Так или иначе, нелепо сводить историю искусств к ре­ставрации, реконструкции субъективных намерений худож­ников прошлого. Они остаются в прошлом, но мы не можем не смотреть на их дела современно. Мы не вправе изучать лишь то, что они «хотели» совершить; не лишне поразмыс­лить и о совершенном ими.

Мы берем их диалектику, их непреходящие художест­венные гипотезы, имеющие практически вечное значение; а в наши дни грани между гносеологией и социальной жизнью стремительно стираются!

Прежде между философскими исканиями интеллигента и их внедрением в социальную практику лежала бездна, и русским крепостным Фоме и Луке не было легче от того, что где-то в Иене немецкий мудрец Гегель упражнялся в диалектике. Сто с лишним лет наша отечественная обще­ственная мысль искала возможностей спрямить дорогу, ведущую от стройных триад к дроботу повстанческих пу­леметов. И ныне времена величаво уединенной, обособлен­ной гносеологии безвозвратно прошли. Моя жизнь, мое личное счастье, успехи моей родины находятся в прямой зависимости от исканий физика, сумевшего оторваться от аналогий между внутриатомным движением и ходом небесных светил; от теоретической смелости биолога, преодоле­вающего аналогии роста клетки и сложившихся организмов флоры и фауны. Он поднимается на новую ступень диа­лектики и...

Я верю: нынешние онкологические госпитали будут отданы под детские ясли. Задачу, все еще не разрешимую сегодня, биология разрешит мимоходом, как одну из по­бочных, производных. Она двинется дальше. Она узнает и объяснит, как возникает органическая жизнь, создаст ее синтетически — в невиданных и не поддающихся предви­дению формах.

Будет положено начало делам, к завершению которых призовет искусство. Наука снова поставит перед обществом методологические проблемы, для решения которых уже недостаточно, просто неприлично будет развлекаться «ин­тересными книгами» и упиваться содержащимися в них психологическими нюансами. Она потребует от искусства разведки новых форм диалектики. Понадобится мобили­зация всех передовых умов на изыскание, на зондирование методов, способных помочь людям освоить и закренить достижения науки. И уже сейчас роды искусства перестраи­ваются, словно войска перед битвой.

А нам кажется, что в искусстве произошла какая-то заминка. Пессимисты хмуро пророчествуют: оно устаре­вает. Они удручены: нет новых гениев, и никто не в силах создать ни трагедии масштаба «Гамлета», ни полотна, хотя бы сколько-нибудь приближающегося к полотнам Рафаэля.

«Гамлета» и «Сикстинской Мадонны» и правда более не будет — они уже были. Это шедевры, но отсюда вовсе не следует, что критерием ценности каждого последующего произведения искусства должна быть степень сходства с ними. Они были слишком непохожи на все предшествую­щее. Почему же все последующее непременно должно по­ходить на них?

Новое искусство рождается. «Некрасивое». «Неизящ­ное». Такое, какими когда-то казались романы Чернышев­ского и позднее — стихи Маяковского. Оно несет новые идеалы, выдвигает новые гипотезы.

А мы изводим себя вопросами, на которые ответил еще Белинский: «Цивилизация тогда только имеет цену, когда помогает просвещению, а следовательно, и добру — единственной цели бытия человека, жизни народов, суще­ствования человечества. Погодите, и у нас будут чугунные дороги и, пожалуй, воздушные почты, и у нас фабрики и мануфактуры дойдут до совершенства, народное богатство усилится; но будет ли у нас религиозное чувство, будет ли нравственность — вот вопрос! Будем плотниками, будем слесарями, будем фабрикантами; но будем ли людьми — вот вопрос!» Отвлечься от идеалистической терминологии великого мыслителя — и узнаешь сегодняшние споры.

Хмуро бубним: «Не надо нам искусства, обойдемся!»

Бодримся: «Как же так, не надо? Человеку и в космос нужна будет ветка сирени!»

И искусство приходится оборонять не столько от ниспровергателей, сколько от... его защитников. Ветка сирени! И отодвигается искусство в разряд невинных увеселений, между делом «расширяющих кругозор человека». Что-то наподобие викторины в воскресном номере иллюст­рированного журнала или «колеса обозрения» в парке культуры. А в газетах — портреты престарелых профессоров физики, по выходным дням наигрывающих на вио­лончели. Благоухает сирень!

Сквозь заросли шепчущейся листвы и свисающие ото­всюду лиловые гроздья не разглядишь идеалов искусства. А оно не для услаждения душ в мир пришло. Оно никогда не унижалось до того, чтобы просто «рисовать», «отобра­жать» сирень; оно новое в, казалось бы, изученной вдоль и поперек сирени открывало. Оно экспериментировало. Оно вооружало людей методологией творчества.

Каждый из нас в отдельности может, наверное, пре­красно прожить и без искусства. И не такое бывает.

Иному доводится всю жизнь провести вдалеке от моря, ни разу не полюбовавшись им. И притом он, Иван из Моршанска или Петр из Кобеляк, окажется ничем не хуже, а, напротив, даже намного лучше живущего у моря Андрея.

Но вряд ли отсюда следует делать вывод, что море вообще никому не нужно, и человечество ничего не поте­ряло бы, составляй нашу планету один сплошной материк. Связь Ивана и Петра с морем существует. От года к году она становится все более видимой, и все же это — сложная, многоступенчатая, опосредствованная связь. Она не осоз­нается непосредственно, в повседневном быту, но незри­мость не делает ее менее прочной.

Приблизительно так же обстоит дело и с искусством.

Не прочитавши ни одной поэмы и в глаза не видавши ни одной картины, можно быть превосходным инженером, добродетельным отцом и любящим мужем — человеком нравственным и в широком и в узком, бытовом понимании слова. И, напротив, бывают безнравственные актеры и крайне непохвально ведущие себя в быту поэты — люди, живущие у самого морского берега и тем не менее по всем статьям уступающие домоседам из Кобеляк.

Что из этого следует? Ровно ничего...

Впрочем, следует отсюда одно: в наших спорах о роли искусства в общественной жизни нелепости начинаются тогда, когда незаметно для себя на место исторического опыта человечества во всем его объеме мы подставляем повседневный опыт Ивана, Петра и Андрея, наивно — а вне искусства торжествующая наивность выглядит жалко — отождествляя часть, частицу с огромным целым. Полу­чается... Ничего, кроме лепета о веточке благоуханной си­рени, не получается.

Подобную ошибку хотелось бы вовремя предупредить.

«Художественные формы мышления предшествуют на­учным»; но это вовсе не значит, что, начиная вычерчи­вать контуры кривошипа, инженер во что бы то ни стало обязан прослушать симфонию Бетховена, а отправляю­щемуся в лабораторию физику надлежит сыграть пассаж на виолончели. Инженер сделает свое дело и без Бетховена. Но важно другое: не будь Бетховена — не было бы дости­жений современной нам техники; и музыка великого ком­позитора, создав идеал всеобъемлющей мысли, зажгла перед наукой маяк, на который ей предстоит ориентиро­ваться практически вечно. И остается неопровержимой закономерность, точно сформулированная Циолковским: «Исполнению предшествует мысль, точному расчету — фан­тазия».

Вопрос о будущем искусства должен стоять широко, без тени прагматической узости: народы состоят из Иванов, Петров и Андреев, но их судьбы не тождественны судьбе каждого отдельного гражданина.

Итак, я не оспариваю чьего бы то ни было права всю жизнь безвыездно просидеть в Кобеляках и не ставлю под сомнение духовную полноценность людей, не испытываю­щих потребности общаться с искусством, с морем. Но я верю: раз две трети поверхности планеты покрыты океа­ном, его существование достойно изучения и исследования; он неисчерпаем; он играет определенную роль в климати­ческом режиме материков.

Мы «будем людьми», конечно. Нравственными людь­ми — если измерять нравственность человека прежде всего степенью его участия в коллективном производстве. И искусство помогало и будет помогать нам подниматься к вершинам нравственности. Оно было. Есть. И будет.

Возникнув в содружестве с техникой и наукой, искусство никогда не порывало с ними. Связи были и внешними: храм или дворец в равной степени принадлежат зодчему и инженеру, а в наш век начинается робкий расцвет индустриальных искусств — кино и телевидения. Но главное, они были глубинными, внутренними. «Поэзия и наука тождественны,— утверждал Белинский,— если под наукою должно разуметь не одни схемы знания, но сознание кроющейся в них мысли. Поэзия и наука тождественны, как постигаемые не одною какою-нибудь из способностей нашей души, но всею полнотою нашего духовного существа, выражаемою словом «разум»». Творчество — оно-то объединяет художника, ученого и инженера. И как же прав был Пушкин, сказавший свое знаменитое: «Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии». Поэтому давно пора обратить внимание на особенный и неповторимый творческий характер искусства наших дней.

От века к веку художественный идеал меняется. Стремление показать достигнутое интеллектуальное совершенство, которое изображал художник, изваяв Венеру или описав изъясняющихся великолепными ямбами генералов и чиновников, с годами теряет и целесообразность и авторитет. Гражданин скептического и анализирующего века не может удовольствоваться чтением историй о похождениях звенящих ямбами соотечественников, и на смену героям Пушкина и Шекспира приходит... Васисуалин Лоханкин, обленившийся дармоед, ни с того, ни с сего обретший дар возвышенного слога,— фигура, исподволь пародирующая стиль искусства прошлого.

Зато совершенство, являвшееся на небосводе искусства сложившимся, достигнутым, уступает место совершенству создаваемому, достигаемому. Венера была указанием на отдаленную цель познания; но со временем искусство вступает в период поисков идеальных средств его. Оно к живет поисками идеальной диалектики; оно строит гипотезы новых, недосягаемо могущественных гносеологических методов.

— Вот полное торжество диалектики! — бессловно говорит беломраморная Венера.

— Вот что надо сделать для полного торжества диалек­тики! — грохочет разноголосый оркестр современного искусства.

Его творческий характер — не в «содержании» и не и «форме». Отъединить форму от содержания невозможно — в магните, даже усердно распилив его надвое, не от­делишь северный полюс от южного. Истолки магнит в порошок — все равно каждая дробинка будет обладать обоими полюсами. В произведении искусства то же: каж­дая его «клеточка», «дробинка» содержательна, идеологична. И художественность не противоречит социальности, служа ей чем-то наподобие наряда, украшения. Композиция художественного произведения, его стиль, образы, поэтика — все это творчество, все это запечатлевает ищущую, экспериментирующую мысль композитора, ваятели или поэта, все это могущественная и насущно необходимая обществу диалектика. Художественность — социальность ис­кусства.

И даже не обладая абсолютным слухом, в звучании современного искусства мы можем различить отдельные мелодии:

— Перестроить творческий вымысел. Демонтировать его. Не вечно же нам трепетно внимать речам и подвигам литературных героев! Разумнее посмотреть, силой какой власти поэты научились создавать их...

— Не втискивать в уста токаря или доярки хрусталь­ные ямбы, а просто показать рабочему и крестьянину, как рождается и облекается в слово мысль. Приобщать их к секретам языкотворчества. Стать импровизаторами!

— Время! Лирика сорок веков предсказывала его отно­сительность, и физика подтвердила ее правоту. Будем со­вершенствоваться. Будем, состязаясь с физикой, показы­вать само движение мысли человека, постигающей относи­тельность времени...

— Стоя на пороге новых времен, попытаемся охватить взглядом всю прошедшую историю рода человеческого! Писать исторические романы — дело, несомненно, почтен­ное. Но что, если связать воедино Петербург XIX столетия и... Древний Египет? Современную Америку и Вавилон? Октябрь 1917 года и античность?

— Пространство! Живопись издавна демонстрировала превращение трехмерного пространства в двухмерное. Она свободно маневрировала с пространством. И теперь не вольно ли раскрашенных фотографий? Не пора ли кисти живописца рассказать людям о тайнах постижения диалектики пространства? Создать на полотнах волшебный и реальнейший мир без параллельных, без абсолютных прямых...

— И цвет! Проникнуть в великую тайну спектра. Ломать прекраснодушно абсолютные представления о цвете. Демонстрировать его преобразование...

— А движение! Как мало мы знаем о нем! Но киномонтаж возвестит нам о приближении новых методов познания движения!

— Телевидение! Трансляция изображения на расстоянии —сбывающаяся мечта кустарничавших волхвов и ясно­видцев. Гипотеза новых средств связи. Провидение дале­ких преобразований в биологии...

— Все порознь — за совершенное познание времени пространства, движения. Всё вместе — за союз искусств; с наукой, с физикой и математикой. За содружество форм и формул. За совершенство в исследовании хода челове­ческой мысли, ее методов, ее исканий...

К этой музыке привыкаешь. Ее хочется понять.

Но я — не историк искусства. Не теоретик. Я просте журналист, публицист. Литературный критик. И мои фан­тазии не будут походить на академическое исследование.

Я хочу наметить прогноз развитии искусств. Начать вычисления нового отрезка орбиты художественной мысли — всегдашнего спутника рода человеческого.

КОГДА ЛОМАЮТ ИГРУШКИ

О выдуманном и условном

Несколько слов в защиту само собой разумеющегося

Делать вид, что с современным передовым искусством «ничего не происходит», больше нельзя. Оно уже не «образумится». Его не загонишь в сладостно шелестящий сиренью мир вымысла, где с надлежащими психологиче­скими фиоритурами описываются переживания очень хо­роших девушек или духовные борения юношей, а «любов­ная линия», серебрясь в лунном свете, прямой аллейкой выводит к «теме труда». Искусство вырвалось из душного розария и, не считаясь с нашим ропотом и благими поже­ланиями, устремилось к своему давнему другу — к науке.