Он часто думал: почему не существует специального названия для людей, которым стыдно поступать хорошо? Если оно и существовало, Дрозд не слышал о нём. Но точно знал, что подобный стыд – не миф.

Разве ни у кого больше так не бывает? Когда сознание ясно видит то, что правильно, и всё существо рвётся к добру – помочь, обнять, проявить себя с лучшей стороны, исправиться – но рядом с этим воодушевлённым существом вдруг набухает, как клещ, кто-то жалкий, злой и одновременно застенчивый до безумия. И ему действительно стыдно – стыдно быть достойным, стыдно заслуживать чего-то. Как будто ты обязан оставаться на дне и предоставить другим священное право презирать или ненавидеть тебя. Как будто ты слишком заразный, и тебе нельзя прикасаться к этому добру.

Сейчас наступила именно такая минута. Маленький уродец, который до смерти испугался, что посмеет быть хорошим, в один миг возвёл перед Дроздом высоченную стену. И через неё было не перелезть.

– Вы ошиблись, – обречённо выдавил Дрозд, прекрасно понимая, что делает только хуже самому себе. – Я ничем не могу быть полезен. Вы, должно быть, ждали… ждёте кого-то другого… Уверен, он вот-вот явится. А я… Извините.

И он попятился прочь от этих грустных глаз, от инвалидной коляски, от обёрнутых пледом ног, от книг, чайного сервиза, дырки в полу. От мальчика, который попытался удержать его за конец верёвки.

Схватив куртку, Дрозд выбежал на воздух. Душераздирающе заскрипели ворота, улица захлюпала под надетыми наспех, не зашнурованными ботинками. С осуждением крякали утки в парке.

Минут двадцать съело бессмысленное шатание по незнакомому району, истыканному заборами, нежилыми развалюхами и уходящими в спячку деревьями. Но вот сильнее засвистел ветер, холод защипал ставшую гусиной кожу, словно был уверен, что Дрозд просто видит сон, и намеревался разбудить его; послышался отдалённый плеск – Дрозд вышел к набережной.

«Всё бесполезно, – думал он, бредя вдоль шершавого парапета, один, наедине с рекой, низким небом и чайками. – Я злобный кретин с горой комплексов и тараканами в голове. Я разоритель… Она никак этого не поймёт. Покой, радость жизни, безмятежный труд – никогда мне не видать этого. Просто так уж всё устроено. Просто есть люди, не созданные для счастья. Нет у нас какого-то важного органа, способного чувствовать его; мы рождаемся в невидимом коконе, который не пропускает тепло, и сидим, каждый в своём, а остальные ходят мимо, и никто не знает, что внутри у тебя огонь. Но он есть. И наступает день, когда он просто сжигает тебя дотла…»

Он вспомнил, как забрали отца. Усмирять свою печаль отцу с годами становилось всё сложнее, а причина его внутреннего надлома и шатания оставалась загадкой. Психологи Поверхности и спирологи Криптопоса – специалисты по частицам, из которых состоит духовный мир, – только качали головами и досадливо поджимали губы, заходя в очередной тупик. Любимая прежде работа превратилась в проклятие, и её пришлось оставить, пополнив ряды обыкновенного офисного планктона – отец терпеть не мог возиться с бумажками, его душила новая должность, но мама надеялась, что это временно, что он привыкнет, пойдёт на поправку…

Не пошёл.

Однажды из переполненного почтового ящика на ботинок Дрозду свалился длинный белый конверт – без марок, с едва заметным гербом Возводелов в углу. А через три дня за отцом прямо на Поверхность явились люди в толстых очках и серых халатах.

Потом Дрозд, конечно, разведал, в какой слой его увезли. Это было одно из тех измерений, где, как говорят, «видно душу». Её рассматривают с помощью специальной аппаратуры, определяют, какие её области здоровы, а какие изъедены заразой, какие подлежат лечению, а какие погибли навсегда. Уже поднаторевший к тому времени в умении перемещаться между слоями, шестнадцатилетний сын навещал отца в лечебнице так часто, как мог. Иногда брал с собой маму, но на неё встречи производили слишком тягостное впечатление.

Это был сумасшедший год, похожий на перенасыщенный событиями сон; Дрозд не успевал думать и действовал, повинуясь плохо осознаваемым внутренним импульсам; недоумевали и беспокоились учителя – всё-таки десятый класс, выпуск не за горами – а у него уже мелькали смутные мысли, что школу он бросит.

Но он не бросил – не было нужды – потому что спустя год лечения отец исчез. Телом остался в своей палате, но душой сбежал. Осталась разве что чахлая тень для поддержания жизни в брошенных, как ненужный хлам, руках, ногах, впалой груди и рано поседевшей голове. Врачи сказали: больной душе мучительна любая клетка. Такие беглецы никогда не возвращаются к родным: не хватает сил. Криптопос затягивает их дальше, в те свои глубины, о которых мало что известно, и там они блуждают, не способные и не желающие выращивать себе новые тела и проживать новые жизни, удовлетворённые, наконец, своим облегчённым полусуществованием. Пока не выйдет отпущенный срок.

Дрозд наклонился, подобрал с асфальта камешек, отколовшийся от парапета, и, размахнувшись, со всех сил запульнул его в реку. Потом сбежал по старой лестнице, что скрежетала, должно быть, оглушительнее всех цепей в аду, и зашагал по размякшей земле, время от времени поддевая носком ботинка береговую гальку и швыряя её в сторону кромки воды.

«Несчастье. Когда оно выбирает тебя, чтобы медленно и мучительно сломать, всё уже кончено. Времени впереди ещё много, и кажется, что можно всё наладить и заштопать, но на самом деле итог предрешён. Другие станут прыгать вокруг и восклицать: жизнь прекрасна, будь позитивнее! И ты тоже порой будешь думать, что ощущение себя в этом мире можно поменять просто по щелчку пальцев – как скинуть мокрую одежду и переодеться в сухое. Но это обман. Болезнь обманывает тебя, потому что ей скучно пытать жертву и не получать никакой реакции. Ей надо наблюдать, как ты дрыгаешься, как веришь во всякую ахинею и радуешься минутному просветлению, полагая, что уж на этот раз за ним не последует очередной ямы. Я всё это уже видел. Так было с папой… Надежда? Это просто обглоданная кость, которой жестокие мальчишки дразнят голодную дворняжку, чтобы позабавиться. Так вот не поползу я за этой костью! Не хочу».

Дрозд бросился бегом, ловя пощёчины раздражённого ветра. Он знал, что сейчас сделает – домчится до студии, закроет окно досками и будет бить, бить свои нелепые поделки об пол, сбрасывать с треногих пьедесталов всех этих усмехающихся Вольтеров и Цезарей, рвать на куски старые холсты с пейзажами. Зачем ждать, если они всё равно растрескаются, осыплются и в конце концов покроются плесенью?

«Хватит уже играть и издеваться. Вот я, здесь! Приходи уже, приходи насовсем! Сегодня самый подходящий день для того, чтобы пересечь черту. Самый подходящий день, чтобы сделать глупость…»

Впереди показался мост, и Дрозд нырнул под него, увязая ногами в сырой земле. Выдохся, пошёл быстрым нервным шагом…

Но когда он выбрался из-под каменной громадины, то очутился на оживлённом перекрёстке в каких-то ста метрах от своего дома – в смысле, от многоквартирного дома, в котором жили они с матерью, – и промчавшийся мимо джип отогнал Дрозда дальше от дороги, фыркая и плескаясь как бегемот.

Всё было ясно. Крылатый ты или нет, Криптопосу ничего не стоит вышвырнуть тебя на Поверхность, если слишком досаждать ему неугодными эмоциями и истериками. Он хозяин радушный, обожающий толпы народу, но крутой и жёсткий – а чересчур буйного гостя полезно на время выставить за дверь, пока буян не протрезвеет и не возьмёт себя в руки.

Ну и ладно.

Дрозд, зачем-то отряхивая куртку, огляделся. Небо было твёрдым и неподвижным, а облака на нём – зернистые, будто густая каша, но сквозь них настырно, как назойливый родственник, лезущий на семейную фотографию, пробивалось тусклое солнце, высоко-высоко над головой.

Полдень.

Время в Приграничье, текло в той же скоростью, что и на Поверхности, но погрешности при переходе иногда случались: то потеряешь час, то приобретёшь два – как придётся. Поднеся левое запястье к уху и сообразив, что часы в ужасе от такого варварского непочтения объявили бойкот, Дрозд дважды тряхнул рукой: обычно это помогало. Циферблат мигнул тусклым бликом, все три стрелки ожили и резво помчались вперёд.

Пока они навёрстывали упущенное, сталкиваясь и жужжа от натуги, Дрозд подошёл к своему подъезду и нехотя, словно кто-то заставлял его, задрал голову.

Два тёмных окна в пятом этаже посмотрели на него горестно и сухо. Понимали, что он не поднимется.

– Ваня? Это ты?

Мама стояла у него за спиной с двумя пакетами из супермаркета, растрёпанная, с опухшими веками, в просторном бежевом плаще. Разумеется, она не сразу узнала его. Он слишком давно не брал её с собой в Приграничье, она не желала этого и проклинала тот день, когда её тогда ещё не муж, а просто симпатичный милый парень Андрей Грунич впервые попал в Криптопос – чтобы потом, как-то раз пригласить её составить ему компанию.

Наверное, он радовался, что может подарить ей целый новый мир. Это так на него похоже.

– Привет, – сказал Дрозд.

Мама подошла ближе, поставила пакеты на скамейку и долго молчала, наклонив голову к плечу. Он считал мелкие морщинки у неё возле глаз, но часто моргал и сбивался.

– Возвращайся домой, – вздохнула она наконец и приложила ладонь к его щеке, со странным, двойственным выражением: она испытывала почти отвращение к этой его оболочке, но в то же время чувствовала, что перед ней её сын. – Что же ты вечно творишь со своим лицом? В жизни такой красивый, а сейчас…

Дрозд нахмурился и отвернулся. Спросил:

– Оно наверху?

– Да, – снова вздохнула мама. – Возвращайся, мне не по себе в одной квартире с этим… с пустым… Оно… он просто сидит, или ходит по комнате, или лежит и смотрит в потолок. Иногда говорит что-то, но я не слушаю и не спрашиваю ни о чём, ведь это всё равно не ты. И это слишком похоже…

Она запнулась, и Дрозд закончил про себя: «Слишком похоже на папу в тот последний год».

– Я ведь уже не настаиваю на том, чтобы ты ушёл оттуда навсегда. – Мама без особой нужды поправила ему воротник, погладила скользкую плащёвку. – Я всё понимаю… и тётя Нина объяснила мне, что это не так-то просто даётся… и не всем. Да и что поделать, раз уж ты мечтатель, как папа… Только брось, брось, самое главное, свои скульптуры и живопись! Если так хочешь заниматься искусством, можно ведь… можно писать книги – помнишь, ты сочинял в детстве? Или музыку… Только не руками, Ваня, перестань, я тебя прошу, не мучай себя!

– Мне так спокойнее, – совсем тихо пробормотал Дрозд, забыв, что пять минут назад планировал разнести всё в мастерской к чёрту. – Как иначе я пойму, всё ли в порядке? Мне нужно видеть. Проверять, будут ли трещины.

– Но тебе же не нравится то, что ты видишь!

– А вдруг всё изменится? – Дрозд чуть не зажмурился: проклятая надежда на секунду зажглась опять. – Мне нужно убедиться… убеждаться каждый раз, что я не ненормальный.

– Ты нормальный! Ты добрый, ответственный и очень глубоко чувствуешь, когда кому-то плохо…

– Людям это не нужно.

– Ты не прав. С тобой всё в порядке, ты…

– Тогда почему я всё время не на своём месте, мама? Почему я ненавижу весь мир, хотя на первый взгляд у меня в жизни всё хорошо?

Мама отступила под козырёк подъезда, смотря в землю.

– Папа любил…

– Да. И его это не спасло.

В этот момент пиликнула тяжёлая дверь, выпуская на улицу пушистого шпица на поводке, а следом за ним и хозяйку, соседку-пенсионерку с третьего этажа, так что Дрозд прикусил язык, пряча в воротник кончик носа. Любопытные глаза соседки блеснули из-за стрекозиных очков.

– Гости у вас, Оленька?

Собака обнюхала штанину Дрозда, вдоль которой свисала из-под куртки оборванная верёвка, и благодушно тявкнула.

– Ванин товарищ из университета. – Мама неловко теребила пряжку на поясе. – Приходил проведать.

Соседка глубокомысленно покивала и заковыляла дальше, следом за нетерпеливым шпицем. Короткая пауза помогла матери собраться с мыслями, и она решила прибегнуть к своему любимому средству – малоэффективному, если честно, но говорить на эту тему мама не уставала никогда:

– Тебе просто надо оглядеться. Увидеть тех, кто рядом, кто тебя любит. Вот Васенька… Я недавно звонила её родителям: она сейчас у них. Оказывается, приехала в прошлую субботу, чтобы сделать тебе сюрприз, но заболела, лежит в постели…

– Это ты ей всё рассказала? – спросил Дрозд, старательно глядя в сторону.

Мама смутилась и ответила не сразу:

– Ваня, ты ведь и сам…

– Очень давно, в детстве. Она решила, что это не всерьёз, просто выдумка. А теперь…

– Мы переписывались, – призналась мама. – По почте. Вань, ты бы к ним сходил?

Он мотнул головой.

– С Васей всё в порядке. Она не болеет.

То ли мама не поняла, что значили последние слова, то ли задумалась – выражение её осунувшегося лица почти не изменилось. Дрозду больно стиснуло сердце. Бедная… Сначала мучилась из-за папы, теперь – из-за него. Наверное, она предпочла бы, чтобы сын рос хулиганом и двоечником, чем вот так, и он очень хотел стать каким-нибудь другим, он помнил, как в детстве часто слышал от неё: «Ох, милый, ну почему ты такой?» – и с беззаветной семилетней пылкостью желал быть не «таким», а таким, как надо, чтобы мама не грустила. Но как это делалось?

– Можно я вынесу тебе твою фотографию? – робко спросила мама.

Рука Дрозда непроизвольно дёрнулась вверх – закрыть лицо.

– Нет.

– Я боюсь! Ты так забудешь сам себя… – Она решительно сжала кулак. – Я вынесу. Хотя бы детскую, ладно?

– Не надо, мама, пожалуйста!

Детская фотография – ещё хуже. Что-то колючее, как ёж, заворочалось в дальних комнатах подсознания, какая-то очень туманная, хотя и совсем недавняя тревога… Но он не мог вспомнить – вместо этого в памяти воскрес один из психологов, к которому Дрозд по настоянию матери как-то записался на приём. «Вот вам задание на дом. Возьмите свою детскую фотографию и ответьте, что вы чувствуете…»

«Я ничего не чувствую, – думал Дрозд, придя домой и вытаскивая из альбома старую карточку с заломленным уголком. – Разве что жалость. Как будто это чужой ребёнок, ребёнок каких-то не очень близких знакомых, который давно уже умер».

– Иногда мне хочется, – стеклянным голосом начала мама, – чтобы оказалось, что это я сошла с ума. Что нет никакого Криптопоса и никаких Возводелов, что всё это просто моё бредовое видение, а на самом деле и ты, и папа счастливы.

Дрозд подался назад, перешагивая через бордюр и ступая на мягкие палые листья. Почувствовал спиной, как мир расходится упругими волнами, и уже нащупывал мысленно знакомую дверную ручку…

– Может, это и правда, мама. Только думай об этом не как о сумасшествии, а как о сне. Ты просто спишь, а когда проснёшься, всё у тебя будет хорошо. И там, наяву, я не буду доставлять тебе проблем. Обещаю.

Мама потянулась к нему.

– Ванечка…

Но она уже не могла его коснуться. Её силуэт, вместе с подъездом, подстриженными кустами и скамейкой, стал размытым, будто Дрозд смотрел вверх со дна бассейна, и сначала вода была прозрачной, а потом бассейн превратился в мутный илистый пруд – пока одна реальность не сменилась другой, в которой щёлкнул замок на двери и зажглась лампа над столом в мастерской.

Прости, мама.

Дрозд сжался изнутри, опасаясь выдохнуть в пространство слишком много своего уныния. Ничего колотить он не стал – наоборот, откопал в ящике тряпку, смочил её водой и продолжил начатую накануне уборку, в ходе которой обнаружил, что три картины вспучиваются уродливыми пузырями, а обе половины последней гипсовой формы для литья, похожие на скорлупу гигантского ореха, распались каждая ещё напополам. Но на душе было пусто, как на заброшенном кладбище.

В три часа он вспомнил про музей, но там, почти наверняка, ещё утром поняли, что его вышвырнуло, и уже нашли, кем его заменить, – так что он лёг спать и проспал до ночи.

Ночью в город пришёл снег – разведчик нетерпеливой зимы. Дрозд устроился на низком подоконнике и, закрыв глаза, чувствовал, что сознание рассеивается, словно пыльца, а мир становится тонким и проницаемым, как огромное сито; казалось, что Дрозд в нескольких местах сразу. А снег присаживался на плечи весёлых гуляк, подслушивал разговоры, падал мимо окон, заглядывая в квартиры, и кружил вокруг фонарей. К утру же, убедившись, что для зимы ещё не время, растворился в сытых лужах, но между чешуйками на крышах домов, словно клочки шерсти неосторожного белого зверя, остались следы его пребывания.

– Всё когда-нибудь закончится, – сказал себе Дрозд и слез с подоконника.

Он умылся, почтил зубы, поскоблил щёки бритвой – терпеть не мог щетину – и даже подогрел на переносной двухконфорочной плите вчерашние пельмени…

Когда в дверь мастерской кто-то постучал.

Сначала Дрозд не планировал открывать: это, скорее всего, опять будут предлагать какую-нибудь страховку. Или проводят соцопрос. Он затаил дыхание и сидел, не шевелясь, с вилкой в руке, но пришедший не сдавался; стук повторялся с отчаянной настойчивостью, хотя там, снаружи, был кто-то не очень сильный, понял Дрозд, кто-то низкорослый и беспомощный – и эта мысль почему-то вызвала страх.

За дверью стоял ребёнок. Тот самый мальчишка, маленький «Тильтиль» – стоял и тихо плакал, а когда Дрозд в растерянности отступил на шаг, бросился к нему и уткнулся лицом в живот.

Только тогда Дрозд осознал, что верёвку, обвязанную вокруг пояса, до сих пор так и не разрезал.