СКАРЛЕТТ СКАЙ

Я чувствую…

…то же, что и восемь лет назад.

Жасмин однажды сказала: «Если ты не решишь одну проблему, она притянет к себе десятки других».

Так и есть…

Из проблемы под названием «здоровье», я получила проблему «нехватка денег». Из проблемы «нехватка денег» я получила проблему «встреча с Тео».

Из-за последней все пошло наперекосяк.

Случайность? Не верю.

Все происходит так, словно где-то наверху или, наоборот, внутри меня сидит сущность, которая тщательно прорабатывает каждый шаг, каждое решение, каждую секунду моей жизни. Прописывает ходы, но чаще всего допускает несуразные оплошности, от которых я готова бесконечно долго лежать на спине под дождем и думать о том, что я ничтожество.

Дорогой создатель, если ты вдруг меня слышишь или читаешь мои мысли, пожалуйста, хватит отравлять мою жизнь драмой. Мне кажется, с меня уже достаточно. Ты так не думаешь?

Полмиллиона долларов.

Пятьсот тысяч.

Пять сотен.

Деньги на возрождение нормальной жизни.

Тео перевел мне больше, чем изначально было указано в соглашении. Но то, как они мне достались… Можно сказать, что утверждение, которого я придерживалась на протяжении всего этого времени, – что ни на есть верное.

И мое простое «спасибо, Тео» – яркое подтверждение тому…

Я не смогла обернуться к нему и заорать во все горло, чтобы он забрал их и не смел так обо мне думать. Ведь они нужны мне.

Я не смогла сказать ему, что этого слишком много. Не хотела, чтобы он видел мое лицо, которое уже в ту секунду было искажено гримасой боли и отвращения к самой себе.

Я не смогла повернуться и, глядя в глаза, сказать ему простое «спасибо».

Я не смогла, потому что… это я.

Я такая.

Лживая, черствая, бесчувственная. Слабая. Ненормальная.

Вчера мое состояние и эмоции были на самом дне после встречи с двумя людьми. Первый человек – женщина, которая решила, что имеет право называть себя моей матерью. Не имеет.

Второй человек – Тео. Я глупо полагала, что буду терпеть и молчать до последнего рабочего дня, но я не ожидала, что все сложится вот так – он устанет от меня, ему станет скучно.

Я знаю, что это не так. Точнее, я чувствую, что это не так.

Но, если он так сказал, пусть все так и будет.

Я постараюсь жить дальше без мыслей о нем… если получится.

Идиотка… глупая пустышка.

Как только я вышла из его кабинета, слезы сами покатились по лицу. Я прикусила ладонь и позволила эмоциям вырваться наружу, но облегчения не пришло.

Мне не стало легче от мысли, что я получила то, что хотела.

Мне не стало легче, потому что я больше не увижу его.

Мне не стало легче… потому что на этот раз выбирал он.

И его выбор – его жизнь.

И я выберу свою. Позже.

Сейчас я могу лишь чувствовать эту боль – такую, будто под кожу вживили дефибриллятор, и каждый вдох пробивает ток, который пытается заставить меня жить, но при этом убивает.

Я плакала, выходя из здания.

Плакала, бросив последний взгляд назад.

Плакала по пути домой.

Плакала, когда открыла дверь.

Плакала… беззвучно кричала… ненавидела себя. Сильнее, чем в ту ночь, когда предала его. Сильнее, чем тогда, когда пришла в себя. Все сильнее и сильнее.

И даже если я смогу полноценно жить, я не смогу больше быть счастливой. Я не знаю, как пробить эту серую пленку реальности и вернуть яркие цвета.

Желудок сводит тугой петлей, тошнота подступает к горлу, и я вскакиваю и бегу к унитазу. Падаю на колени и меня выворачивает. Стресс, страх, отрицание – внутренние органы не выдерживают боли и выталкивают наружу остатки непереваренной еды.

Я не могу встать. Опускаюсь боком на кафель и поджимаю колени к груди. Смотрю в одну точку, под туалетный шкафчик – сплетенные ниточки паутины, на которых лапками играет паук. Не играет… затягивает в кокон муху, которая уже не сможет выбраться, потому что ее судьба решена: удушье, без шанса на спасение.

Она задохнется, как и я, от мысли о том, что все кончено.

Хотя, постойте, чему кончаться, если ничего не было начато?

Становится даже до печали смешно от того, как нелепо это звучит. Скарлетт Скай, которая на протяжении всего этого времени строила из себя сильную и независимую, стала слабой и зависимой? От чего? От бессилия и апатии? Или от собственной идиотичности и… Да, только из-за нее.

Неужели мне было так трудно открыть свой рот для того, чтобы сказать ему ПРАВДУ?! Видимо, мою голову уже не вылечить…

Я понятия не имею, что должно произойти со мной, чтобы этот проклятый рот, который сейчас только и может что глушить всхлипы, озвучил что-то нормальное и адекватное.

Я уже не плачу. Слезы как будто тоже приняли решение свалить от меня. Но тем не менее я чувствую влагу левой щекой, лежа в соленом океане персональной тупости. И я бы могла провести остаток жизни здесь, если бы дверь ванной не открылась.

Минтелия Роуд.

Она быстро подлетает ко мне, садится рядом с моей головой и наклоняется к лицу:

– Скай, что ты … – она не договаривает, поднимает мою голову и укладывает ее на свои колени. Ее ладонь проходится по моим волосам, осторожно, мягко, нежно, как меня успокаивала Жасмин в детстве. – Все плохо, да?

Ее вопрос возвращает к моим глазам эту никчемную функцию, которая прибавит мне отечности к утру. И больше она не спрашивает ничего. Просто находится рядом. Просто гладит меня по голове. Просто не уходит. Она будто понимает, что сейчас я не хочу ничего. Только тишину и покой.

В этот момент до меня доходит еще одна важная информация: она готовила мне еду, рассказывала о своей жизни и покупала по скидке две пары одинаковых джинс не потому, что хотела мне понравиться, а потому что ей этого хотелось. Хотелось дружить с той, кто не умеет этого делать.

Я не знаю, сколько проходит времени, когда в висках начинает пульсировать, мозг стягивается и растягивается. Я поднимаюсь и почти ползу к дивану, на который снова заваливаюсь и смотрю перед собой.

Минт скидывает с себя рабочую одежду, переодевается и, прихватив теплый плед, ложится рядом. Она смотрит мне в глаза и обнимает. А я… я продолжаю проявлять свою слабость перед другим человеком. Не тем человеком…

– Скай… – шепчет она, сглатывая, – время не излечит твои раны, но чуть позже они покроются корочкой и станет чуточку легче.

– Я знаю, – выдыхаю я.

– Хочешь поделиться? – спрашивает она.

– Не хочу.

– Тогда отпускай все, что копится внутри. Выплачь все, что болит. Я буду рядом.

И она была.

Первые семь дней были самыми невыносимыми. Мои кошмары сменились хорошими снами, теми, где был он. Теми, где мы были вместе. Счастливы. Любили друг друга.

А потом я просыпалась от того, что болело сердце так сильно, что хотелось схватить скальпель, полоснуть грудную клетку и ослабить давление – унять это убийственное чувство, которое никак не хотело отпускать меня.

На десятый день слез уже не было, но каждая ночь длилась невыносимо долго, будто кто-то целенаправленно зажимал кнопку паузы на эти шесть часов, продлевая мои мучения.

На четырнадцатый день мне правда стало легче, и я решила встретиться с Айзеком. Но после этой встречи мое облегчение обнулилось.

Айзек упомянул о Тео, о том, что он уехал в Нью-Йорк около двух недель назад. Вот тогда я осознала: сколько бы времени ни прошло меня каждый раз будет откидывать в исходное состояние и разрывать. И на этот раз не потому, что я идиотка, а потому что я не могу поехать к нему.

Через два месяца мне позвонили из клиники, предупредили, что мне нужно готовиться к операции. И это было впервые, когда я ощутила что-то другое – не боль, не безысходность, а предвкушение того, что я очень долго ждала, того, за что отдала слишком много.

Когда я приехала в клинику, мне начали проводить все необходимое обследование, и на время, пока оно проводится, мне сказали нужно находится здесь. И, с одной стороны, это к лучшему. Новое место, новые мысли, закрепляющиеся вокруг самой главной. Но с другой – казалось, что меня все это сводит с ума.

Я была в больничной сорочке, все анализы сданы, медсестра проверила капельницу. Оставалось только ждать, когда меня позовут в операционную.

А потом случилось то, что в очередной раз взорвало в прах мою надежду на нормальную жизнь. Мне дали веру, позволили пожить несколько часов с мыслью о том, что скоро все будет иначе. Но снова оставили ни с чем.

– Скай, – тревожный тон трансплантолога меня настораживает, а выражение его лица заставляет меня почувствовать начало своего конца. – Мне нужно с вами поговорить.

– Что-то не так? – спрашиваю я, впиваясь пальцами в больничное простыню. – Что-то случилось?

Он тяжело выдыхает и смотрит прямо в глаза.

– Координационный центр прислал уведомление двадцать минут назад. Появился реципиент с экстренным статусом – тринадцатилетний мальчик, серьезное ДТП, тяжелые повреждения почек, диализ не помогает. Его состояние критическое – шансы выжить без пересадки минимальны.

Я не сразу понимаю, зачем он говорит мне об этом…

– По протоколу орган переназначают пациенту с более высокой срочностью, – продолжает доктор ровно. – Решение принял центр, изменить его мы не можем.

Я понимаю, зачем он говорит мне об этом…

В голове поднимается гул, который глушит его голос. Я прячу лицо в ладонях, впиваюсь ногтями в кожу головы – лишь бы перекрыть этот шум.

– Мне очень жаль.

– Сколько… – голос ломается на полуслове.

Не хочу…

– Все в порядке, – говорю я быстро, резко поднимаясь с кровати и чувствуя внезапное головокружение. Как четко вижу пространство, подхожу к шкафчику и достаю свою одежду. Не стесняясь врача, стягиваю со своих плеч сорочку и натягиваю футболку.

– Скай, что вы делаете?

Не слушаю его, вместо этого трачу время на переодевание. Натягиваю джинсы и стягиваю больничную одежду.

– Скай!

– Что? – поворачиваюсь к нему и смотрю в его глаза. – Если операция отменяется, то я пойду.

– Куда вы собираетесь? – спрашивает доктор, подходя ко мне ближе и поднимая руки к моим плечам, но я отшатываюсь – по-детски, будто мне не дали то, что я так сильно просила. – Вам нельзя…

– Я… устала, – перебиваю его, сдерживая в груди тяжесть, которая норовит просочиться наружу, – от запаха больницы. Я… хочу домой.

Едва заметно улыбнувшись, я беру свою сумку и, подписав необходимые документы, ухожу из клиники с четким осознанием того, что я больше не захочу возвращаться сюда.

Я просто… устала.

Устала от всего.