Сердце бьется, сердце рвется,

На ветру дрожит вода.

Словно мрак со дна колодца,

Надвигается беда.

Аккуратно-тихим стуком,

Словом ласковым… Не верь!

Тише! Выдох. Дай мне руку,

И откроем вместе дверь.

– Не открывайте, а? – взмолился Уилл, отступая еще на пару шагов.

– Как будто кто-то собирался, – огрызнулся Дирк, вскочив с дивана.

Эсси прошиб холодный пот. Час от часу не легче. Почему все злоключения снова валятся на них?

Впору было потерять голову из-за подступающей паники, но она не поддалась и совершила самое правильное действие из всех возможных. В ладони вспыхнул крошечный зеленоватый огонек и тут же исчез, растворившись в воздухе. Весточка в Комитет.

Ундина не остановилась на этом. Что-то дернуло ее повторить процедуру, и вслед за светящимся посланием отправилось еще одно – Шалимару. Не успела вторая искра полностью исчезнуть, как дверь с щелчком отворилась.

Хрупкая женщина с темными глазами кивнула им в знак приветствия. На секунду Уиллу даже показалось, что они ошиблись. Что не было никаких списков на холодильнике, побега из-под надзора Комитета, выпрошенного у Кадера желания. Это просто знакомая Берна, которая пытается принять и полюбить оба мира: свой и арикъялнов. Как и сам Уилл.

И она каким-то образом открыла дверь.

– Взламывать чужие замки магией – невежливо, – нарочито весело сообщил Дирк нежданной гостье, – а взламывать чужую магическую защиту – и того хуже.

– Вы не отзывались, а на улице холодно, – ровным тоном пояснила Тереза, совершив плавное движение рукой. – И кстати, зачем вы пытались связаться с Комитетом?

– Потому что они тебя ищут, – Эсси постаралась как можно более аккуратно обогнуть все острые углы ситуации.

– Они меня все равно найдут, – она поправила браслет: серые камешки плотно прилегали к запястью. – Но не сейчас. Ваше послание я только что перехватила. И даже не вздумай им сообщения писать! – погрозила она Дирку, потянувшемуся к карману.

Лепрекон покосился на браслет и отдернул руку. Ладно. Посмотрим, что дальше будет.

Она обвела взглядом присутствующих: даже человек тут. И все они – боятся. Ощущение собственной силы разлилось по телу, а пестрый поток эмоций – от злорадства до напряженности – который она старательно держала в узде, казалось, сейчас обретет форму и начнет стекать с кончиков пальцев крупными каплями. Неужели хотя бы одна игра, наконец, пройдет по ее правилам?

– Что вы делали сегодня в доме?

Ее голос звучал непринужденно и тихо, но Эсси чувствовала, как в нем сквозит угроза.

Дирк вскинул брови: вот как? Значит, она и к себе уже успела заглянуть.

– Проверяли одну гипотезу, – уклончиво ответил он.

Несмотря на опасность ситуации, лепрекон и тут не обошел стороной возможность перетянуть внимание на себя. Азарт и чувство незримой поддержки от остальных придавали ему уверенности. Он еще не знал, во что все это выльется, но чуял, что у них есть шансы на благополучный исход. Пусть небольшие – это лучше, чем ничего. Хотя расклад ему, конечно, не нравился. Особенно еле заметные магические стены перед выходом из дома, окнами и дверцами пары больших шкафов. Сразу, как вошла, поставила – видимо, не хотела, чтобы сбежать было легко. Да и обычный портал рисовать рискованно – пока они будут это делать, она вполне может швырнуть в них диким огнем или еще чем похуже.

– И как, подтвердилась? – отзвук легкой заинтересованности зазвенел и затих.

«Значит, сразу в лоб, да? Ты знаешь о нас, мы знаем о тебе, вот и играйте от этого? – подумал Дирк. – Ладно, смотри у меня».

– Подтвердилась, – спокойно кивнул Кадер. – Откуда ты? Какое твое настоящее имя?

Тереза помрачнела.

– Не все ли равно? – спросила она, но, помедлив, все же решила представиться заново. – Ирифи. Родина – Мурджан[49].

– Ого! Давно ты здесь? Имею в виду, с людьми.

– Не твое дело.

Опять джинн за свое. Раздражает. Неужели он всерьез думает, что они сейчас поговорят, выпьют чаю и разойдутся?

– А с гарпиями как связалась? – насторожился Уилл.

Ирифи-Тереза даже не повернула голову в его сторону. Все равно она отвечать не станет. Тем более человеку.

– У меня есть вопрос получше, – до этого они держали приличную дистанцию, находясь в разных углах комнаты, но сейчас Эсси совершила первый шаг навстречу Ирифи. – Письма. За что? Что мы тебе сделали?

– Мешали, – она все еще оставалась немногословной. – И сейчас мешаете. Вам всем надо было просто уехать. Не задавать вопросов, не лезть, куда не следует. Я ведь предупреждала по-хорошему. А вы уперлись и не давали мне пройти. И продолжаете заниматься тем же.

В глазах блеснул гнев, она сжала кулаки.

– Знаешь, запреты и угрозы часто ведут к противоположным действиям, – философски заметил Дирк. – Хотя лично я вообще тебе не препятствовал. Больше скажу, я знать тебя не знал, но почему-то оказался крайним. Несколько странно, не находишь?

– Нет, мешал. Своим присутствием, – Ирифи продолжала умалчивать о том, зачем все это было ей нужно. – А после вы все рыть под меня начали.

– Потому что лучше мы выроем яму, в которую ты упадешь, чем ты нам – могилу, – огрызнулся Дирк. – Я вообще чуть в изолятор не отправился.

– Может статься, пожалеешь, что не отправился, – парировала она, но не угрожающе, а с тихой грустью. Будто и вправду жалела о том, что они в свое время не разошлись по-дружески.

За вырытую яму надо было платить. Она сейчас здесь, в этой точке, из-за них. В точке бифуркации[50].

Все дребезжало, рушилось, ломалось. Надо было делать выбор, но ей казалось, что выбора нет, потому что второй вариант превращает ее в ничто. Обесценивает ее существование. Сейчас-то она уже не такая слабая и беспомощная, с ней придется считаться. Она не спустит им с рук свои расстроенные планы, которыми жила долгие годы, не даст себя в обиду. Она заставит страдать. Не его, так их.

Позволь Ирифи себе передышку – хотя бы пару раз за последние несколько лет, разреши она кому-то приблизиться и начать проводить с ней время, стань заново искать себя – и ее бы тут не было. Но она не пускала в свою душу ни Берна, ни знакомых из Праги, умело игнорируя любое проявление теплых чувств, изображая, что принимает и ценит их, но на деле – презрительно хмыкая всякий раз, когда оставалась одна. Решение, обесценившее ее существование, она уже приняла – когда сознательно выбрала одиночество, предпочла прошлое новой жизни.

Полуразрушенное здание, стоящее под ветрами и ливнями, не станет прочнее. Его надо либо реставрировать, либо сносить и возводить заново, крепче и краше. Заброшенная же постройка будет продолжать гнить и ветшать, покуда не рухнет окончательно, обнажив сломанные ребра-балки и сколотые зубы-кирпичи. Если повезет – обломки расчистят и построят на этом месте что-то новое, долговечное. Если нет – доживающее последние дни здание так и будет медленно умирать, порастая бурьяном и мхом, пока природа не поглотит его полностью.

Возможно, душа Ирифи уже давно поросла бурьяном. Или здание только что рухнуло окончательно, а до этого держалось благодаря удаче и относительно тихим временам. Но какой бы из этих вариантов не был ближе к истине, ее было не переубедить. Тот, кто полностью изранен, видит врага в каждой тени и в каждой травинке.

Здесь теней и травинок не было, но были три арикъялна и человек. Попытка напасть на них была вариантом опасным: браслет давал ей огромное преимущество в магии, но не в численности. Хорошо, что был другой путь.

– Кадер! – громкий и твердый голос нарушил тишину. – Ты будешь помогать мне приструнить своих друзей до тех пор, пока я не посчитаю нужным тебя отпустить. Ты будешь выполнять любое мое указание, касающееся этого. Даже если это будет подразумевать нанесение увечий или убийство.

– Что? – ахнул джинн. – Но это же…

– Это мое желание.

Слова Ирифи, едва заметно улыбавшейся краешком рта, окончательно подписали приговор всем четверым. Она почти не знала Кадера, но готова была поспорить, что он струсит и откажется исполнять желание, пожертвовав способностью колдовать. Тогда останутся только ундина и лепрекон – противники, мягко сказать, слабоватые. А если джинн выберет повиновение, то все свои силы арикъялны потратят на борьбу друг с другом. Да и перспектива убрать кого-нибудь чужими руками звучала заманчиво. Наверное, это чувствовал тот, кого она любила, отдавая ей приказ? Интерес и любопытство?

* * *

Чужая воля загнала его в силки, в капкан, в ловушку. Кадеру хотелось выть. Отчаянно рвались на волю слова отказа. Что угодно, лишь бы не причинять боль тем, кто ему дорог! Лучше быть бесполезным, чем убийцей! Лучше убежать, чем покалечить!

Перед глазами, как назло, встал Малик – перепуганный, беспомощный, просящий опомниться. Он ведь всего пару часов назад вспоминал этот случай, уверенный, что такого больше не повторится. Неужели судьба настолько любит насмехаться над чужими надеждами, что ему предстоит пережить это снова?

Кадер бы уже отказался, не медлил бы ни секунды, не случись событий последней недели. Если бы не было всех разговоров, в которых его убеждали не бросаться в омут в одиночку. Если бы он сегодня не сознался в своей ошибке. Если бы Эсси не показала, что желанием действительно можно пожертвовать, пожалев его.

Но все это заставило джинна пересмотреть приоритеты. Справиться с Ирифи в одиночку он не мог. Он теперь не мог даже руку на нее поднять[51]. А вот на друзей – был обязан, и от осознания этого хотелось провалиться сквозь землю или раствориться в воздухе (что он мог теоретически сделать[52]), хотя даже это не избавило бы его от желания. Он смотрел на них – и во взгляде плескалась мольба.

«Защитите меня от чужой воли».

Дирк хмурился, его глаза блестели. Он с вызовом уставился на Кадера.

«Ну вот, сам виноват. Только не вздумай отменять теперь! Мы не дураки, не помрем. Я прикрою мелкого», – читалось на его лице.

Джинн со стыдом отвернулся и перевел взгляд на Эсси.

Ундина словно чувствовала его боль, забирая часть себе, но это не делало ее уязвимой. Напротив, вместо обычного волнения и испуга он увидел в ее глазах сочувствие и поддержку. Не острые льдинки, не темные тревожные озера, но светлый летний дождь, обещающий исцеление. И где-то на границе разума прозвучал ее голос – те три слова, которые сам сказал чуть раньше.

«Все будет хорошо».

Стало чуть легче.

Окончательно в чувство его привел голос: негодующий, разочарованный. Его владельцу была противна любая мысль о том, что с его другом, который всегда отдавал желания, потому что доверял и хотел помочь, поступили так подло.

– Ну и сволочь же ты!

Ирифи фыркнула. Почему люди всегда первым делом стремятся ее бранить?

И кивнула Кадеру:

– Зря он так. Нападай.

Джинн съежился. Ни одна часть его тела не хотела повиноваться приказу, идущему вразрез с его жизненными принципами, и он, стиснув зубы, буквально заставил себя создать небольшой сгусток огня.

Уилл, сообразив, что грядет, боязливо попятился в сторону – не к Ирифи, все еще стоявщей у входа, а вдоль стены.

У Кадера ком подкатил к горлу. Уилл, любознательный и храбрый Уилл, не поддавшийся на все его уговоры и просьбы уйти… Все сейчас против него: чуждая ему магия, груз ответственности и самое главное – его проводник, друг, которому он все время безоговорочно доверял. Вместо того чтобы отправить его отсюда подальше, они в последний момент повесили на него задачу, кажущуюся легкой лишь на первый взгляд, но на деле – невероятно трудную, и если он не справится – то, скорее всего, сломается под грузом вины.

– Прости, – прошептал Кадер, и в этом слове было все: стыд за происходящее и за то, что только должно было произойти; сожаление о том, что яркий и волшебный мир арикъялнов, который он пообещал своему подопечному, оказался живым кошмаром и поставил его жизнь под угрозу; и горькое осознание того, что молодой человек мог бы найти проводника получше.

«Почему двое других не стремятся его остановить?» – задавалась вопросом Ирифи.

Уилл хоть и успел отойти на небольшое расстояние, все еще оставался на траектории полета огненного шара и, как завороженный, смотрел за движением руки Кадера.

Джинн швырнул заклинание.

Дирк, под шумок перебежавший поближе к Уиллу, среагировал довольно ловко для своего телосложения, и молодой человек, чуть было не поплатившийся за нерасторопность, был бесцеремонно и грубо отпихнут в сторону.

Шар рассыпался искрами и мелкими клубами дыма, встретившись с локтем лепрекона, которым тот предусмотрительно закрыл лицо. Откашлявшись и сморгнув выступившие слезы, он проворчал:

– Не щелкай клювом, мелкий. Эта штука ни разу не смертельная, но если не имел с ней дела раньше – лучше не ловить лишний раз.

И добавил:

– Сколько ж лет я этим не занимался… Чтоб вот так на магический поединок сунуться, да по собственной воле, – он гордо посмотрел на Кадера. – Ну, валяй, непутевый, чем еще порадуешь?

Ирифи прищурилась. Что-то здесь явно не так.

И тут ее окликнули.

– Зачем ты это делаешь? – недоуменно спросила Эсси. – Разве это нормально – стравливать арикъялнов друг с другом, нападать на людей, угрожать? Неужели в тебе, знакомой с желаниями не понаслышке, столько злобы, что ты готова истратить то, что тебе подарено, таким унизительным способом? Ты лгала нам, лгала Берну, который тебя приютил, лгала Шалимару и всем, кто тебе встречался. Из-за тебя город, в котором я живу с детства, моя родина, мой дом, перестал быть для меня безопасным. Да что там, не только для меня. Для всех нас, и для тебя в том числе.

Голос ундины был непривычно звонок и тверд. В мыслях было одно: сейчас нельзя останавливаться, дать ей прервать себя. Это ее дом и ее близкие. Здесь не место любым недоброжелателям.

Ирифи же рассеянно слушала, закатив глаза. «Эсси не меняется. Даже сейчас стоит и не делает ничего, пока эти трое с желанием возятся. Ну и ной, пожалуйста. Наплевать на тебя».

– Чего ты хочешь добиться? Чем перед тобой провинились все те, на кого нападали гарпии? Берн, Кадер, Дирк? Это ведь ты их посылала? Ты, можешь не отвечать. И таллеан ты им раздала. Ты настолько ожесточилась, что причинение другим боли приносит тебе радость? Что с тобой произошло, как ты стала такой? Как ты сама себя терпишь?

– Хватит! – рыкнула Ирифи, и на мгновение в изящной женщине проступили звериные черты. – А ты стой на месте, – бросила она Кадеру, шагнувшему в сторону лепрекона.

«Надо приказать ему перестать осторожничать. Никаких больше безопасных огненных шаров, а то я в тот раз сглупила, не конкретизировав. Пусть ундина получит по заслугам», – подумала она.

Но вдруг ее охватило легкое беспокойство.

«Так, и как сформулировать приказ? Вдруг я не смогу правильно слова подобрать, и он опять выкрутится? А если лепрекон знает, как схлопывать заклинания?»

Пока Ирифи вела перебранку – сначала с Эсси, а теперь сама с собой, Уилл слушал внутренний голос. В висках стучало – то ли от нервного напряжения, то ли это бились в голове, словно птицы в клетке, сумбурные мысли.

Чтобы сломать чужую волю, ты должен искренне желать джинну свободы.

Если отобрать чужое желание, то не достанется и тебе. Баланс должен быть соблюден.

Уилл искренне надеялся, что свое желание он прибережет до той поры, когда все уляжется. Они вернутся в Вену, и тогда он придумает что-нибудь хорошее: и Кадеру не в тягость, и себя порадует. После всех пережитых трудностей ведь должно быть какое-то вознаграждение?

Но перед ним стоял его друг, беспомощный и абсолютно несчастный. Друг, которому он обещал помочь. Обещал, упрашивая не отказываться от желания.

Шутка ли – остаться без способности колдовать! Тогда они лишатся всех этих маленьких чудес: звездного чая, иллюзий, нетеряющихся носков, шарфика-хамелеона… Но самое главное – они лишатся того Кадера, которого знают. Того Кадера, которого знает он.

И нахлынули воспоминания: как цветные картинки в калейдоскопе, как снежный вихрь в подаренном ему стеклянном шаре. Открытая дверь на нижнем этаже торгового центра, ночное небо в кружке и лекарства перед сном, рассказы о поющих песках и финиковое печенье на Новый год, настольные игры и добрая улыбка… Только сейчас он осознал: Кадер был для него тем, кто идеально совмещал в себе друга и старшего брата, которого у Уилла никогда не было, но о котором он так отчаянно мечтал в детстве. Джинн делал то, чего с надеждой ждут от друзей: всегда был с ним и за него.

Ну и на кой черт ему сдалось это желание? Просить тесты за него решать или годовой запас венских вафель? О чем он вообще думал?

Они смотрели друг на друга, оба напуганные до смерти. Каждый боялся подвести другого. Серые глаза Кадера блестели – то ли от страха, то ли от невольных слез.

– Кадер! – Ирифи, наконец, решилась продолжить истязание.

У Уилла задрожали губы. Он сжал их, чтобы ненароком не сказать лишнего, и глубоко вдохнул.

– Заткнись, – отрезал он.

Его голос был негромким, но угрожающим, и этого хватило, чтобы она опешила на пару секунд, дав ему возможность говорить дальше.

– Кадер! – каждое слово звучало громче и уверенней предыдущего. – Ты больше не подчиняешься ей. Сейчас ты станешь свободен от чужой воли и останешься таковым на всю жизнь – если, конечно, не примешь впоследствии иное решение.

И твердо закончил, перечеркнув тремя словами все старания Ирифи:

– Это мое желание.

Все замерли, услышав его волю: Эсси с Дирком, преступница, сам Уилл. Даже время будто застыло на секунду – а потом возобновило ход.

И затаивший дыхание Кадер почувствовал, что живет.

– Ну что, сработало? – не выдержал Уилл. – Я еще хотел тебе счастья пожелать, все такое, но это было уже второе желание, не засчиталось бы.

Джинн просиял.

– Ах ты!.. – Ирифи чуть не задохнулась от злости, и высокий комод рядом с Уиллом моментально рухнул, а спустя пару секунд и одно неуловимое движение под ногами обрадованных Эсси и Дирка рассыпались еле заметные серебристые искры.

Молодой человек не успел отскочить: пришлось подставить руки в попытке поймать тяжелый предмет мебели. Тонкая латунная ручка верхнего ящика царапнула ладонь, на которой проступили алые капли, но Уилл даже не почувствовал этого – был слишком напуган. Обернувшись, он увидел, как Ирифи поднимает руку, и, бросив комод, который с грохотом и треском рухнул на пол, отскочил назад.

Воздух перед ним зарябил, как в жаркий день. Стоять на одном месте было нельзя, тем более рядом был шкаф со стеклянными дверями. Рванувшись обратно к Кадеру, Уилл наткнулся на невидимую стену, зажавшую его в узком пространстве на краю комнаты.

– Перестань мельтешить, – отрезала Ирифи.

– Не трогай меня! – выкрикнул Уилл, пнув прозрачную стену ногой. – Убери эту дрянь!

Ирифи зажмурилась. Ей страшно хотелось, чтобы он сейчас же замолчал. Навсегда замолчал. Своим поступком он напомнил о том, как другой человек распорядился подаренным ей желанием, как обошелся с ней. Уилл всего лишь парой предложений доказал, насколько он лучше и честнее. Он находился здесь не только потому, что был настырным дураком. Он и вправду был здесь ради друзей. И желания ему было не жалко.

Эсси, рванувшись с места, вдруг поняла, что не может сделать ни шагу. Рядом, грязно ругаясь, застыл Дирк: ноги будто приклеились к полу. Проклятье!

Вот чем были те серебристые искры! Этим заклинанием, в народе носящим название «Ни шагу больше», мало кто пользуется: пусть оно почти не отнимает времени, но отбирает много сил, и им немудрено промахнуться. Зато сфинксу, да еще и с таллеаном, можно хоть весь день им швыряться без последствий. А самое главное – его не снять. Теперь следующие пару минут они не смогут ни уворачиваться от ее колдовства, ни попытаться сменить позицию. А впереди – прямо как в том сне – грозные бархатные лапы да ненависть в темных глазах. И человеческим обликом это не скроешь.

Кадеру, в отличие от них, повезло: он стоял за диваном, и пытаться прицелиться ему в ноги было бесполезно. Поэтому, когда Ирифи переключилась на Уилла, джинн не стал терять времени даром и помчался на выручку.

От неминуемого заклинания молодого человека спасли целых два огненных шара: один попал Ирифи в плечо, а другой брызнул искрами, ударившись о стену рядом. Теперь она уже не закрывала проход в прихожую, а значит – и ведущую на улицу дверь.

– Что, с меткостью так себе, да? – съязвил Дирк, подбоченившись.

– Эй, это же был твой! – возразил Кадер.

– Ну и ладно, – махнул рукой лепрекон. – Никогда не претендовал на звание хорошего дуэлянта и знатока атакующих заклинаний. Один из двух – все равно неплохая статистика для командной работы.

Оправившись, Ирифи обнаружила, что джинн стоит прямо между ней и Уиллом. Его лицо не было искажено злобой, он не срывался на крик или оскорбления, но что-то неуловимо подсказывало: он страшно рассержен. Не было больше мягкости в движениях и чертах лица, не шла речь о попытках решить все простым разговором. Джинн словно был зеркальным отражением ее самой: та же древняя сила, наследие песков и солнца, ветров и звезд, так нелепо втиснутая в этот человеческий мир с его коварством, правилами и законами, такая уязвимая перед ним. Ирифи, как и ему, доводилось теряться в шуме большого города, тосковать по родине, ошибаться с желаниями. Она так же пыталась стать своей среди машин, компьютеров и метро, среди тех, в чьих душах не было места магии. Пыталась стать, но не стала.

А он стал. Потому что твердо знал – место для магии есть всегда.

Кадер был не из тех, кто готов рисковать ради того, чтобы сорвать куш. Это – удел Дирка и ему подобных. Но когда в качестве выигрыша благополучие твоих друзей, разве можно пройти мимо? Не попытаться заложить все, что есть, точно зная, что в случае удачи ты еще не раз увидишь их счастливые улыбки? Тем более если это – твой наилучший шанс?

И он решился.

– Послушай, Тереза… Ирифи… Выбирай любое из двух. Я давно стараюсь избегать конфликтов, и наши дороги могли много раз разойтись – стоило лишь поговорить. Я бы пережил даже желание, которое ты использовала мне во вред, – его глаза потемнели. – Но их… – джинн оглянулся на Уилла, Эсси и Дирка. – Их я тебе не прощу.

Если бы ундина и лепрекон путешествовали по Востоку, они бы вспомнили медные и латунные фонари в лавочках Мурджана, Аль-Маанда и других подобных им Скрытых Оазисов. Вечером некоторые из них зажигали, и горячий ветер из пустыни бренчал ими, словно колокольчиками, заставляя пламя за цветными стеклами и резными дверцами вздрагивать и плясать. Кадер был таким же: теплый огонек внутри, звон металла и граничащая с волшебством красота, не внешняя, но выраженная в поступках. Путеводный свет для других.

– Лучше тысяча врагов за стенами дома, чем один в нем, – продолжал он. – Тебе здесь не место. Оставь нас в покое.

Но она не оставит. Не здесь, не сейчас.

* * *

Джинн и сфинкс стоят друг напротив друга, разозленные и решительные.

Начинают плести заклинания вместе – поспешно, в запале, но сомнения, превратившись в вязкое болото, сковывающее движения, не дают Ирифи опередить противника. Кадер оказывается на миг быстрее.

Вспышка. Прозрачные стены по всему дому исчезают, распавшись на тысячу осколков, что тают, едва коснувшись пола.

Силы покидают Кадера: звуки становятся далекими, ноги – ватными, и он падает, едва успев подставить ладони, чтоб опереться на них.

Крик Эсси – высокий, пронзительный, отражается в стеклянных дверцах шкафов и продолжает тихонько звенеть, когда она бросается к джинну. Уилл размазывает алые капли по рукам, не в силах до конца осознать произошедшее.

Искаженное злобой лицо Ирифи-Терезы. Взмывает ввысь рука, готовая к заклинанию. Ни капли усталости в ее глазах, лишь ненависть и холодный расчет.

Эсси не пытается убежать, даже не съеживается в предчувствии беды. Нет. Плевать, что там будет дальше. Теперь ее очередь попытаться их защитить. Взять удар на себя, попробовать хотя бы отразить заклинание… Она даст другим шанс, а сама – в кои-то веки она будет решать проблему сама, а не стремясь за кого-то спрятаться! – уж как-нибудь разберется.

Тихо, почти шепотом, обернувшись к человеку и лепрекону:

– Бегите.

Уилл кивает. Срывается с места и бежит. Только не к двери, не к окну – навстречу Ирифи, чья рука уже дернулась, чтобы опуститься.

Не успеешь! Отсюда, а не к ней, глупый!

Эсси на мгновение зажмуривается, но сразу открывает глаза, победив мимолетную слабость. Искорка-мысль: «Страшно!» И вторая: «Лишь бы Кадер тоже выбрался». Ему приходилось творить чудеса для других, так пусть же случится чудо и для него!

Рука Ирифи опускается: характерное движение для половины заклинаний. Эсси – вся как натянутая струна. Даже страх куда-то исчез.

Вот-вот станет понятно, что же она задумала. Ундина неотрывно смотрит на ладонь, чуть дрожащую в движении.

И ничего.

В темных глазах Ирифи мелькает испуг, на лице появляется растерянность. Она стоит так еще с секунду, пока пол и потолок не меняются местами, а перед глазами не оказываются зеленая футболка и колечки русых волос. Жгучая боль в запястье перебивает боль в затылке, и по комнате рассыпаются камешки – серые, несуразные, больше не принадлежащие никому. В руке у Уилла остается только порванная леска.

«Ток-ток-ток» – глухо ударяются о пол бывшие бусины, и вся комната на мгновение наполняется этим звуком, а потом он затихает окончательно, чтобы уступить место новому, чертовски нелепому.

Дирк начинает хохотать.