могу.

Ваня поднырнул под его руку, устроил её у себя на плечах и принялся его поднимать – его личный семилетний атлант, толкающий вверх опрокинутый небесный свод.

– Слушай, – медленно проговорил Дрозд. – Что бы ни случилось, я был не прав. Ты ни в чём не виноват, запомни это. Ты не совершил ничего непоправимого. Может быть, ты ещё вырастешь. Может быть, всё у тебя пойдёт по нормальному пути…

– Как ты не понимаешь? – Ваня усадил его и прижался к его груди лбом. Очень горячим, неестественно горячим. – Я не вырасту другим без тебя. Я вообще уже не вырасту другим! Буду как ты. Но это хорошо и на самом деле неважно – важно, каким ты станешь потом. Я знаю: иногда это самое сложное – захотеть, особенно когда совсем себя не любишь. Но я… я буду хотеть вместо тебя. Очень-очень сильно! За нас двоих, и за того дедушку, и за маму с Васей… И за папу – за папу тоже. Ты просто обними меня, ладно?

И он сам положил руки Дрозда себе на спину.

– Потому что на самом деле ты хочешь. Это всё та злая тень, она выпила тебя… А ты не такой! Ты не родился таким! У меня тоже есть память, я помню! Это сейчас не ты, ты ни за что не бросишь меня здесь. Это скоро пройдёт, вставай! Ты должен быть счастлив. Я хочу, чтобы ты был счастлив…

Он весь пылал. И дышал часто-часто, как будто прилагал усилия, чтобы не взорваться.

Как птица.

Как сердце.