Звонок взорвался так самозабвенно, что чуть не разметал клочья воспоминаний в разные стороны. Память вздрогнула и заколыхалась волнами, яростно ударившими в основание утёса, которым был Дрозд, – но выдержала.

Когда волны улеглись и Дрозд, опираясь на фонтан, поднялся (ноги ясно давали понять, что на них пока не стоит рассчитывать в полной мере), а Вася принялась уговаривать друга покинуть убежище и идти на урок, раздался встревоженный цокот каблуков, и рядом остановилась миниатюрная пожилая женщина с «ракушкой» на голове.

Первая учительница, Антонина Викторовна.

– Ваня! Это что такое? Я уже бог знает что себе вообразила, хотела родителям звонить – думаю, не мог же такой прилежный мальчик… Васенька, спасибо, моя хорошая, иди в класс…

Ваня, весь пунцовый, мучился с заевшей молнией на куртке, смотрел в пол и лепетал сбивчивые оправдания. Но Антонина Викторовна уже не слушала. Пристальные, отчего-то очень яркие зелёные глаза, похожие на донышки банок в окнах, сквозь стёкла очков изучали Дрозда.

– А вы, молодой человек, что тут делаете? Крылом не ошиблись? Поспешите на урок, мой вам совет. И если я ещё хоть раз увижу, что вы портите ребёнка, я этого так не оставлю, ясно?

Она взяла Ваню за плечи и подтолкнула в сторону открывшейся неподалёку двери, за которой уже исчезла Вася. Куртку мальчик перекинул через локоть, верёвка вокруг пояса таинственным образом испарилась. Он шёл, шаркая ногами, и по мере того как росло расстояние между ним и Дроздом, мир вокруг становился всё мрачнее, окна совсем утратили прозрачность, стены утонули в темноте, и водяной грибочек над кафельной раковиной уже не журчал, маня свежестью, а булькал, как сытая трясина.

На пороге класса Ваня обернулся и шевельнул рукой, собираясь махнуть.

«Пока», – прочёл Дрозд по губам.

В глазах мальчика стояло отчаяние, а за спиной вместо светлой комнаты чудилась тесная ниша со стенами из сырой земли, сквозь которую пробивались корни растений.

И Дрозд не выдержал. Он метнулся вперёд, схватил Ванину ладонь и потянул его на себя… то есть думал, что потянул, но какая-то сила толкнула в спину, швыряя в смердящую яму, навстречу копошащимся там червям, и Дрозд зажмурился в ожидании удара и смерти – но вместо этого земля куда-то делась, с трёх сторон открылось широкое жёлтое пространство, где не было ни души, а за спиной ещё стояла тень Антонины Викторовны с удивлёнными, испуганными глазами. Можно было видеть, как она поднимает руку, чтобы удержать их, и этот жест напомнил о том, как вчера то же самое пыталась сделать мама, – но, как и вчера, образ женщины медленно растаял, не оставив после себя даже слабого отпечатка.

Только песок. Много песка. И ветер, за прошедшие несколько минут озверевший пуще прежнего.

– Где мы? – прорвался сквозь его завывания голос мальчика. И тут же, жалобно: – Ваня? Ты здесь?

Дрозд хотел повернуть к нему голову, но поворачивать было нечего. Его выбросило из Памяти без тела, тело застряло там, вместе со старой учительницей, и теперь она это тело, должно быть, пытает. И, разумеется, не может получить от уродливой пустой оболочки ни одного вразумительного ответа. Потом обнаружится, что никакой он не старшеклассник, и завуч вызовет милицию. Или он станет твердить всем что-то вроде: «Я и есть Ваня Грунич, а вас нет, я вас просто вспоминаю», – и его примут за психа… Но это неважно.

Ваню перенесло целиком. Он стоял посреди пустыни, отряхивался и беспокойно озирался, по-прежнему не меняя облика, оставаясь всё тем же мальчиком с фотографии – мальчиком, который не узнал сам себя.

«Я здесь», – подумал Дрозд.

Сказать это вслух он, конечно, не имел возможности. Прежде чем у него появились силы для воплощения, прошло минут двадцать, и всё это время Ваня брёл один вдоль гребня песчаной дюны, заслонял лицо руками, кашлял; подлец-ветер налетал на маленькую фигурку сбоку и завивался вокруг подобно тугой змее.

Сначала появились пальцы – большой паук о десяти лапках возник на уровне Ваниных глаз и распался на две половины. Ваня вскрикнул, отшатнулся и, споткнувшись, завалился на спину, а после сидел в песке, зачарованно наблюдая за тем, как Дрозд обрастает прочими, не слишком красивыми подробностями. Низкорослый, сухой, чуть ли не горбатый, молодой, вроде бы, но всё равно какой-то старик – словом, как обычно: чем глубже слой, тем больше сюрпризов.

– Куртку на голову натяни, – первым делом сказал Дрозд и согнулся, заходясь в мучительном кашле. – Так… чтобы нос… и рот закрыть…

Сам он, стащив ветровку, поступил точно так же, хоть это и было неудобно, а от жары, которая с каждым шагом становилась крепче, вообще не находилось спасенья. Шли вперёд молча и толком не понимали куда. Ваня взял Дрозда за руку и заметно приободрился, но… Дрозд не знал, как вернуться в Память. Пробовал раз за разом, но ничего не получалось, словно его лишили права быть Крылатым.

Да и точно ли стоило возвращаться туда? Может, Криптопос и ещё какие-то высшие силы желали другого, посылая мальчика в Приграничье?

Тогда подали бы знак какой, что ли…

Оглушительный дикий вой пронёсся над окрестностями, заставляя песок в панике завихряться маленькими смерчами и споря с ветром в том, кто страшнее. Ветер выл свирепо, одиноко и тоскливо – но в этом новом звуке кипело концентрированное, плавящееся само в себе безумие; он распадался на зловещее улюлюканье, свист, клёкот, стоны страсти, полоумный визг; в нём слышалось животное торжество, ликование стаи бабуинов, убивших человека…

Земля сотрясалась и шипела. «Напросился», – подумал Дрозд и крепче стиснул дрогнувшую Ванину руку; мальчик прижался к нему, затаив дыхание.

Через пустыню к ним приближалось чудовище. Огромное, высотой с пятиэтажный дом, на четырёх колонноподобных ногах, каждая из которых была охвачена пламенем, состоящее из сотни неестественно соединённых тел, предметов и непонятных образований, похожих на лишайник. Всё смешалось. Двое делили один позвоночник, сцепившись спинами; чьи-то ноги вырастали из макушек соседей, неудобно изворачивались фигуры, прилипшие щекой или лбом к чьей-нибудь талии. И всем было на это плевать. Все веселились. Неудержимо хохотали, брызгались шампанским, дрались, совокуплялись, швырялись разнообразными предметами, бились в беспочвенной истерике и говорили, безостановочно говорили – каким-то образом умудрялись говорить одновременно с хохотом и диким визгом.

Пламя поднималось выше, воздух шёл зыбью, словно по нему елозили тупым лезвием, куски лишайника уже занимались огнём, но похоже, что и до огня этому многоголовому существу не было дела. Оно топало по дюнам и стремительно надвигалось на двух маленьких людей, заброшенных в пустыню.

– Бежим!

Дрозд потянул Ваню в сторону, надеясь, что монстр пройдёт мимо и не затопчет их. Но всё оказалось не так просто. Чудовище тут же последовало за ними – для этого ему даже не пришлось разворачиваться, громадные пылающие ноги просто стали сгибаться в другом направлении и двигаться в другом порядке, запнувшись лишь на пару секунд. Гогот, от которого к горлу подступала тошнота, звучал ближе и ближе, пока не расширился до того, что заполнил собой всё вокруг. На него накладывались, вливаясь в ужасный коктейль, картины недавней ночи в торговом центре – о людях в рассыпа́вшейся на глазах одежде, о призрачных варварах на бешеных конях и об уродах, что корчили рожи под потолком. Дрозд почти ничего не соображал, и единственное, что ещё чувствовал, – Ванин пульс, бьющийся в тонком запястье. Единственное, что понимал, – что этого ребёнка надо спасти.

А потом ребёнок исчез, и он перестал чувствовать.

Зато услышал крик.

Дрозд обернулся, тряся головой, как еле живой боксёр на ринге, и увидел, что длинное щупальце из вросших друг в друга тел выпросталось из глубины жуткой твари, обвило Ваню и подняло его в воздух. Мальчик отчаянно звал на помощь, но из-за дыма, страха и мёртвой хватки чудовища ему трудно было дышать. Тогда Дрозд услышал нелепый и хриплый, не поддающийся определению звук – и не сразу осознал, что издал этот звук он сам, что он бежит навстречу монстру, прихрамывая на кривых ногах, и размахивает руками, а одна из объятых огнём лап уже зависает над головой, готовая раздавить…

Он отпрыгнул вправо, повалился набок и чуть не попал под другую лапу, но успел перекатиться по песку, и языки пламени, жадно вытянувшись к нему, вновь обиженно взметнулись вверх. Дрозд сорвал с головы мешающую куртку, вскочил, прикрыл лицо рукавом и заметался как ненормальный под брюхом чудища, в горячем пузыре, где всё трещало, дымилось и резало рябью глаза.

Голова кружилась, из-за слёз почти ничего нельзя было разобрать, а в барабанные перепонки противно стучало смутно знакомое: «Вы играете с огнём, друг мой…» – но он добился своего. Монстр раздражённо топтался на месте. Монстр пытался во что бы то ни стало раздавить и испепелить досадливого человечка, который бесил его и не хотел убегать. Нет, Дрозд не представлял, что происходит наверху, чем занято в этот момент отвратительное щупальце, но он верил – всей силой абсурда, какой нашёлся в груди, – что Ваня ещё невредим.

А пламя распространялось всё дальше. Сверху на землю падали какие-то почерневшие обрубки и клочки, и лучше было даже не гадать, что это такое.

Нужно просто отвлечь чудовище. Просто протянуть время. Даже если эта тварь не чувствует боли, рано или поздно она начнёт разваливаться, щупальце разожмётся…

– Нет! – услышал Дрозд, казалось, откуда-то с края мира. – Нет, Ваня, потуши его!

Он споткнулся и чуть не опоздал, когда пылающий столб ударил в землю совсем рядом. Потушить?! Дрозд с ненавистью скрипнул зубами, кроша набившийся в рот песок. Ну уж нет! Всё это свинство, это буйство пошлости и варварства должно сгореть! Они сами вызвали пожар, они прожигали жизнь, превращая в пепел свою красоту и таящееся в них чудо; по отдельности они ещё походили на людей, но вместе становились невыносимым кошмаром; это давило, сковывало, убивало…

Пусть рухнет. Прямо сейчас. Пусть навсегда погребёт под собой эту никчёмную судьбу.

«Но ведь там люди!» – Ванин голос преодолел расстояние от края мира и зажурчал внутри, чистый, как горный ключ.

Люди. Дикие, разнузданные, падкие на мишуру и удовольствия, разорители и потребители, жестокие к слабым, безрогие черти, раскаляющие сами себе адские сковородки…

«Неужели ты настолько плохо о них думаешь? Неужели так сильно боишься их?»

Дрозд обеими руками схватился за горло. Душно и страшно, душно и страшно… Не выдержав, он выскочил из-под монстра и, не обращая внимания на боль под рёбрами, пробежал вперёд, так чтобы успеть задрать голову и отыскать взглядом мальчика.

– Потуши его! Скорее! Пожалуйста!

Солнце слепило беспощадно. Будто в наказание за то, что он посмел не оценить его – его, которое дарило всем жизнь и радость, – и что никогда не умел зажигать солнце в себе. Дрозд закрыл ладонями лицо, и на пару секунд всё остановилось: гул огня стих, чудовище замерло в ожидании, Ваня молчал и внутри, и снаружи. И только палящий небесный диск, взыскуя чего-то, светился в черноте под веками. Сжав кулаки, Дрозд распахнул глаза. Время и ветер завертелись волчком вокруг него, и он завертелся тоже, не понимая, что делать.

– Как потушить? – крикнул он. – Чем?

«Но это же твой страх, – прожурчало в мыслях. – Только тебе решать…»

Резко потемнело. Повеяло влажным и жарким, как в бане. Пылающий монстр корчился, выл, хохотал в безумии близкой смерти, крутил щупальцем и грозил то подкинуть свою жертву вверх, то ударить о земную твердь. С трудом заставив себя отвернуться, Дрозд бросил взгляд за спину и увидел над горизонтом густую чернильную тучу, окаймлённую поверху рубиновым заревом.

Небосклон распахивал пасть, чтобы проглотить пустыню. Раскатистый рык хлынул навстречу, грозный и справедливый. Он успокаивал. Ободрённый им ветер, словно разведчик, прорвавшийся через вражеский стан к своим, размножился до целой армии и выступил единым фронтом.

Песок поднялся до самого неба.

– Сюда! – прохрипел Дрозд, не зная, поймёт его чудище или нет, но уже не думая об этом. – Эй, сюда!

И побежал прямо на вздыбленное песчаное цунами.

Через сто метров его сбило с ног. Он перекувыркнулся, ободрав ладони, попытался встать, но потерпел поражение и только сидел на пятках, прикрыв веки, и сквозь ресницы глядел на монстра. Монстр надвигался. Спину через одежду жалило что-то мелкое и жёсткое, яростные укусы чувствовались на шее, жёлтое облако окутало целиком… Дрозд ждал. Может быть, он не успеет. Может, его просто расплющат, и ничего не получится. Но мелкое стало крупнее, а жёсткое – мягче. И когда холодные-холодные капли покатились по коже за воротник, он глубоко вдохнул, протянул вперёд трясущиеся руки и закричал.

Дождь. Он шёл так, как не должен был идти, совсем неправильный и дурацкий, как и всё, из чего состоял Дрозд, – шёл по горизонтали, наплевав на законы природы, упругими струями пронзал неказистую фигуру человека и ударял прямо в искажённые морды горящего чудовища. Он набирал силу, он разбушевался так, будто его не выпускали из этой тучи тысячу лет – тысячу лет несвободы и невозможности исполнить своё жизненное предназначение. Дрозд глухо мычал сквозь зубы. Он не умел петь, как поют во время дождя маленькие синие птицы на скалах, но молчать было невозможно – иначе его разорвало бы на куски.

Он промок до нитки. Каждая секунда длилась вечность, и он ощущал себя каменным изваянием, сточенным голодной водой до прозрачной тонкости. В животе расширялись карстовые пустоты. Мыслей не осталось вообще никаких, и он почти не осознавал, как подался навстречу щупальцу, которое вынырнуло из тумана, и как забрал из его ослабевших объятий дрожащего мальчика. Совсем рядом промелькнули осунувшиеся серые лица и изломанные руки, кто-то грустно и благодарно улыбнулся, а потом они вновь исчезли. Чудовище, погаснув, уходило прочь – и только вдали почему-то тренькнул звонок, да простучали по невидимым рельсам колёса трамвая.

Ливень неторопливо перебирался в нормальную плоскость. Успокоился и увёл свою армию ветер. Земля под ногами раскисла.

Ваня крепко обнимал Дрозда за пояс и несколько минут не издавал ни звука.

А потом спросил:

– Ты ведь на самом деле не думаешь о людях так плохо, верно? Ведь не думаешь?

Дрозд смотрел прямо перед собой, не желая думать вообще ни о ком и ни о чём, кроме сбегающих по коже капель.

– Не знаю. Кажется, нет…

– Они хорошие. Правда же?

Ваня всхлипнул. И сколько бы Дрозд ни пытался заглянуть ему в глаза – уклонялся, утыкался носом в бок, мотал головой, и Дрозд понял, кто кого должен сейчас убедить, что в людях нет ничего такого ужасного, а всё только что произошедшее – не более чем воплощённый детский страх.

Он вздохнул – и услышал свой голос будто со стороны, наполненный шорохом дождя:

– Да. Хорошие. Я вовсе не считаю их дурными: большинство из них гораздо лучше меня. Они умеют любить, радоваться жизни, проявлять самоотверженность – и это, надеюсь, никогда не изменится. Просто… просто я привык безотчётно воспринимать их как опасность, как страшное существо, которое требует хлеба и зрелищ – и оценивает, на что я гожусь в этом смысле. Привык, что в больших компаниях превращаюсь в испуганную собачонку. И кто-то внутри… не знаю, подсознание это или что-то другое, но оно придумало этот образ. Вот и всё. Это лишь отражение того, как мне самому дико и тяжело среди людей. Это ложь. Поэтому не плачь.

– Я стараюсь, – пробормотал Ваня.

Благо, пряча лицо, он не видел лица Дрозда, пока тот говорил.

– Вот и молодец. А теперь давай убираться отсюда.

Дрозд обхватил мальчика за плечи и побрёл наугад, свободной рукой разгоняя туман. Прыгнуть обратно в Память можно было даже не пытаться: сейчас у него не хватало на это сил. Где-то вновь прогудел трамвай, почудились отдалённые птичьи трели и деловитое постукивание инструментов – так неуловимо, что хотелось затаить дыхание и приставить ладонь к уху. Но всё стихло. И шёл частыми серебристыми стежками сосредоточенный дождь, словно очень старался заштопать обтёрханный рваный мир.

Пока они не выбрались из тумана на плоскую чёрную равнину.