Счастья больше уже не будет,

Жизнь – осколками, как стекло…

Хорошо, что бывают люди,

Что спасают тебя назло

Неурядицам и ошибкам,

Тянут руку в который раз

И дают твоей жизни зыбкой

Долгожданный бесценный шанс.

Экран электронного блокнота с заказами погас, меню унесли, и вставший не с той ноги Уилл продолжил мысленно сетовать: «Вот зачем надо было тащиться в кафе? Раз уж она приехала сюда, могла бы и к нам зайти. А то дойди, закажи, подожди, еще и не одни сидим в такую рань. Лучше б я поспал нормально».

Он оглядел спутников. Дирк зевал так, что казалось, вот-вот послышится хруст челюстей, Кадер таращился в одну точку, а Эсси отдувалась за всех, поддерживая разговор.

Анна – именно она вытащила всю компанию из дома – пристально смотрела на своих соседей по столику, перекидываясь с Эсси дежурными фразами. Если джинн и ундина не вызывали у нее вопросов, то Уилл часто ловил на себе изучающий взгляд. В то время, когда дриада не рассматривала его, ее внимание было приковано к лепрекону – видимо, уже знала о произошедшем от Шалимара.

– Сте-ену постро-оили? – вопрос Дирка дважды прерывался зевками. Под «стеной» он подразумевал заклинание искажения восприятия, мешавшее людям вокруг подслушивать их.

– Угу, – успокоила его Эсси. – Как только вошли, сразу построили.

– Ну, тогда можно и нормально потрепаться, без этой заговорщицкой чепухи, – лепрекон вытянул ноги. – Надеюсь, ты в этом заклинании шаришь и потом у той милой парочки в углу не возникнут к нам вопросы.

– Это же одно из базовых! А как я, по-твоему, экзамены закрыла? – задала закономерный вопрос ундина.

– Ну-у… Глазки красивые, или денежку занесла, – Дирк изобразил, как накручивает несуществующий локон на палец.

– Очень смешно, – отмахнулась Эсси, не пожелав тратить время на дальнейшие препирательства.

– Ладно, знаю я, что ты честная и все делаешь сама, – пошел на попятный лепрекон. – И в Комитете у нас все честные. Почти.

Эсси продолжать спор не стала – не до того было, да и разводить дрязги, пусть даже безобидные, перед Анной не хотелось.

Уилл перевел взгляд на гостью (она была, скорее, несостоявшейся гостьей), и карие глаза молодого человека встретились с почти такими же, только на пару тонов светлее. Обычная женщина в годах. Не скажешь, что она дриада. Он бы скорее Терезу в арикъялны записал.

Одежда как будто стыдилась своей хозяйки и от этого сидела как-то неуверенно, кривовато, съежившись. Если такое, конечно, вообще можно было сказать об одежде. Волосы она красила: под светлыми прядями, спускавшимся чуть ниже плеч, прятался русый оттенок.

– Мир стал меняться с абсолютно космической скоростью, – жаловалась Анна. – Стоило побыть в другом месте пару месяцев, а тут уже все с ног на голову перевернули.

Уголки ее губ были немного опущены, и от этого она казалась грустной и задумчивой одновременно.

– Не знаю, не знаю, – повел плечами Дирк. – Как по мне, раньше тоже были жутко насыщенные событиями времена. А вот прогресс – да, если лет сто назад он бежал бодрой рысью фермерской лошаденки, то сейчас он летит со скоростью реактивного самолета. Но тут уж никуда не денешься.

Анна кивнула, выражая согласие.

– Это да, бесспорно. – Глубокий вдох. – Итак, что вы хотели обсудить? Если что – я и сама не против поговорить и выяснить все поподробнее. Представители Комитета ввели меня в курс дела, но слишком уж в структурированном и официальном виде.

– Спасибо, – поблагодарила Эсси. – Вас ведь во второй половине ноября уже не было?

– Да. Вернулась позавчера. Я ненадолго, дней на десять всего. Потом отпуск закончится.

– А письма с угрозами вам приходили? – спросила ундина.

– Ой, можно на «ты»! Да, приходили. Еще осенью, три штуки. А потом я уехала.

– Из-за писем? – не удержался Уилл.

– Шутишь, что ли? В командировку.

– А где работаешь?

– Банк Австрии[20].

Уилл присвистнул.

– У тебя нет идей по поводу того, кто мог их писать? – Эсси не дала молодому человеку выразить свой восторг словами.

– Конкретных – нет, – брови дриады сдвинулись. – Это кто-то из нашей местности, думаю.

«Потому что письма доставили вручную, на марках нет штампа. Это мы сами знаем. Даже догадываемся, кто их доставлял, будь эти двое неладны. А новенькое-то что-то расскажешь?» – размышлял Дирк.

– Точно не кто-то из тех, кому письма приходили – иначе это было бы неразумно, – продолжила дриада.

– А как же отвести от себя подозрения? Тоже ведь вариант, – предположил Уилл.

– Тогда можешь и самому себе не верить для профилактики, – усмехнулась она. – Меня беспокоит, что некто откуда-то добыл наши адреса. Возможно, натаскал из баз человеческих организаций, где мы работаем, но это звучит абсурдно. А возможно, просто стащил из нашей базы.

Дирк и Кадер почти одновременно напряглись и начали чесать подбородки – почему же вариант с базой Совета не пришел им в голову ранее? Уилл тоже хотел присоединиться, но вспомнил, что у него благодаря собственным ежеутренним стараниям даже щетины нет, а потому это будет смотреться несолидно.

– А почему вы думаете, что мы обязательно должны знать или хотя бы видели этого предполагаемого бандита? – усомнилась Анна.

– Статистика, – отрезал лепрекон. – Примерно половина погибших насильственной смертью знала своих убийц или того, кто их нанял. С грабителями процент поменьше, но у нас ближе к первому, учитывая организованное нападение. Никаких гарпий, я так понимаю, тут никто не знает, значит, вопрос в нанимателе.

– Очень оптимистично. Спасибо, Дирк, – Уилл закатил глаза.

– С цифрами не поспоришь, малек, не ерничай.

– Ты хочешь сказать, что адресант был знаком со мной? Или с вами? Или с Берном, Симоном или Терезой? Но это же… – продолжать Анна не стала. Уилл подметил, что она волнуется.

– Я предполагаю, – пожал плечами Дирк.

– Но мало кто знает сразу нескольких из нас. Вон Анна вообще из другого города, – возразил Кадер, очнувшийся от долгого молчания. – Только если в Совете или Комитете…

– И-мен-но! – в голосе лепрекона сквозило мрачное торжество. – И адреса работникам легко достать, между прочим. А в Комитете эту версию в открытую прорабатывать не станут, ясное дело, потому что репутацией дорожат.

– Но ты же не хочешь сказать, что кто-то из тех, кто пытается тут найти преступников, и есть преступник?! – Эсси эта версия явно не понравилась.

– Это всего лишь теория, без паники, – Дирк заерзал на стуле. – Но сбрасывать ее со счетов я бы не стал.

– А Шалимар предположил, что дело именно в арикъялнах и местности. Не зря же и в письме это указано, – ундина не отступалась.

– Тоже вариант, – согласилась Анна. – Но что им в этих краях надо? Предмет какой-нибудь зачарованный ищут?

– Мы уже думали об этом. Вряд ли. Искали бы спокойно и с нами, он же не у нас в домах спрятан. Да и вообще, что может стоить мороки с запугиванием всех арикъялнов в округе? Никаких сверхмогущественных артефактов не существует, они только в сказках есть, наших и человеческих. Конечно, бывают вещи помощнее моего компаса, и прилично, но их не так уж много. Да и что им здесь делать? Версия Николаса с каким-то спрятанным магическим производством кажется более реалистичной. Может, кто-то зачаровывает оружие или пытается приворотные зелья готовить на продажу. А следы их производства мы можем заметить, вот они и пытаются всех отсюда выгнать. Чтобы никто ничего не заподозрил.

– А приворотные зелья существуют? Они работают? – Уилл оживился и решил не упускать случая помучать своего проводника вопросами.

– Скорее нет, чем да, как по мне. Это не столько зелье, сколько зачаровывание жидкости. У нее даже состав варьируется, важно именно заклинание. Оно дает эффект, но всего лишь на пару дней. Сердцу ведь не прикажешь полюбить. И вообще, это запрещено международным объединением Советов арикъялнов. Попадешься на таком колдовстве – загремишь в изолятор. Но это справедливое наказание, приворотное зелье обычно используют для всяких мерзких делишек, потому что даже безнадежно влюбленным не нужно мимолетное двухдневное счастье.

– Ну да, с помощью него, например, на деньги можно развести, – протянул Дирк.

– Только не говори, что ты так делал, – голос джинна посуровел.

– Я – нет, – поспешно оправдался лепрекон. – Но я знал парочку тех, что делали.

– Хм, то есть кто-то собирается тут массово штамповать запрещенные к продаже вещи? Неплохая версия, – одобрила Анна.

– И довольно вероятная, – повел плечами Уилл.

– Слушай, а сами письма у тебя не с собой? – решила попытать удачу Эсси. – Я не помню, просила ли я захватить их, когда писала тебе.

– К сожалению, нет, – Анна опустила глаза. – Я их изорвала и выбросила как раз после получения третьего, уж больно они меня раздражали. На мелкие кусочки и прямо в мусорку для бумажных отходов, все как положено.

Дирк не смог подавить смешок и, резко дернувшись, пролил только что принесенный кофе.

– Как кстати порой приходится концепция раздельного выброса мусора! Я ее ужасно люблю. Жаль только, некоторых бесящих тебя людей нельзя в отдельный контейнер выбрасывать. Но, с другой стороны, это ж органика… – он заговорщицки подмигнул Уиллу. – Да, Уолтер?

Уилл развернулся, собираясь ткнуть обидчика в бок, но его легонько коснулась Эсси.

«Не поддавайся. Он сегодня просто не с той ноги встал и бушует больше обычного», – говорил ее взгляд, и молодой человек благоразумно принялся жевать свои блинчики с медом.

Периодически отвлекаясь на еду и проверку защитного заклинания, арикъялны и человек обсудили еще несколько возможных вариантов, но они казались притянутыми за уши. В итоге остановились на двух главных вопросах: «Появятся ли снова письма или гарпии-бандиты?» и «Чем так интересна эта местность, что кто-то хочет нас отсюда выжить?». Беспокоило то, что работники Комитета, прочесав все городки вокруг озера, не нашли ничего подозрительного. Ни неопознанных следов магии, ни незарегистрированных арикъялнов, ничего. Возможно, они просто не то искали. А возможно, там действительно ничего не было, и все их сегодняшние предположения были лишь гаданием на кофейной гуще.

Через пару часов они разошлись. Анну проводили до вокзала, договорившись, что все будут продолжать искать информацию параллельно с Комитетом, а через неделю встретятся опять, если появятся новости. Пока ждали поезд, дриада украдкой рассматривала браслет Кадера, видимо, гадая, как же он работает, но это удалось подметить только Уиллу: джинн все еще пребывал в рассеянном состоянии.

– Ты что, не выспался? – забеспокоился молодой человек.

– А? Нет, все в порядке. Просто задумался.

– Ага, на пару часов. Что тебя так тревожит-то? – голос Уилла звучал совершенно непринужденно, но джинн почувствовал, что тот беспокоится.

Дилемма. Врать Уиллу не хотелось. В очередной раз дергать Эсси – тоже, но на повестке стоял выбор одного из двух. Кадер решил сказать правду.

– По мелочи: желания и, собственно, то, что мы сейчас обсуждали. – Они остановились на минуту, пока Дирк завязывал шнурок, и теперь смотрели друг на друга.

– Ну, обсуждение – это понятно, я тоже беспокоюсь, – истово закивал молодой человек, – а с желаниями-то что?

Он заглянул Кадеру в глаза: то ли черненое серебро, то ли далекая грозовая туча. Цвет холодный, а взгляд – теплый, как и всегда, разве что немного задумчивый. Значит, ничего страшного. Но спросить все равно стоит.

– Это меня касается?

Да, вопрос звучал странно, но он обещал Кадеру не болтать об их недавнем разговоре другим. Джинн должен понять, что он имеет в виду.

Стоявшая чуть поодаль Эсси вытянулась в струнку от напряжения.

– Нет, это не касается никого из вас, – успокоил его проводник. – Я, скорее, о будущем думал.

Ундина заметно расслабилась.

– А что не так с будущим? Не знаешь, как все сложится? – не унимался Уилл.

– Вроде того, – усмехнулся Кадер. – Не могу решить, стоит ли потом мне еще с желаниями возиться.

– Но ты же говорил, что нормальные джинны с ними предпочитают не сталкиваться лишний раз… А, точно! Я слышал, у вас особая магия есть! Без выполненных желаний ее не освоить, или как-то так. Ты про это думаешь?

– Слушай, я скоро устану поражаться твоей способности делать логичные выводы! – восхитился Кадер.

– Может, он и преступников нам вычислит, раз такой умный? – встрял справившийся со шнурком Дирк.

– Да, я думаю именно об этом. Стоит ли игра свеч и нужна ли мне эта способность, учитывая то, что желания действительно оказались трудом, и трудом нелегким.

– А сколько желаний нужно выполнить для обретения способности? Три, как в сказках? – Уилл вдруг подумал, что он сморозил глупость, но было уже поздно.

– Почти. Изначальная формулировка такова: «больше трех». Люди, услышав об этом каким-то образом, оставили только число, не упомянув условие. А это важно, между прочим, это как потерять знак в алгебре! Будь там просто «три», я бы сегодня ни о чем не волновался.

– О-о-о, только не начинай про алгебру! Знаю я, как вы, джинны, любите этим побахвалиться! – начал ныть Дирк. – Уже доводилось слышать.

– Я вроде не собирался, – пожал плечами Кадер. – Но, если что, могу рассказать, Уиллу точно будет интересно. – Он хитро улыбнулся. – Так вот, алгебра как наука…[21]

– Нет, нет и еще раз нет! Пожалей мои нервы, их мало осталось! Будешь вещать, когда я окажусь подальше!

– Ладно, давай в следующий раз, а то он нас ночью задушит, – примиряюще сказал Уилл. – Так что там с желаниями? Получается, «больше трех» – это четыре?

– «Больше трех» – это больше трех, – тон Кадера вдруг напомнил молодому человеку их первую встречу в запертом торговом центре. Была в нем какая-то недосказанность. – Это четыре. Или десять. Или сто. Или три выполненных и одно прерванное, которое формально считается выполненным. Оно как половинка желания. Но обычно это действительно четыре: все, кто решает рискнуть, выполняют необходимое и достаточное условие, а дальше не лезут – берегут нервы и здоровье.

– А что будет, когда выполнишь эти четыре? – Уилл забрасывал друга вопросами с такой же частотой, с какой баскетболисты забрасывают мяч в корзину в среднестатистическом матче.

– Получишь возможность использовать заклинание, которое арикъялны не могут применить в одиночку – слишком много сил оно отнимает. Проблема в том, что каждый раз оно будет срабатывать с определенной вероятностью, которую, кстати, до сих пор точно не оценили. Вот почему заклинание довольно спорное. Представь: ты колдовал, тратил силы, а эффекта не получил. Все впустую. В любом магическом поединке это верный шаг к проигрышу. Поэтому многие отказываются от четырех желаний и выполняют одно, по минимуму – чтобы сохранить способность к магии.

– А что за заклинание такое странное? – спросил Уилл, но ответа не последовало: им позвонил Шалимар.

Оказывается, ракшас уже получил подробный отчет о происходящем от подчиненных, но решил проверить и поинтересоваться еще и у местных граждан в лице Эсси, Берна и Симона. После короткого обмена новостями он с досадой сообщил, что никаких зацепок на новой местности пока не было обнаружено, и отключился. Про заклинание Уилл благополучно забыл, и его вопрос так и остался без ответа. Дальше день шел по стандартному сценарию: отдохнули, пообедали, а через пару часов Дирк отпросился прогуляться и внезапно пропал.

* * *

– Да что ж такое! – Эсси уже в пятый раз набирала номер Дирка, но ответа все не было. Сообщения от Уилла тоже остались без внимания.

– Интересно, куда он запропастился? Раньше он так надолго не исчезал и даже до того магазина, что подальше, ходил с кем-то из нас.

– Ставлю на то, что он пошел сливать информацию бандитам, – пошутил Уилл.

– Ну да, или отправился опять с кем-нибудь заключать «выгодную сделку». А потом придет хвастаться и рассказывать, что все до сих пор верят в бесплатный сыр, а на самом деле бесплатно могут только ограбить, – Эсси решила не оставаться в стороне.

– Такова специфика бизнеса, – передразнил лепрекона Уильям. Получилось довольно похоже, и все прыснули со смеху.

– Да ладно вам, может, ему просто надо побыть одному. Вряд ли он под носом у Шалимара выкинет что-нибудь подозрительное, – повел плечами Кадер.

– Дирк-то? Да кто ж его знает. Он разве что деньги не предаст, – беззлобно проворчала Эсси.

– И барную стойку, – ввернул Уилл.

– Ладно, это мы так. – Она вдруг притихла, словно устыдившись самой себя. – Шутки шутками, а ему и вправду не стоит расхаживать одному. Конечно, он всегда может в случае чего Комитет предупредить с помощью заклинания – они же все еще в городе. Но и заклинание могут перехватить, и ребята-сотрудники могут не так близко оказаться.

Я волнуюсь.

– Да уж, – посетовал Уилл. – А учитывая то, что боец в плане магии из него никудышный, все как-то совсем невесело,

– Кстати, по поводу барной стойки! Ты мне сейчас одну неплохую идею подсказал! – оживился Кадер. – Я, возможно, знаю, где Дирк. Он как-то на днях упоминал, что хочет пойти в один паб…

– Так, и что? – перебил его Уилл.

– Пойду проверю это место, – спокойно пояснил джинн.

– Один? Может, не стоит? – в голосе Эсси пряталась тень тревоги. – Оставайся, а? Надо дождаться Берна, он в течение часа обещал заглянуть. Привезет вторую часть моего новогоднего подарка, которую ему тогда не успели доставить, и заберет пирог. Звонить и просить его не приходить или оставить все у дверей невежливо, мы и без этого из-за Симона вчера ему отказали.

– Ну не всей же гурьбой нам туда идти, Дирк разозлится небось, – нахмурился Кадер. – Подумает, мы шпионим. Не переживай, я оставлю вам адрес паба, про который недавно шла речь, – думаю, он там сидит – и буду писать о том, как обстоят дела. Если вдруг от меня не будет новостей – разрешаю бить тревогу. Только ребят из Комитета с собой прихватите.

– Ох, – Эсси вгляделась в спокойное и решительное лицо друга, – тебя и правда тот случай никак не задел? Тебе не страшно одному?

– Почему же? – удивился джинн. – Я тогда научился осторожности и понял, как действую в экстренной ситуации. Боюсь ли я теперь? Знаешь, у нас говорят, что страх хуже зыбучего песка – он расправится с тобой прежде, чем твои враги. Поэтому лишний раз бояться я просто не вижу смысла. Немного беспокоюсь – да, но не больше положенного.

Ундина понимающе кивнула.

– Поэтому оставайся с Уиллом – это хотя бы гарантирует, что ты не будешь паниковать в одиночестве, а то я тебя знаю, – шутливо-укоризненно проворчал Кадер. – А я быстро сбегаю, проверю паб и вернусь.

– Ладно, – наконец, согласилась Эсси. – Обещай, что с тобой все будет в порядке. И с Дирком пусть все будет хорошо.

– Угу, – эхом отозвался Уилл.

– Обещаю. Вернусь быстрее, чем вы успеете доесть остатки пирога.

* * *

Ирландский паб «Сердце, руки и корона»[22] был одним из тех заведений, которые работали даже зимой, не зная отбоя от посетителей. Сводчатый потолок, увешанный флажками и фотографиями, навевал мысли о погребе, но это не казалось странным – в конце концов, где еще хранить алкоголь? В углах помещения царил приглушенный полумрак – в противовес нескольким ярким участкам в центре и барной стойке с зеленой подсветкой. В воздухе витали легкие запахи дерева, пива и еды.

Сгустились сумерки, поэтому за столиками сидело уже приличное количество народу. Лепрекон встряхнулся, выискивая свободное место поудобнее. Те два, что были у самого входа, его не устраивали, а чутье и тот факт, что он уже бывал в этом пабе в декабре, подсказывали, что стоит пройти вглубь и осмотреться там.

Его надежды оправдались – в одном из дальних полутемных углов притулился небольшой стол, за которым могло уместиться два-три гостя. «То, что надо» – подумал лепрекон и небрежно бросил куртку на спинку стула.

Следующие полчаса Дирк таращился на лакированную поверхность стола, местами поцарапанную посетителями, жевал гренки, запивая их горьким темным пивом, и размышлял обо всем, что накопилось в его душе за последнее время. Оно напоминало сугроб, что растет с каждым снегопадом до тех пор, пока верхушка не обрушится или кто-то его не расчистит. И сейчас лепрекон как раз занимался раскапыванием мысленного сугроба – наедине с кружкой и подальше от всех.

Что там сказанул этот джинн на прошлой неделе? Чай спасает от всего? Глупости. От неудачного дня, несостоявшихся планов, вопросов, оставшихся без ответа, – да, пожалуй. Но что делать, если старая рана снова заболела? Если ты никак не можешь забыть прошлое? Выпить чаю? И это поможет? Маловероятно.

За свою долгую жизнь Дирк разочаровался в дружбе и товариществе, в поддержке и бескорыстности. Он был настолько подавлен, что возвел вокруг себя стену, которая была призвана охранять его от всех, кто вновь пытался втянуть его в этот круговорот доверия и взаимовыручки. Его последний оплот. Ограда, причинявшая ему не меньше боли, чем причиняло бы ее отсутствие.

Дирк ненавидел, когда ее пытались уничтожить. Когда снаружи, с той стороны, слышался шорох, когда бились, царапались, шатали стену – тяжелую, как крышка гроба. Еще бы гвоздей туда повбивали!

– Уходите, уходите все… Я сам себя уже давно похоронил.

Но не тут-то было. Снаружи опять стучали. Дирк злился и страдал.

Эти трое подарили ему надежду на то, что можно не быть одиноким. Но как свыкнуться с этой надеждой, если весь его жизненный опыт доказывал обратное?

Здравый смысл подсказывал: крайне сложно. Но для его новых знакомых опровергать устои, с которыми он жил, казалось в порядке вещей. Дирк пару раз всерьез задумывался: не сумасшедшие ли они? Какую выгоду они получат от того, что заботятся о нем? Почему не сбагрили его Комитету?

На все эти вопросы у лепрекона однозначных ответов не было. Как и на подаренную губную гармошку, которую он берег теперь не хуже кошелька с банковскими картами, на заколдованные носки и пару свитеров, на оставленные ему после завтрака куски пирога, на предоставленную крышу над головой и на то, что они косвенно заступились за него перед Шалимаром. Его долг перед ними, не измеряемый в деньгах, рос с каждым днем, а ему было страшно его принимать – ведь не знал, как возвращать будет. Он прятал свое беспокойство за саркастичными шуточками и подколами, втайне надеясь, что от этого его возненавидят и их отношения закончатся на том, что его выставят. Это многое упростило бы. Но не тут-то было: кажется, терпения у этой троицы было больше, чем за̀мков в Германии. Ну, или их это просто забавляло.

Легко выдрать сорняк, когда он еще мал и не успел прорасти глубоко в землю, – потянул за верхушку, выкинул куда подальше и живешь себе припеваючи. Дирк часто «выдирал» так пытавшихся наладить с ним отношения людей и арикъялнов, случайные моменты – приятные и не очень, зарождающиеся чувства. Но что делать, если сорняк уже прилично подрос? Если пустил корни – крепкие, цепкие, тянущиеся во все стороны, не дающие спокойно спать по ночам? Вырвешь его, а они останутся там, в черной бесконечности почвы. И через некоторое время на том же месте снова зазеленеют побеги, ехидно напоминая тебе о твоей беспомощности. И опять по кругу.

– Да пошли вы. Все трое, – прошипел Дирк, злобно уставившись в кружку стаута (уже вторую по счету)[23].

– Никуда я не пойду, – раздался за спиной знакомый мягкий голос. – Я только пришел, а на улице еще и снег начался.

– А-а-а! – лепрекон подскочил от неожиданности, чуть не рухнув на пол вместе с кружкой. – Нельзя так пугать, я едва не умер тут!

– Мне казалось, тебя так просто не напугаешь, – Кадер отодвинул стул и сел, стряхнув перед этим остатки мокрого снега с воротника.

– Э! – запротестовал Дирк. – Давай уматывай. Что ты здесь делаешь?

Кадер аккуратно подвинул наполовину пустую тарелку с гренками, сыром и прочими закусками и, выложив телефон из кармана на стол – Эсси он уже успел написать, – воззрился на лепрекона:

– Если я скажу, что просто проходил мимо, а на самом деле направлялся в магазин, ты все равно не поверишь. Искал тебя.

– Замечательно. Нашел? Можешь разворачиваться и укатываться.

– Да уйду я, уйду, – успокоил его Кадер. – Ты только скажи, надолго ли здесь и чем занимаешься.

Джинн уже успел применить заклинание – то же самое, что Эсси утром. Теперь никто не услышит их разговор и не обратит на них внимания, даже если они будут странно себя вести.

– Какая тебе разница? Я думаю, – безуспешно пытался спровадить незваного гостя Дирк. – Ты вот о будущем думал, а я думаю о прошлом. День сегодня такой. Думаю и пью. И только попробуй что-нибудь сказать по этому поводу! – он погрозил Кадеру кулаком.

– Я понял, – спокойно ответил джинн. – Могу посидеть тут и подождать, могу уйти, если хочешь. Только скажи, во сколько вернешься, и отвечай на звонки или хотя бы на сообщения. – Он потянулся за курткой.

– Нет уж! – заворчал Дирк. – Раз приперся – сиди.

Он был чертовски зол. Ой, не вовремя этот непутевый притащился! Тем хуже для него.

Сугроб из мыслей и сожалений неуклюже развалился, зацепив целую лавину воспоминаний. Она неслась с горы, а внизу стоял Кадер, совершенно не представляя, что его ждет.

– Я все равно в ближайшие полчаса никуда не сдвинусь. Раз ты такой любопытный – могу поделиться своими мыслями, если захочешь слушать. Только потом не ной и не нуди, что тебе скучно или противно.

В глазах Дирка горел вызов: выдержишь или отмахнешься, как делали другие? Он бы ни за что не стал рассказывать об этом при всех, да и одному Кадеру не стал бы при других обстоятельствах. Но из-за выпитого он оказался более разговорчивым и уязвимым, и его вдруг потянуло на откровенность.

Кадер едва заметно кивнул, выражая согласие. Он мог не заметить неискренность или неблагодарность, мог ошибаться по поводу других, но такой явный призыв выслушать не мог остаться незамеченным.

И Дирк начал свой рассказ.

* * *

– Мне говорили, я везучий: родился тогда, когда хотя бы было что пожрать. Так-то это правда: времена Великого Голода я не застал, хотя ни о какой роскоши и разнообразии говорить не приходилось[24]. У арикъялнов в Скрытых Городах в те годы работы особо не было: денег на одежку, еду да всякие первостепенные вещи хватает – и хорошо, куда там магические побрякушки и прочее? Вот и шли в люди, там хоть что-то можно было добыть. Магия-то не панацея от всего, как сейчас многие любят думать.

Он снова отхлебнул. Так уж водится в пабе: взял слово – пей в процессе, чтобы и самому освежиться, и слушателям дать осознать.

– С родителями, правда, у меня так себе вышло. Отец в шахте погиб, не дожив месяцев пять до моего рождения – вроде как крепления обрушились. Мать меня не шибко жаловала: без кормильца в семье ребенок – обуза, в те-то времена. Да и поговаривали, что отца она не любила, а любила какого-то ушлого заезжего кобольда, который больше года в нашем городе не прожил. Потому и назвала меня немецким именем, а не ирландским. В память о нем. – Дирк с досады клацнул зубами о край кружки. – Но ладно имя, у арикъялнов тогда предрассудков на этот счет уже не было, да и меня в целом устраивает. Ну, к людям ходил под именем Диглан… О, я правда до сих пор это помню? – он изумился собственным познаниям.

– Брэди Маллан, лепрекон, живший по соседству с матерью, жалел нас, хотя у него своих забот хватало: жена, сын и две дочери. Но он помогал маме и порой возился со мной – на самом деле, это здорово спасало. А когда я немного подрос, то друзей завел – вот с этим в детстве у меня проблем не было, и перестал постоянно путаться у него под ногами. С друзьями дело пошло веселее – лепреконов в нашем Ардале[25] было много, что постоянных жителей, что проезжих – молодежи хватало. Ясное дело, не сплошные одногодки, но все мы были рождены в пределах десяти лет: я, заводила Тар-Майран, мой единственный ровесник, парочка шустряков помладше, Гай и Бартл, и трое старшеньких – Финн, Лир и Кон, если я ничего не запамятовал. Мы дружно учились магии, помогали взрослым – наши первые подработки, в человеческие города выходили, когда нас отпускали. Со старшими я не так много времени проводил, я у них больше учился, а вот с Таром мы были не разлей вода. Я был, скорее, изобретательным и дипломатичным, да и за словом в карман не лез, а он – прорывным лидером, что всегда своего добьется, каким бы то ни было способом. Но это не мешало нам дружить. Доводилось и делить последние деньги, и в драках вместе участвовать, будь они неладны, и даже спать под открытым небом. Вкусы у нас тоже совпадали: и Дублин мы любили больше Корка, и пиво больше потѝна[26], и даже девушку мы полюбили одну и ту же.

Дирк вдруг умолк. По прохладной кружке скатывались маленькие капли, а под теплыми пальцами ее бока запотевали, как окна в старых венских трамваях. В переставшем пениться пиве он увидел отражение: круглое лицо с уставшими глазами, уже начавшими поблескивать от количества выпитого. У него был стеклянный взгляд человека, который вспомнил то, что причиняет ему глубокую боль. Это словно ковырять болячку после долгих дней ожидания – ты надеешься, что все будет хорошо, что сейчас-то на месте раны уж точно окажется гладкая, свежая кожа и тебе больше не придется вспоминать о ней до конца дней своих. Цепляешь засохшую корочку ногтем, смотришь с любопытством – а оттуда льется кровь, алая и горячая, заставляющая морщиться от разочарования и отвращения. И снова прятать рану под бинтами и пластырями, и снова ждать, пока зарастет, затянется, переболит. А потом опять дрожащими руками пытаться содрать запекшийся слой из крови и кожи. Благословен тот, у кого одна из этих попыток однажды окажется удачной! А до тех пор – каждый раз пробовать заново. Как сейчас. Не будь он так печален и пьян – не стал бы даже разговор заводить. Но молчать в таком состоянии было еще хуже.

– Мэрин была просто красавицей. Она стоила всех девчонок города, но я любил ее не за это. У нас ведь внешность – дело десятое, все равно облик менять рано или поздно. Я любил ее за улыбку, похожую на солнце в пасмурный день, за умение видеть во всем хорошее, за веру в меня. Она для каждого находила доброе слово. И пела… Ах, как она пела, ее даже скалы у моря слушали! Я старался по возможности проводить с ней время, Тар тоже не отставал. При этом мы все еще хорошо дружили и не спорили из-за дамы – все равно руку и сердце предлагать было рано. В те времена и люди, и арикъялны в Ирландии поздно вступали в брак: наученные голодом, мужчины сначала уходили на заработки, и только сколотив состояние, улаживали любовные дела. А то какой же ты кормилец без гроша за душой, пусть даже ты перспективен?

Кадер понимающе кивнул. Он видел, что сейчас Дирку надо дать выговориться, и не вмешивался.

– Мы с Таром сдали экзамены и отправились к людям. Ясное дело, выбрали Дублин – это мы давно решили. Подумали: поработаем, остепенимся, будем при деньгах, а там Мэрин пусть сама выбирает, кто ей по сердцу. Ну или гонит обоих метлой поганой и выходит за кого-нибудь еще, хотя в это я особо не верил. – Он закашлялся и снова отвлекся на кружку. – Дублин тогда как раз начал развиваться, места рабочие появились, финансы туда потекли, банк Манстера стал банком Манстера и Лейнстера и все такое прочее. Деньги водились среди «белых воротничков» – как раз можно было заработать и на себя, и на кружку, и на подружку. В денежном вопросе мы оба неплохо разбирались, и, что бы там ни говорили, не каждому лепрекону это дано. В Совете нам помогли, проследили, чтоб мы устроились, и все, дальше – сами. Я быстро освоился, права на ошибку себе не давал и вкалывал как мог. Я и сам хотел жить нормально, и мать надо было обеспечить, и на будущую семью заработать. Сначала было жуть как тяжело, но меня спасали короткие встречи с друзьями и переписка с Мэрин. Год спустя меня перестали так шпынять, да и я был уже не новичком, стало полегче. Младшие ребята тоже сдали экзамены и пришли на заработки, но у них поначалу не клеилось, и я порой помогал им с деньгами. У Тара все шло хорошо, и мы довольно часто виделись. Потом я лишился матери – прививки и лекарства от туберкулеза в те времена еще не изобрели, и битву с болезнью она в итоге проиграла. Я по-своему любил ее и уважал хотя бы за то, что она пыталась меня вырастить в те трудные времена, хоть это была не только ее заслуга. Я тосковал и надеялся на поддержку Тара или кого-нибудь из нашей дружной, как мне тогда казалось, компании, но не получил ничего, кроме нескольких сухих соболезнований – и это при том, что у нас было принято быть друг другу опорой! Это было первое предупреждение, но я не обратил на него внимания – тогда я был слишком молод и доверчив. А еще у меня были Мэрин, которая, в отличие от остальных, беспокоилась за меня, и желание жить.

Кадер непроизвольно вздрогнул. Он знал, каково это – терять мать. И ведь это, кажется, еще далеко не вся история. Сколько же в Дирке силы, раз он все это пережил?

– Еще два с небольшим года спустя я заработал приличную сумму и стал более-менее уверен в себе и своей работоспособности. Тар тоже не с пустыми руками добрался до этой отметки в нашем дружеском соревновании, и было решено идти попытать удачи. Мы условились остаться друзьями несмотря ни на что. Тар был первым, но у него дело не заладилось – по его словам, все было как-то мутно и непонятно. А когда пришел я, то сразу все понял – нам не то что пары часов, нам пары взглядов друг на друга хватило. Я чувствовал это и раньше, по ее письмам, по теплому отношению ко мне, но не давал себе шанса осознать полностью – сначала я должен был доказать, что достоин. Достоин того, чтобы она расцветала рядом со мной. Она верила в меня, когда я только отправлялся в Дублин, верила все время, что я работал, и продолжала верить по моему возвращению. Я был влюблен, как безумный мальчишка, ради Мэрин я был готов не то, что в конторке сидеть, я был готов в море на куррахе[27] ходить и вкалывать в шахте, как отец когда-то. Мои чувства просто не помещались внутри, и порой я готов был бежать куда-нибудь в поле или в лес и кричать от восторга. Эх, попадись мне сейчас я прежний, пальцем бы у виска покрутил, но тогда… – Дирк зажмурился и грустно улыбнулся.

– Ее родители дали согласие на брак, а у меня, увы, и возражать было некому. Тару это все не шибко понравилось, но тут я его не виню – я бы тоже расстроился. Правда, он погрозил мне, что зря я за ней столько бегаю и это плохо кончится, но я все пропустил мимо ушей. Несколько раз я старался примириться с ним – все-таки я дорожил нашей дружбой, но он упорно меня отталкивал. Если бы я знал, что Мэрин будет счастлива с Тар-Майраном, – я бы перетерпел это, позволил им быть вместе. Но она любила меня, а я – ее, не мог же я бросить любимую по чужой прихоти? Тогда я был страшно наивным, но не сумасшедшим! – Лепрекон фыркнул, сдув пенку с очередной прибывшей кружки.

«Какая это уже пинта? Третья? Надеюсь, он не до беспамятства намерен напиться», – заволновался Кадер, но прерывать Дирка все еще боялся: в моменты, когда кто-то рядом соприкасается с болезненным прошлым, самое важное – не обидеть и не задеть. Когда лепрекон вспоминал о любимой, его глаза светились от нежности – хотя, казалось бы, столько лет прошло! Кадер поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть его в те времена – молодым и счастливым. А еще у джинна внезапно похолодели ладони – что-то подсказывало ему, что у этой истории не будет хорошего конца.

– Пришло лето, а я буквально на ушах стоял – намечалось лучшее время в моей жизни! Один брауни в Ардале делал кладдахские кольца[28] – само собой, я обратился к нему с заказом. Счастливый Брэди в честь грядущей свадьбы подарил мне солидную шляпу – это вам не те, что фермеры от солнца носят. Мы с Мэрин ходили на поляну с клевером – искать четырехлистный. Ну чего ты вытаращился, это одна из наших традиций! У лепреконов считается, что для удачного и крепкого брака влюбленные должны на рассвете в один из летних месяцев пойти и отыскать клевер с четырьмя листьями – вот мы и нашли. Все должно было быть хорошо, – тут Дирк запнулся, его голос задрожал. – Должно было быть…

В тусклых зеленых глазах плескалась такая тоска, что у Кадера невольно сжалось сердце.

– Я проклинаю, тысячу раз проклинаю эти времена без нормальных лекарств! – чуть не сорвался на крик лепрекон, привстав со стула, и его лицо исказилось от боли и воспоминаний. – Скажи мне, в чем смысл того, что мы имеем иммунитет к части человеческих болезней, если мы все равно умираем от другой их части?!

Он глубоко и часто дышал, впившись ногтями в край стола.

– Почему? Я столько раз задавал себе этот вопрос: почему нормальное лекарство от пневмонии появилось только пятьдесят лет спустя?![29] Почему нам не могло просто повезти, просто так, один раз, всего один? Один, мать его, гребаный раз?! Я бегал по друзьям, которых еще считал друзьями, и просил помочь, подсказать выход… В ответ я получал только мнимое сочувствие и слова: «Надеюсь, она выкарабкается». Желали ли они мне удачи? Может быть, я не знаю. Если да – то это не помогло. Ни мне, ни ее семье, ни ей самой. Она сгорела как свеча, будто песню ветер унес – и пары месяцев не прошло. И я остался один. Ни семьи бывшей, ни семьи будущей. А внутри словно солнце погасло. Какое-то время я даже надеялся сам что-нибудь подцепить, чтобы уйти вслед за ней и матерью, но это были крамольные мысли слабака. Хотя я все еще считаю, что она заслуживала жить больше меня. Но я не сдался. Я пошел к Тару, потому что мне нужна была поддержка, хоть какая-то! Я не просил у него денег, покровительства или чего-то невыполнимого. Я просто надеялся, что он вытащит меня из той беспросветной тьмы, которая наступила после ее смерти. Я шел за помощью, потому что сам ни разу не бросал его в беде. Откуда мне было знать, что мой друг – паскуда? Что он сволочь последняя?

Дирк задрожал от негодования и обиды.

– Он сказал, что в ее смерти есть и моя вина – дескать, настоящий мужчина бы ее вытащил, нашел бы способ вылечить, а я просто бегал вокруг и плакался. Как будто я не водил к ней врачей, наших и человеческих, не бдил ночами у ее постели! Я так надеялся отвезти ее в санаторий, но не успел… – он часто заморгал. – Знаешь, я люблю цифры, но не в этом случае. В те времена из десяти заболевших девять не выживало. Но этот один, один счастливчик! Почему это была не она? Я бы что угодно сделал, лишь бы она выздоровела! А Тар мне такое выдал… До сих пор ненавижу! – он стукнул кулаком по столу. – Причем он так спокойно все это говорил, будто ребенка несмышленого обучал. А потом еще добавил, что я ему не друг, а соперник. Мол, девушка, которую он любил, ушла, а если бы он был с ней, ничего подобного бы не случилось. Он настоятельно рекомендовал мне катиться подальше. Я был настолько подавлен, что даже спорить не стал – послал его по известному адресу и ушел, хлопнув дверью. Я заходил и к другим ребятам, но Тар-Майран успел настроить их против меня, сказав, что все деньги, что я давал им, я потребую обратно с дикими процентами. А ведь я не то что процентов не собирался просить, я им уже давно простил эти долги! Но Гай и Бартл вытолкали меня в шею, а Финн, Лир и Кон вообще проигнорировали.

В ручке кружки отражались тусклые лампы. В глазах Дирка – его болезненное прошлое.

– Я до сих пор не могу понять, откуда это взялось и чем было вызвано. Для Тара ее смерть тоже была большим горем, и, возможно, он обвинил меня, чтобы хоть как-то заглушить боль утраты. А может быть, он любил только себя, и это было в нем уже давно, а я не замечал? Может, завидовал моим успехам на работе? Хотел быть лучшим во всем, а я ему просто мешал, был досадным напоминанием о том, что лучшим во всем быть нельзя? Я не знаю. Он как-то сказал, что мне жутко во всем везет. Везет, понимаешь?! – Дирк снова чуть не сорвался на крик, заставив Кадера в спешке проверить «стену». – Везет, мать его!

Он шумно вздохнул, тяжело плюхнувшись обратно на стул.

– Как же легко свалить все на абстрактное «везение»! Часто то, что другие считают удачей, – просто справедливая награда за твои труды, о которых они не знают или знают поверхностно. «Я готовился целый месяц, и мне повезло сдать экзамен». «Я посвятил проекту три года и все свои накопления, мне повезло, что он оказался прибыльным». «Я работал над книгой дни и ночи в течение нескольких лет, и мне повезло, что ее издали». Повезло?! Или заслужил? «Повезло» – это когда тянешь конфету из пакета, и она оказывается с твоим любимым вкусом. Мои успехи на работе – это не везение, а стремление постоянно учиться и тот факт, что я пахал как проклятый. А если ты не можешь справиться с завистью – направляй ее на работу над собой. Но это все я уже потом понял, когда повзрослел. А тогда я потерял семью, любимую, друзей и принял самое логичное на тот момент решение – потерять еще и родину.

Куда я отправился – ты можешь без труда догадаться. Никаких «американских похорон» мне не устраивали – сбежал я тихо, особо никого не предупреждая[30]. Часть накопленных денег отдал Брэди Маллану в благодарность за поддержку и помощь – он как раз хотел участок купить, часть – семье Мэрин, а оставшееся взял с собой. Конечно, меня попытались грабануть по дороге, но я тогда был молод, мне нечего было терять, вот и отделал эту парочку пьяниц по первое число, тем более колдовать я к тому времени уже неплохо научился – по старым меркам. Они небось потом залили всем байку про злых фэйри, что, кстати, было недалеко от истины[31]. Люди! – Дирк презрительно задрал нос.

– Потом была Америка, где я сначала пытался работать честно, а затем немного расширил сферу деятельности, так сказать. Там я тоже стремился найти друзей, но не выгорело. Каждый раз казалось: вот они, вот эти ребята любят меня за то, какой я есть, по зову души. А потом выплывало: «Окажи услугу, вытащи, посочувствуй, поддержи». Нет, я поддерживал, за мной не заржавеет, мне не жалко было. А вот когда мне нужно было помочь, всех снова как ветром сдувало. «Не могу», «ах, беда, но ты переживешь», «не страшно», «не преувеличивай» и вот это вот все. А если нужно было просто порадоваться за мой успех – казалось бы, что тут сложного? – некоторых аж корежить начинало. «Почему не я», «он недостоин», «смухлевал», «давайте слухи про него пустим». Гадкие лицемеры! Чем больше времени проходило, тем больше я отдалялся от всего этого. Мои отношения с другими во многом превратились в коммерческие, потому что дружба оказалась сказочкой для легковерных. С девушками тоже не клеилось: часть из них в итоге западала на мое умение зарабатывать, а другая часть крутила носом и пыталась учить меня жизни. Да и я с тех пор все равно никого не любил так, как ее… Вот я и упростил все до базовой экономики. Ты для чего-то кому-то нужен, а этот кто-то выгоден тебе? Рассчитались и разбежались. Удобно и не обидно впоследствии.

– Послушай, я знаю, что тебе это не поможет, но мне искренне жаль… – Кадер открыл было рот, чтобы утешить, но его грубо прервали.

– Цыц! Я договорю, потом будешь мне свою лапшу на уши вешать. Можешь повесить чашки или еще какую-нибудь чайную белиберду, ты ж вроде в этом специалист. – Он истерично хихикнул, но почти в мгновение ока снова посерьезнел. – Там твой мелкий говорил: я эгоист, думаю только о себе. Так вот, я с ним согласен. Но ведь каждый из нас эгоистичен. Желание помогать другим – это тоже, между прочим, эгоизм. Забота о себе любимом. Тебе важно не только то, что те, кто тебе дорог, будут здоровы и счастливы. Тебе важно твое моральное состояние. Целы они – спокоен ты. Ты оберегаешь себя от боли, которую может причинить их несчастье. А знаешь, как еще можно себя уберечь от такого? Знаешь?! А я расскажу! – он гордо вскинул голову. –

Не иметь близких и друзей не иметь! Выстроить стену, уйти в себя. И быть ко всему готовым. Да, одиночество – тяжелая ноша. Зато никто и ничто больше не причинит тебе боль. Ни сотни фальшивых друзей, готовых бросить тебя при любом удобном случае, ни – возможно – парочка настоящих, которые… – его голос снова надломился. – Скажем так, могут покинуть тебя не по своей воле.

Он опять вздохнул, но в этот раз вместе со вздохом вырвался еще и скулеж, тихий и горестный.

– Я как пиво в этой кружке. Мост между другими, развязыватель языков, спасение от проблем, смазка в шестеренках идей и планов. Но не более того. Копнешь глубже – и окажется, что я никому не сдался, особенно когда это им невыгодно. Жизнь действительно как экономика: если у тебя проблемы, ты не котируешься. А вот если можешь решить проблемы других…

В уголках глаз Дирка блеснули слезы. Он гордо отвернулся к стене.

Достукался. Уже три кружки, и он треплется, как водитель такси, везущий туристов из аэропорта. А ведь ему должны скоро еще и виски принести… Ладно, теперь уже наплевать. Будь что будет.

Кадер вдруг вспомнил, как он вытаскивал кактусокота из-под завала в детстве. Маленький зеленый клубок шипел, кололся и все же судорожно вцеплялся в одежду и мелко дрожал. Боль еще не утихла, зверьку было страшно сидеть на руках у джинна, но в то мгновение в огромном мире, загнавшем его в ловушку, было еще страшнее.

Дирк напоминал ему этого кота. Он ранил их словами и поступками, ругался, огрызался и всем своим видом стремился показать отчужденность и безразличие. Но где-то в глубине души он отчаянно нуждался в поддержке. По крайней мере, в этот самый момент.

Принесший виски и очередной стаут официант не заметил подавленного состояния Дирка, быстро сделавшего вид, что он сосредоточенно роется в карманах. Однако стоило ему только отвернуться, как лепрекон уже сидел с кружкой в обнимку.

– Я живу так и по сей день. По крайней мере, пытаюсь жить. Не всегда выходит. Бывает, я даю слабину. В первый раз дал, когда жил и работал в России – уж больно хорошо спелись тогда с одним домовым. Он тоже звал меня другом, мы любили работать вместе. Казалось, он понимал меня. Причем прошло несколько лет, за это время я окончательно перестал в нем сомневаться. А потом нас вытащили на одну работу – довольно противоречивого характера, я бы сказал. Если вкратце – один человек наворовал денег и хранил их исключительно в наличке. У него на даче полчердака было сумками с купюрами забито, а слить все это счастье он никуда не мог – раскроют дурака. Надо было переводить на счета и отмывать, а это все так просто не делается. В те времена точно не делалось. Где-то четверть, если не больше, ушла при отмывке, еще четверть он обещал нам за работу, а остальное ему в распоряжение – теперь уже он мог этими деньгами пользоваться. Ух и канитель была! Но мы смогли! Мучились, как только не изгалялись, но вывели все. И он не обманул, всю сумму выплатил – правда, на общий счет, который мы завели, пока со всем этим возились. А на следующий день за мной притащились человеческие полицаи по наводке угадай кого, – окрысился Дирк. – Он просто решил слить меня и, видимо, присвоить себе мою долю или хотя бы ее часть. Что я чувствовал в то время – нет нужды говорить. Ну и пришлось мне спешно рвануть в Европу. Тут я уже ни с кем не водился, хватит с меня. Правда, судьба все-таки столкнула меня с вами, и тут я… Я второй раз дал слабину.

Он злобно посмотрел на Кадера. Стакан из-под виски был уже пуст, а кружка с пивом – пуста наполовину.

– Зачем? Зачем вы заботитесь обо мне, для чего я вам нужен? Скажи хоть ты! Ради знаний? Связей, которых у меня особо нет? Денег? Я же ненадежный, я всегда один, вышвырнули бы меня, и дело с концом! Я ничего не могу вам дать. Я чувствую себя дикарем, ребенком, взятым из детдома, я!..

– Тише, приятель, – голос Кадера был спокоен и тверд. – Посмотри на меня! Посмотри и послушай.

Дирк открыл рот, видимо, собираясь огрызнуться, но тут же захлопнул его и весь как-то обмяк, словно закончились силы. Впрочем, так оно и было – а вы попробуйте впустить в себя столько переживаний за раз!

– Ладно. Только не ври, а? Я этого всего за век ого-го сколько наслушался!

Кадер сочувственно наблюдал за тем, как лепрекон утирает непрошеные слезы.

– Ты не один. По крайней мере, сейчас. И нам не нужно от тебя ни знаний, ни заступничества, ни денег. За себя могу сказать точно, а если сомневаешься в остальных – сам у них спроси. Да, ты бываешь несносным и – давай смотреть правде в глаза – нередко, уж извини. Но в те моменты, когда ты ведешь себя нормально, ты – хороший собеседник и советчик, с тобой интересно. Ты можешь быть честным, когда нужно, твои шутки, хоть и не всегда корректны…

– Да говори ты нормально, не первый день знакомы, – прервал Дирк. – Так и скажи: «Твои шутки крайне оскорбительны, и за них можно схлопотать в рожу сапогом». – Он улыбнулся сквозь слезы.

– Вроде того, – усмехнулся Кадер. – Так вот, хоть они и травмоопасны, они смешные – этого не отнять, даже Уилл любит их, когда ты не коверкаешь его имя. Он, кстати, сказал, что ему нравится слушать, как ты играешь на губной гармошке. Эсси, хоть и ворчит порой, уважает то, что ты не бросил меня с бандитами в тот вечер. Я тоже был жутко зол на то, что ты меня подставил, но при этом рад, что ты вернулся. Тебе хватило на это храбрости. Тебе хватило храбрости признаться во всем. Тебе хватило сил сейчас рассказать о своем прошлом, хотя я вижу, что это тяжело далось. Я тебе больше скажу – ты просто не отдаешь себе в этом отчета – ты даже не мстил никому из тех, кого считал другом, а они подвели. Ты вообще гораздо лучше, чем хочешь казаться.

– Ну да, конечно! Рассказывай… – ощетинился лепрекон. – Что-то все те, что клеймили меня мерзавцем и хапугой, так не считали. Я столько раз за свою жизнь это слышал, что даже фамилии стал менять, пусть все заранее знают. Вот ты в курсе, что значит «Фоули»? Бандит! Ворюга и жулик!

– Да означай это хоть «кастрюлька», это твое личное дело, – легко парировал Кадер. – Я людей и арикъялнов по именам и фамилиям не сужу. А поступков у тебя больше хороших, чем плохих, просто ты почему-то их стыдишься.

– Слушай… – вдруг встревожился Дирк. – Почему вы подарили мне… все то, что подарили?

– Ну, я запомнил, что ты тоскуешь по возможности играть на губной гармошке, а Уилл вспомнил твою шутку про носки, и…

– Погоди, то есть вы и вправду меня слушали?

– Ну да. А зачем общаться, если не слушаешь собеседника? – изумился Кадер.

Дирк умолк. В его глазах крошечными искорками застыл испуг.

– Любит, как я играю на гармошке. Любите мои шутки и рассказы. Со мной бывает приятно общаться. Брехня! – бормотал он себе под нос.

– Ну, не то чтобы очень приятно, – не удержался Кадер. – Но в целом – да. Неужели думаешь, что, будь ты полным мерзавцем, у Эсси не хватило бы духа тебя выставить? Что мы стали бы выгораживать тебя перед Шалимаром, если б ненавидели? Что стали бы с подарками возиться?

Лепрекон до сих пор не верил его словам.

– Кстати, Эсси и Уилл о тебе беспокоятся, так что советую не засиживаться тут.

– Да ну?! – взвился он. – А где они сейчас? Сидят дома, потому что мне не верят?

– Сидят и ждут Берна, иначе ему придется проводить время в луже под дверью или вскрывать дом магией, потому что сегодня он не на машине, а разворачивать его невежливо. А еще потому, что я их попросил, – пояснил джинн. – А по поводу доверия – да, их порой берут сомнения относительно твоей честности, но ты сам прекрасно знаешь, почему. Это уйдет со временем, если не станешь их отталкивать и не будешь делать мерзких вещей. Если решишь ответить терпением и искренностью, однажды вы сможете называть друг друга друзьями. Вы уже неплохие приятели, я считаю.

– Предлагаешь снова в этот омут бросаться и ждать, пока меня кинут? – горько произнес Дирк и снова отвернулся.

– Предлагаю рискнуть и попробовать еще раз поверить в себя и других, – Кадер поправил компас на запястье. – И у меня есть для тебя один отличный аргумент.

На плечо Дирка легла рука. Мягкий и ободряющий жест выдернул его из безмолвной, глухой жалости к самому себе, и вокруг снова зашумел паб.

Одни протягивают спасительную ладонь утопающим. Другие, стоя на краю обрыва, тащат обратно сорвавшихся вниз. Кадер сейчас делал и то, и другое – словами и поступками. Он был героем, хотя сам этого не замечал.

Лепрекон поднял голову и исподлобья взглянул на того, кого он в конце прошлого года предпочел предать.

– Посмотри. Тебе сейчас плохо, но ты не один. Потому что нам не наплевать.

На щеках Дирка блестели подсыхающие дорожки слез. Он перестал хмуриться и дрожать, его взгляд, все еще усталый, стал спокоен и чист, и – неужели это не почудилось Кадеру? – где-то там, в глубине, мелькнули доверие и надежда.

– Ладно… Ладно, хорошо, кажется, ты прав. Я не хочу признавать это, но, возможно, мне тоже нравится с вами общаться. Не только потому, что благодаря вам есть, где поспать и набить пузо на халяву. А потому что с вами просто хорошо. Но я тебе этого не говорил, и вообще, за вещи, сказанные в нетрезвом состоянии, ответственности не несу. Ничего не обещаю насчет доверия и остального – это не в моем духе. Но если выберемся и найдем всех преступников, если твои слова действительно окажутся правдой, я… вы… вы будете мне друзьями.

– Я уже тебе друг, – Кадер легонько хлопнул его по плечу. – И спасибо за честность, кстати.

– Да уж, радует, что хотя бы в одном я не ошибся. – Дирк посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом и, наконец, произнес:

– Ты просто конченый.

А через секунду добавил:

– Спасибо тебе.

Его рука снова потянулась к кружке – четвертой по счету, наполовину опустошенной, но не успел он схватиться за ручку, как кружка уехала на другой конец стола.

– Оставь, а то я тебя до дома не дотащу, – строго сказал Кадер. – Иди лучше приведи себя в порядок, я пока заплачу, и двинем отсюда.

На удивление Дирк возражать не стал. Когда он вышел из паба, джинн уже стоял на улице и дожидался его. Умывание и прохладный ветер приятно бодрили, и мир на время перестал казаться слегка затуманенным из-за выпитого.

– Ты правда заплатил за меня? Я верну, только скажи сумму.

– Что? – вскинул брови Кадер. – А тебя не подменили, а? Мне казалось, ты, наоборот, стараешься при любом удобном случае переложить финансовую ответственность на соседа.

– Я делаю так только когда мне наплевать, – возразил Дирк. – Сейчас не та ситуация.

– Ого! – оценил его широкий жест джинн. – Но все равно пока не думай об этом. Я тебя завтра потрясу, тогда и отдашь.

Лепрекон кивнул.

– Только не вздумай растрепать кому-нибудь, что я тут сопли на кулак наматывал. Скажи: я размеренно предавался меланхолии, как истинный аристократ.

«Истинный аристократ, сын шахтера», – мысленно подметил Кадер, но озвучивать не стал. Вместо этого он полюбопытствовал:

– Идти по прямой сможешь?

– Издеваешься? – Дирк, кажется, глубоко оскорбился. – Я могу ходить по прямой до тех пор, пока не засыпаю от количества выпитого. Меня четырьмя жалкими кружками пива не возьмешь!

– Ну что ж, – одобрил джинн, – тогда… Ай!

Очередной порыв ветра не дал нормально договорить, швырнув шарф в лицо. Побушевав, вихрь стих, позволив Кадеру закончить:

– Пойдем домой.

Дирк замер как вкопанный: на секунду ему показалось, что сейчас вновь польются слезы, но он собрал последние силы, чтобы их подавить. Обойдется. Этот непутевый и так сегодня видел достаточно. Но фраза, эта фраза! Он бы столько отдал за нее в те времена, когда одиночество, еще не успев стать образом жизни, чувствовалось особенно остро. Когда были праздники в незнакомых компаниях, где всем на всех наплевать, когда было не с кем поделиться наболевшим, а при первых признаках недомогания никто не приводил к тебе за руку доктора. Да и сейчас эта фраза не потеряла в цене. Она как золото: в трудные времена становится только дороже.

«Пойдем домой».

Не «пойдем отсюда», не «пойдем к нам», даже не «пойдем спать».

«Пойдем домой».

И Дирк, нерешительно потоптавшись на месте, засеменил вслед за джинном по улице, пятнистой от многочисленных луж.