– Они ушли вчера вечером, – рассказывал мальчик, пока Дрозд болтал чайным пакетиком в большой щербатой кружке, а после размешивал чай ложечкой, чтоб скорее остыл. – Сначала она долго спорила с дедушкой, всё уговаривала его вернуться домой… А потом они стали собираться. Она обняла меня напоследок и строго наказала мне найти тебя. Она даже плакала. А ещё передала тебе записку, вот…

Дрозд осторожно, двумя пальцами, принял сложенный листок, извлечённый мальчишкой из кармана новенькой синей курточки. Совесть грызла изнутри. Как, всё-таки ушли? Без него? Но без него им придётся пробираться вслепую, как новорождённым щенятам, соваться во все странные, не внушающие доверия переулки и закоулки, в двери заброшенных домов, в сумрачные аллеи. И ждать, что им, может быть, повезёт, и выбросит их туда, куда они целились, а не в один из тех слоёв, где никому не пожелаешь оказаться, где под ногами вместо земли – текучая зыбь, или время идёт в противоположную сторону, или забытые страхи выползают на поверхность, мгновенно обрастая плотью.

Поэтому они и не взяли с собой ребёнка? Из-за опасности? Дрозд весь дрожал, разворачивая записку, – от ненависти к той своей половине, которая не умела говорить «да», и от презрения ко второй, которая ничего не могла с этим поделать.

Но всё же… Какой странный выбор! Женщинам свойственно во всём отдавать предпочтение детям, ради детей они готовы надрываться, жертвовать, резать себя…

«Будущее не важнее, чем прошлое, – почерк был, конечно, знакомый. – То, что было, есть и будет – всё это одинаково важно. Но с будущим я могу справиться сама. Это малость, но всё же лучше, чем ничего. Остальное мне не по силам. Надеюсь, ты поймёшь».

Сначала Дрозд не совсем понял, и прочесть записку пришлось на второй раз. Потом почувствовал, что начинает. Откуда-то из глубины поступил сигнал, что нижние ярусы сознания медленно, но верно затапливает холодное понимание, – но тут же энергичный и неутомимый мозг перекрыл ему все выходы наверх, определил затопленную местность на изоляцию, поставил барьеры и предупредительные знаки, после чего, весьма довольный собой, погрузился в полудрёму, отказываясь работать.

Мальчишка горбился, поставив ноги на перекладину табуретки, и шумно хлебал горячий чай, но едва Дрозд поднял на него глаза, как он поспешно выпрямил спину, словно под взглядом учителя, и вспыхнул до корней волос.

– Мне очень страшно, Ваня…

Дрозд побарабанил пальцами по столу и с опаской прислушался, не даст ли вновь знать о себе вчерашний клещ, но клещ так насосался крови накануне, что лопнул, и всё пока было в порядке. «В конце концов, ребёнок не виноват в том, что по какой-то неведомой причине мне не нравится. Мне вообще почти никто не нравится. Но его же, поди, родители потеряли… Правда, есть надежда, что в его краях течение времени медленнее, но всё равно – потеряют в ближайшие дни. Не годится это. А мне вообще-то несложно. Всего-то и нужно, что сходить с мальчишкой в другую реальность, а потом прыгнуть обратно».

– Давай доедай, – велел Дрозд, – допивай свой чай, и пойдём.

Мальчуган так обрадовался, что проглотил последний пельмень, не дожевав, и так неосмотрительно хлебнул из кружки, что закашлял, а из глаз у него хлынули слёзы.

Потом они свалили посуду в раковину. Дрозд махнул рукой: разберётся с этим через двадцать минут, когда спровадит мальчишку. И, наверное, даже успеет сегодня на работу, в музей: час-то совсем ранний.

Мелькнула мысль: «Что же, он шёл через полгорода ночью? В темноте?» – но мысль эта вела за собой какое-то светлое и чистое чувство, не подходящее Дрозду, поэтому и не рискнула задержаться в его слякотной и мрачной голове.

– Ну так куда тебе надо? Постарайся объяснить подробнее, а то я могу промахнуться.

– Что, прямо отсюда? – удивился мальчик.

И принялся с превеликим интересом разглядывать стоящие на подставках и стеллажах свидетельства морального распада здешнего хозяина. Вот ведь маленький притворщик! Получил согласие – и теперь оказывается, не так уж он и торопится домой! Дрозд разозлился. Да нет, Дрозд был близок к бешенству, но почему-то только хмурился, неодобрительно сопел и молчал. И стыдился, что другой человек – пусть даже посторонний щегол, которого он больше никогда, если повезёт, не встретит – видит вот это всё.

Не хватало ещё, чтобы его жалели, как какого-нибудь неполноценного.

– Отсюда не получится, – щегол завершил осмотр и сделал умное лицо. – Здесь слишком много тебя настоящего. Понимаешь? Оно не отпустит.

– Раньше как-то отпускало, – сквозь зубы процедил Дрозд. – Слушай, если уж ты просишь тебе помочь, то должен слушаться меня, ясно?

– Но я же… – мальчик, вновь смутившись, подобрался ближе и произнёс доверительным шёпотом, косясь по углам: – Я из необычного слоя. Туда так просто не попадёшь.

– Из какого ещё необычного слоя?

– Есть одно такое место… Пойдём скорее!

И этот малолетний нахал вытащил Дрозда на улицу и потянул за собой – Дрозд едва успел запереть студию на ключ. Они почти бегом пронеслись вдоль соседей-магазинчиков со всеми этими вывесками и неоновыми лампочками, потом нырнули во дворы с шелушащимися пятиэтажками и огороженными сеткой спортивными площадками, пустыми в это холодное утро. Загадочным образом выскочили на перекрёсток Посадской и Овсянникова – хорошо знакомый Дрозду район, здесь он на протяжении трёх месяцев снимал комнату у одной глухонемой портнихи, когда, было дело, думал, что не вернётся на Поверхность никогда. Из затеи этой ничего путного не вышло, но даже сейчас некоторые его вещи оставались там, убранные, должно быть, бережливой хозяйкой на антресоль.

Но мальчишку прежнее место обитания Дрозда ни капли не интересовало. Он схватил зазевавшегося спутника за дурацкую верёвку, как за поводок, закусил губу и с неудержимым упрямством, достойным, надо признать, уважения, связал-таки эту верёвку с той, которую сам носил на поясе.

Дрозд на сей раз не стал протестовать. Устал.

– Ты что, боишься потеряться?

– Боюсь, – мальчик насупился, дёргая поводок и проверяя узел на прочность.

Дрозд оглядел его внимательнее.

– А тебе сколько лет?

– В конце октября будет семь… Но ты не понимаешь! Я в школу хожу сам и… и вообще. Я самостоятельный. Просто это очень, очень важно.

– В конце октября, значит…

Дрозд сунул руку под капюшон и задумчиво почесал макушку. Сквозь заслоны, возведённые заботливым мозгом, но теперь уже не казавшиеся такими уж нерушимыми, начали просачиваться неприятные ледяные струйки. Некстати он вспомнил, что до сих пор не выяснил одну вещь, хотя всегда, несмотря на замкнутость и угрюмость, полагал, что в общении эта деталь чрезвычайно важна, хотя бы ради соблюдения вежливости:

– А как тебя вообще зовут?

Мальчишка просиял, обеими руками хватая Дрозда за запястье и повиснув на нём, как будто одной верёвки ему было мало.

– Меня зовут так же, как и тебя. Здорово, правда?

Дзинь! Совсем рядом, слева, панически зазвенело и залязгало, и Дрозд отшатнулся – успел чуть ли не в последний момент, да и то лишь потому, что притормозил его подопечный. Перед ними, нервно пошатываясь, прополз облезлый, как толстая старая змея, трамвай. Самый настоящий. И Дрозд оторопело провожал его, скользя взглядом по блестящим рельсам. Он не мог припомнить, когда в последний раз видел, чтобы по городу ездили эти мастодонты; многие считали их пережитком прошлого и ассоциировали исключительно с открытками в стиле ретро. Они должны были безропотно уступить дорогу более современному транспорту, как старики молча уходят в тень перед напором шустрой молодёжи.

А Дрозд ведь тоже забыл об их существовании, хотя в далёком детстве любил, забравшись в просторные трамвайные недра, закрыть глаза и слушать деловитый перестук колёсных пар. Сидения всегда были тёплыми, и он свято верил, что где-то под дрожащим полом бушует магический огонь, как в глотке у дракона. А мимо проплывали телеграфные столбы, обгоняли трамвай суетливые автомобили, ходили люди – всё это было близко, но всё же по ту сторону стекла, и двигалось хаотично, непонятно. Их вагончик – совсем другое дело, он следовал строго вдоль рельсов, и было в этом нечто волшебное, словно сидишь внутри отдельного, очень правильного передвижного измерения.

Прошлое хлопнуло в голове как фейерверк, рассыпалось на искры и растворилось.

Потянуло затхлостью.

– Странной дорогой ты меня ведёшь, – пробормотал Дрозд, бегая взглядом по обступившим их немым домам с изъязвлёнными, покрытыми налётом лепнинами. – Я не понимаю, куда…

– Ты ведь ещё не забыл школу? – неожиданно перебил его маленький тёзка.

И остановился перед широким крыльцом, ведущим в глухую чёрную пустоту.

Резко обрушилась промозглая ночь (или затмение?), мир отступил назад, и вокруг ничего больше не было – только на ступени падали, шурша, осенние листья.

– Я всего два года назад её закончил, – ответил Дрозд и весь покрылся мурашками от того, каким слабым показался голос, будто кто-то живой, таясь в темноте, пожирал все звуки. – Не забыл. Учителей, здание…

– Нет, я не про учителей. Я про… первый класс. Про то, как играли на переменах. Про свет. И запахи. И шум.

Ваня затрясся, словно увидел в клубящемся мраке очертания чудовища с оскаленными клыками, и его трепет передался Дрозду – пробежал током по соединяющей их верёвке.

Горло сдавило, говорить было сложно – но и не говорить не получалось.

– Нет, начальную школу я почти не помню. Всё очень размытое и тусклое, как в сумерках, а голоса – как сквозь толщу воды. Много детей, длинный коридор… Стёкла, кажется, зелёные – могли у нас быть зелёные стёкла в коридоре? – Дрозд нахмурился, терзая свои воспоминания как измусоленный, выжатый апельсин. – Толстые такие, похожие на сложенные плиткой донышки трёхлитровых банок. Свет через них почти не льётся. И… Слушай, не заставляй меня рассказывать, это совсем не весело и тебе не понравится!

– Ты опять порвал её, – прошептал Ваня, глядя снизу вверх блестящими от страха глазами.

И поднял к лицу куцый хвост своего пояска с узелком на конце.

– Что?.. Это не я.

– Расскажи всё, это важно.

Дрозд не заметил, когда они успели взойти по ступеням и очутиться перед тяжёлыми двустворчатыми дверями, обшитыми деревом. В полутьме над ними предостерегающе мерцала прямоугольная табличка, но надпись растушёвывал густой туман, лезущий в рот и в ноздри.

– И очень душно, – сдался Дрозд. – Душно, жутко, муторно, как в склепе.

Двери со скрипом приоткрылись – два морщинистых века – и мрачное здание взглянуло на посетителей пустым чёрным провалом, откуда повеяло могильным холодом. Это и есть твой дом, малыш? Откуда же ты, из загробного мира? Ангел смерти? «Надо прекратить, – пронеслось в окоченевших мыслях. – Прекратить, иначе мы погибнем…»

Но второй голос внутри возразил: «До конца. Просто доведи дело до конца».

Даже сквозь ком в груди. Даже с дрожащими руками и пеленой в глазах.

Зажмурившись, если уж так страшно.

– Знаешь, я… я не ходил в детский сад! – громко, почти срываясь на крик, потому что вдруг стаей бешеных собак налетел кусачий ветер. – Когда попал в школу… почувствовал, что меня бросили – бросили в мутный водоворот, совсем одного, и теперь я умираю…

Переход завершился. Невидимые щупальца оплели и Дрозда, и маленького Ваню вместе с их телами, втащили в просторное сумрачное помещение, заперли двери – и тишина взорвалась хаосом самых разных звуков, шуршащих, топочущих, щебечущих – чтобы через секунду стать отдалённым рокотом, словно вселенная испугалась и приглушила динамик.

Наверное, это было безумие. Пришло, наконец, не стерпело, ответило на вчерашний вызов?

Всё предстало перед Дроздом точь-в-точь таким, как он только что описывал. Болотная муть, зловещий тоннель младшего крыла, мелькающие в буроватом мареве фигурки детей. Беззаботный смех, от которого в животе сжимался липкий ужас. И даже стёкла из круглых зелёных донышек; неважно, были ли они на самом деле – он вспомнил их именно такими.

– Да, – прошептал рядом Ваня. Совсем белый, с капельками пота на висках, он прикрывал уши и мотал головой. – Душно и страшно, душно и страшно. И я умер… Почему ты оставил меня здесь умирать?

Он обхватил себя за плечи и побрёл к стене – туда, где стоял выложенный кафелем куб с раковиной, из которой бил крошечный фонтанчик. Там он сел на пол, съёжился, спрятал лицо в коленях и заплакал.

Барьеры тут же смело. Прорвало все плотины и дамбы. Завеса, так долго заслонявшая то, что было очевидно, наконец-то упала, и ослепшее сознание протёрло запотевшие очки.

«Можно я вынесу тебе твою фотографию? Хотя бы детскую, ладно?»

– Почему ты не узнал меня? Почему забыл? Что я натворил такого, что ты совсем меня не любишь? Ты же любишь других детей… А я ни в чём перед тобой не виноват! Я маленький и ничего не понимаю. Что я сделал не так? Я не хотел, чтобы ты вырос таким несчастным, я не специально, честно! Я просто умер. Просто задохнулся здесь…

Дрозд стоял посреди бурлящего потока, в котором кувыркались многорукие тени, – запутавшийся в мыслях и чувствах, стреноженный ими, как лошадь. Будто на ходулях подковылял он к этому всхлипывающему комочку, споткнулся на последнем шаге, опустился на колени – почти упал, глупо бормоча:

– Как же это… Как это умер? Ведь вот же ты, живой, говоришь со мной, дышишь!

И легонько похлопал мальчика по запястью.

Ваня поднял голову и вытер рукавом куртки под носом.

– Но ты же сам так подумал, когда смотрел на фотографию. А я не существую без тебя. Я такой, какого ты хранишь у себя в душе, и не могу быть другим.

Есть такое место, давным-давно рассказывал отец, которое для каждого открывается по-разному и по-разному выглядит. Оно постоянно что-то достраивает, а что-то превращает в пыль – навсегда или на время. В нём можно потеряться, а можно найти очень важную вещь.

Оно называется Память.

Что-то произошло, по какой-то причине связь перетянулась, лопнула, и всё нарушилось, и воспоминание выпало из общей канвы, увидело свою жизнь зрением и сердцем Дрозда, услышало своё будущее. Дрозд инстинктивно подсел ближе к Ване. Внезапно возникло желание обнять его, погладить по спине и волосам, убеждаясь, что этот ребёнок реален. Жив. Но тут кто-то подскочил сбоку и толкнул в плечо. Девчонка. Светловолосая кнопка с серыми глазами, в которых стояла даже не учительская строгость, а твёрдая, северная, какая-то варяжская суровость… Дрозд узнал её. Теперь – узнал сразу.

Маленькая Вася воинственно стиснула кулаки и вскинула подбородок.

– Вы кто такой? Кто вас пустил, почему вы к нему пристаёте? – Не дождавшись от растерянного Дрозда ответа, она воззрилась на мальчишку, углядела, что тот в куртке, и набросилась на него: – А ты где был? Почему прогулял математику? Ты что, на улицу бегал?

Ваня хмуро отвернулся, надеясь, что Вася не заметит его заплаканного вида, – но он недооценил её. Девочка охнула, села с ним рядом, прижалась плечом к плечу. Она хотела знать, что стряслось. Хотела утешить.

– Жених и невеста, жених и невеста!

Мимо со свистом пронеслись три призрачные фигурки. Одна припала к фонтану, набрала воды в рот и выпустила холодную струйку прямо в Ваню, лишившегося от такой наглости дара речи. На Дрозда никто из задир не обратил внимания: наверное, его приняли за нового, ещё зелёного преподавателя, а может, даже за кого-то из старшеклассников.

– Жених и невеста! Иван-царевич и Василиса Премудрая!

Из их уст даже слово «Премудрая» звучало издевательски, с долгим, насмешливым «у-у-у» – но Вася не смутилась. Она грозно сдвинула брови и показала одноклассникам кулак.

Зато Ваня вспыхнул, вскипел, как маленький злой петушок, принялся отпихивать её:

– Отстань от меня! Я хочу сидеть тут один, а тебя не звал!

И страдальческими глазами смотрел на Дрозда: «Видишь?» – а Дрозд держал в руке махрящиеся концы двух верёвок, своей и его, и думал, что никакие верёвки тут не помогут… «Может быть, поэтому у меня иногда отключается инстинкт самосохранения?» – кольнуло в висок. Когда год назад Дрозд бросал университет и работу и три месяца почти не вылезал из съёмной комнаты, ему было плевать, что скоро нечем будет платить хозяйке, что однажды он просто сдохнет под забором, если продолжит так. Казалось, лучше сдохнуть, чем жить в постоянном ощущении своей чужеродности.

Неужели это из-за того, что он давно уже мёртв?

И ведь он действительно сваливал всю ответственность на этого ребёнка. Просто за то, что не мог вспомнить, с какой точки, с какой развилки всё пошло не так. И приходил к очень удобному выводу: значит, это не я допустил роковую ошибку, а он, это он с самого начала всё безнадёжно запорол, а потом исчез и не отзывается, когда я спрашиваю, где искать корень своей ненормальности. Но что он мог, домашний мальчик неполных семи лет? Школа казалась ему адом, где за любой неправильный вздох накажут, разлюбят, отвергнут…

Вспомнить это место другим? Со светлыми стенами, яркими лампами и прозрачными окнами, с приветливыми одноклассниками вместо этих туманных бесенят, у которых искажённые черты мордашек и блуждающие конечности, отчего они похожи на неудачный результат, выданный рисовальной нейросетью. Как перекроить Память? Как забыть одно и вылепить другое из того, что внутри, если внутри только шелушение и даже глиняные человечки разрушаются, оттого что им просто не повезло с Мастером? Была бы у них возможность выбрать себе другого…

Но возможности нет.

И у Вани нет.