– Пойдёмте, – сказала девушка, не дождавшись ответа, и махнула рукой в сторону ворот.

Дрозд не двинулся с места, нахохлившись и встряхивая мокрой чёлкой.

– Вы бы видели себя со стороны, – девушка сокрушённо покачала головой. – Что вы там прячете? С вами приключилась беда?

– Это цветы, – буркнул Дрозд, косясь на печального вида букет, который трепало непогодой. – Их надо в вазу и в тепло, а то погибнут. И вообще.

– Давайте. И пойдёмте уже внутрь, будем вас сушить и чаем поить.

– Нет.

Он решительно не понимал, зачем ему идти к кому-то в гости этим серым плакучим утром. Вероятно, если б он не был бирюком и мизантропом, то поблагодарил бы девушку за заботу, спросил, как её зовут или хотя бы попытался выяснить, где ближайшая автобусная остановка. Но Дрозду вообще, до судорог не хотелось открывать рот, будто каждая произнесённая фраза могла быть расценена как попытка построить между собой и людьми мост, который всегда обваливался, попытка встать после десятитысячной неудачи. И это было унизительно, до омерзения и дрожи, ведь кто-то там, наверху, наверняка, уже устал потешаться над его жалкой вознёй.

Злые и горькие мысли прервало появление нового лица: из ворот выбежал ребёнок. Вылетел прямо на проезжую часть улицы, как на опушку выскакивает лесной зверёк, и замер посреди огромной лужи, сложив перед грудью взволнованные лапки. Благо, машины тут, судя по всему, почти не ездили.

Малёк совсем – лет шести, хотя уже в школьной форме; темноволосый, не по-детски бледный, глаза наивные, хлопают густыми ресницами – хорошенький мальчик. Но что-то Дрозду в его внешности не понравилось, что-то тревожило до неуютного покалывания, которое родилось в затылке и засеменило по позвоночнику.

Что?

Вокруг пояса у мальчишки была повязана тонкая верёвка, оборванный конец её свисал вдоль правой ноги – смотрелось странно. Он громко и глубоко вдохнул, словно собирался закричать, но промолчал, только сотрясался от холода, глотая дождевые слёзы.

– Ты зачем выбежал? – всполошилась девушка. – Беги обратно, простудишься! Пожалуйста, – это уже Дрозду, тёплые пальцы тронули его ладонь. – Пойдём, мы тебя очень ждали!

Дрозд ещё не вполне вник в суть услышанного, но, опять в каком-то сонном помутнении, отлепился от решётки и под ободряющий шёпот осины покорно потащился за инвалидной коляской.

За скрипучими воротами был дворик с сараем и пустой собачьей конурой, наполовину закрытый провисшим брезентом. Неугомонные капли тарабанили по навесу, ревели, обиженными потоками сбегали по наклонной. Дрозд машинально взялся за ручки каталки и подтолкнул её, чтобы хозяйка дома быстрее миновала этот водопад, но тут же рассердился сам на себя и отступил.

Под навесом было сухо, и качалась жёлтая лампочка, от которой тянулся к кирпичной стене толстый провод. Плохо обустроенное жилище, старенькое – то есть успевшее состариться, а это говорило о многом. Между шестигранными плитами под ногами пробивалась жухлая трава; покосившееся крыльцо настолько утонуло в земле, что с одного края коляска могла заехать на него без проблем. Дверь предусмотрительно подпёрли тремя кирпичами.

– Это не наш дом, – поделилась девушка через плечо. – Мы совсем недавно в Приграничье. Но тут всё сделано как будто специально для меня. Даже порогов нет.

О своей особенности она говорила, ни капли не комплексуя, и это заслуживало уважения, но Дрозд продолжал сердиться и всё тревожился… забыл даже, о чём тревожился, но… Ах да, глаза! Глаза как у вчерашней старушки – где он их видел, эти глаза, ещё раньше, давно?

В прихожей, проехав между белёной печью и газовой плитой, девушка развернулась и вновь оглядела Дрозда с головы до ног.

– Ох… Садись скорей сушиться, вот сюда.

Печь потрескивала, дарила тепло и напоминала об отце: тот бы сейчас нашёл правильные слова и улыбку; он всегда был приветливым и добрым, очень добрым – и он сломался. Разрушился изнутри, без причины, прекрасный и несчастный человек…

Мальчишка неслышно подобрался сбоку и протянул к приоткрытой дверце, за которой танцевало пламя, правую ладонь. Левую же без спросу вложил Дрозду в руку.

Дрозд отстранился и уставился в широкий проём, который вёл в просторную, освещённую люстрой с пятью кувшинками-плафонами гостиную. Дальше имелась ещё комната: в обклеенной полосатыми обоями стене вырисовывалась тёмная дверь, и пока Дрозд возился с кнопками на ветровке, из-за двери этой выбрался старик – неухоженный, с кислым и брюзгливым видом.

«Может, это дед мальчика?»

А девушка ездила повсюду, складывала на колени какие-то таинственные коробочки и выглядела вполне себе хозяйкой: поправила занавески, поставила на плиту алюминиевый чайник, а вазу с многострадальным букетом водрузила на буфетный столик, так выжидающе косясь на Дрозда и словно вытягивая из него рассказ, что Дрозд возьми да и выдай всё как на духу. Про старуху-цветочницу, и как пытался всучить ей последнюю мелочь, как оставил букет на обочине, как ему теперь стыдно за это…

Потом стало стыдно уже за свою болтливость, но засвистел чайник, и оставалось только плюнуть на всё, скрипя от досады зубами.

На стене, над объёмистым ведром, красовался пузатый латунный рукомойник с резным язычком и крышкой как от кастрюли – старинная с виду вещь, такими сто лет никто не пользовался, но всё же вот мыльница на крышке, и мыло в ней скользкое, пахнущее мятой, и язычок скрипит, выпуская тёплую воду.

Дрозд, хлопая кулаком по штанине и чувствуя себя неуместным, как клякса на листе бумаги, шагнул в гостиную – и сразу увидел в рамке над диваном цветной рисунок: изящная маленькая птица расправляла тёмно-индиговые с графитовым отливом крылья, тянулась клювом к небу…

– Зачем это… тут висит?

– Просто так. Синий каменный дрозд – красивый, правда? Он поёт на скалах, когда идёт дождь и другие птицы молчат.

Подойти к рисунку ближе было невозможно: на диване устроился дед и буравил Дрозда глазами с самым неприязненным видом. Своего места он не покинул, даже когда остальные сели за стол, накрытый ажурной белой скатертью. Никто не начинал разговора, ни о чём не спрашивал, как будто они собирались вот так, вместе, уже сотый раз. От заварника с облачком пара поднимался аромат чабреца и корицы – чайничек был асимметричный, природного земляного цвета и с узорами из листьев, во вкусе тёти Нины. И он, конечно, являлся главой целого керамического семейства: рядом стояла грушевидная сахарница, кривенькие блюдца выстроились вокруг, гордые тем, как красиво лежали на них абрикосовые косточки и рассыпчатое печенье.

В какой-то момент Дрозду стало всё равно. Какое ему дело до цветочницы, до девушки, до мальчика с его дурацким пояском и тем более до этого неприятного старикана? Одна чашка. Он выпьет одну чашку чая, поблагодарит и уйдёт.

Дрозд отгородился от всех – мастерство, которым он владел в совершенстве – и стал слушать, как поскрипывает форточка. Лампа на улице продолжала покачиваться. Стучали, понемногу выдыхаясь, капли по навесу…

Когда-то давно, на Поверхности, семья Дрозда тоже жила в старом доме – правда, не в частном, а в деревянной двухэтажке на четыре квартиры. Соседские дети стыдились этого, но Дрозду дом нравился. Иногда бывает приятно почувствовать себя самую малость беднее и проще, чем на самом деле. Когда тебе чего-то не хватает, какой-нибудь мелочи – но ты прекрасно обходишься и без неё, даже наслаждаешься тем, что ты мог бы, если б захотел, но не особо-то и хочешь. Есть особое удовольствие в том, что у тебя замёрзли ноги и приходится натягивать шерстяные носки, а попасть на балкон можно, только если перелезешь через кровать, которая стоит поперёк, потому что никуда больше не влезла; что за водой надо бегать к колонке, а окна каждую зиму заклеивать скотчем.

Все эти действия напоминали ему о бережливости и борьбе. Каждое утро, каждый день сохраняй что-то, спасай – или преодолевай. И внутри, и снаружи – просто ребёнку, конечно, было проще понять это на примере заклеенной рамы, чем в общих выражениях. Ему нужна была планета, которую можно приводить в порядок – как у Маленького принца. Кого бы он спасал, если бы они вдруг переехали в новую квартиру с пластиковыми окнами? А поход на балкон? Разве стал бы он вообще проживать каждый поход на балкон так же, как раньше?

Чай остывал: Дрозд не пил его, просто водил пальцем по волнистому ободку чашки. Хорошая работа. Кем бы ни был изготовивший это Мастер-Возводел, на сердце у него сейчас, наверное, спокойно, безветренно и чисто. Он не забывает заклеивать свои «окна».

«Я тоже старался не забывать, – подумал Дрозд. – Так почему?.. Я не умею любить людей, я эгоист и невротик. Но это уже сама болезнь, а не её причина. Я где-то допустил ошибку. Где-то, когда-то… Когда? Не помню».

Тут он почувствовал, что с ним происходит нечто подозрительное и нехорошее. Происходило оно в районе талии – Дрозд вывалился из оцепенения, посмотрел вниз и увидел у себя на поясе верёвку. Точно как у мальчишки. Этот негодник с самым невинным выражением лица стоял рядом и был поглощён связыванием двух верёвок вместе, словно вознамерился ходить за Дроздом хвостиком.

– Что ты делаешь?

Дрозд отодвинул мальчика подальше, не позволив закончить начатое, но, как ни старался, как ни мучился, а первый узел, вдавившийся в левый бок, так и не покорился ему.

Проклятый пояс пришлось оставить. Ладно, потом найдёт, чем его перерезать.

Мальчик страдальчески вздохнул и вернулся на свою табуретку. Странные они были, все трое, настолько, что даже присутствие здесь самого Дрозда уже не казалось таким уж странным. Допустим, пацанёнок и впрямь приходится внуком старику (Или правнуком? Этому деду лет семьдесят точно есть), но они вообще не замечают друг друга, ни разу не перекинулись и словом. Или кто-то из них немой? А девушка? Она как будто приглядывает за обоими, и она сказала: «Мы здесь недавно». Значит, их затянуло с Поверхности? Сразу троих?

– Да, я с Поверхности, – девушка прочитала его мысли и посмотрела прямо в лицо. – Около недели тут. А они пришли вчера, по очереди.

И она рассказала о своём переходе. О том, как потеряла сознание в метро, а очнулась уже в этом доме, как болезненно и непросто вырастало её новое тело, потому что для неё это вообще было первое знакомство с Криптопосом. Теперь стало ясно, отчего бедняжку приковало к инвалидному креслу. Криптопос изначально нематериален и не способен сотворить ничего материального, поэтому-то всё и зависит от людей, Возводелов. И физическое тело – результат невидимой глазу работы самого человека, и если ты неопытен, растерян, напуган, а рядом не оказалось знающего руководителя, случаются неприятные неожиданности. Вроде отказавших ног.

Мальчик опустился на корточки возле девушки, положил ладонь на её покрывало, а потом спросил – тем самым голосом, который слышал Дрозд вчера в мастерской, голосом, который умолял спасти его:

– Значит, на самом деле ты можешь ходить? И выглядишь вообще по-другому?

Она кивнула. Мальчишка недоумённо нахмурился.

– Но со мной ничего такого не было! Я, правда, не с Поверхности пришёл, но… Я просто пришёл, каким-то образом. И сразу был таким, и раньше тоже. Моя внешность совсем не изменилась.

Девушка изогнула брови – она не знала, почему так. Отвечать был вынужден Дрозд, привыкший к прогулкам в Криптопос с детства:

– Это значит, что ты перенёсся сюда целиком, вместе с телом. А из домашнего слоя, выходит, пропал без вести. Тебя ищут, скорее всего.

Последнее заключение поразило мальчика до глубины души. Глаза у него потемнели, губы дрогнули.

– А как же мама? Она думает, что я потерялся, да? Она плачет?

– Ну что ты, не волнуйся! – Девушка наклонилась, поцеловала его в макушку и стала гладить по волосам. – Ей, наверное, сказали что-нибудь другое. Например, что ваш класс забрали на экскурсию. Её убедили, что всё в порядке, а скоро ты вернёшься, и она не успеет испугаться! Веришь?

Мальчишка потёр нос.

– Верю.

– Дай обниму.

Пока они обнимались, Дрозд отвлёкся на старика, но тот за полчаса стал ещё кислее прежнего. Казалось, эта гармония между молодой женщиной и маленьким ребёнком раздражала его до крайней степени.

– Ты как Русалочка, – сказал, успокоившись, мальчик. – Только наоборот.

– Русалочка?

– Ну да. Она отдала свой хвост в обмен на ноги, чтобы выбраться на сушу. А ты с Поверхности попала сюда, как в море. И вот…

– Ты знаешь эту сказку?

– Она для девчонок, – насупился мальчишка. – Но мне мама читала.

Девушка потянула покрывало вверх, словно приподнимая подол длинной юбки, и скептически оглядела свои миниатюрные ступни.

– Русалочка намного сильнее меня. Каждый шаг причинял ей боль, но она всё-таки ходила.

– Я знаю. Она пошла за принцем.

– Верно. За принцем.

Невесть отчего, но Дрозду стало неловко вслушиваться в их беседу. Он поднялся и стал кружить по комнате, пока не провалился одной ногой в дыру, скрытую толстым ковром.

Это никуда не годилось.

«Как же она здесь ездит на своей коляске? Разве так можно?»

– Я исправлю, – тихо, сам себе сказал Дрозд.

Но тут его осадили:

– Даже не думай, парень, – это вредный старик впервые подал голос. – Там половину пола разбирать и перестилать. Уверен, что он через пару дней не обрушится снова? Вид-то у тебя не шибко довольный жизнью…

Он закашлял, спрятал бороду в высокий воротник и уткнулся лбом в спинку дивана, прижав колени к впалой груди, но Дрозд успел уловить блеснувшие под кустистыми бровями боль и понимание – они хотели спрятаться, скользнули по щекам и утонули в морщинах.

Мальчишка словно только теперь старика и увидел. Подлез к нему, принялся рассматривать – неисправимый он всё-таки прилипала! – потом задрал подбородок и задумчиво похмурился на рисунок с дроздом.

– Она тоже как будто из сказки. Я читал… только плохо помню…

– «Синяя птица», Морис Метерлинк, – бросил Дрозд. – Изначально это была пьеса.

– Когда-нибудь я её найду, – заявил мальчик. – Для всех.

Дрозд покачал головой и, отвернувшись, принялся изучать население книжных полок. Уходить внезапно расхотелось. Время замедлилось, распушило шерсть и свернулось в клубок, убаюканное дождём. Тишина старого дома с его маленькими неудобствами, латунным рукомойником, жёлтыми книгами в коленкоровых переплётах, навесом от дождя и спокойными голосами, говорящими о чём-то, что давным-давно было очень важным, – всё это действовало на Дрозда исцеляюще. Словно ночью он был раздроблен на множество осколков, раскалённых добела и разбросанных где попало, а теперь его склеили, замазали швы и зажгли внутри мягкий огонёк. Тёплая собранность в самом себе, бережная благодарность к каждой капле жизни внутри – вот состояние, к которому должен стремиться настоящий Возводел. И Дрозд почти ухватил его, ощущая, как душа оправляет помятые синие пёрышки, как вновь начинает биться птичье сердце…

Иногда трещины зарастают, прорехи затягиваются, засохшие деревья вновь начинают плодоносить – были примеры, Дрозд знал это.

Иногда больные выздоравливают…

– Нам пора, – сказала девушка, очутившись рядом с ним и беря его за руку. – Так хорошо, что ты пришёл.

Дрозд покраснел и отступил на шаг, пряча ладонь за спину. Потом подумал, что последний жест получился невежливым, и покраснел пуще прежнего. Потом вспомнил о словах, услышанных ещё на улице: «Мы тебя очень ждали», – и окончательно растерялся.

– Надо отвести их домой. Их обоих, понимаешь? Но они из разных слоёв, а я ещё плохо здесь ориентируюсь, к тому же ты…

Она замолчала, очень странно и неопределённо глядя на него снизу вверх.

«Они знают, что я Крылатый? – удивился Дрозд. – Они не могут, это известно только маме. Но иначе никак не объяснить то, что им так понадобилась моя помощь…»

– Мальчик боится, что родители потеряют его. Ты и сам слышал. А старик… – девушка понизила голос. – Мне за него страшно. Кажется, он нарочно сбежал от семьи и вот-вот может решиться на… ужасное. А у него дома жена старенькая и дети, которые очень его любят.

Дрозд осторожно покосился на деда: тот скрючился на диване и весьма бездарно притворялся, что спит.

– Это он сам про них рассказал? Или ты его мысли тоже читаешь?

– Я просто не сомневаюсь. А ты бы выбрал для него другую судьбу, если б мог?

Она прищурилась, и в её взгляде проступило нечто сродни снисходительному, полунасмешливому вызову, но суровые прозрачные глаза по-прежнему не вязались с новым, вылепленным для Приграничья лицом. Говорят, глаза у человека всегда остаются прежние, из настоящей жизни…

И Дрозд узнал её.