СКАРЛЕТТ СКАЙ

Чувствую себя так, словно температура моего тела больше 42 градусов.

Проснувшись рано утром в объятиях Тео, я долго рассматривала пузырчатую ладонь, которую он превратил в раскаленный уголек. Он сделал это не потому, что больной на голову придурок, у которого отсутствует любой намек на самосохранение, здравый смысл. Он сделал это потому, что хотел таким образом вывести меня на правду. Хотел увидеть меня настоящую. Хотел понять, что я умею чувствовать. И я показала ему все это. Ненадолго.

Я провожу кончиком пальца по краю ладони и, наклонив к ней голову, оставляю долгий поцелуй, веря в его лечебные свойства. После чего осторожно поднимаю его руку и бесшумно выбираюсь из теплого, уютного кокона объятий. Не хочу тревожить его, не хочу будить, не хочу выяснять отношения.

Взглядом нахожу свою одежду, которая частично валяется на полу, а частично у его ног. Наспех натягиваю брюки на голое тело, потому что трусов там нет, и у меня нет времени, чтобы их искать. Пусть будут его коллекционным трофеем.

Беру рубашку, на которой отсутствует несколько пуговиц, и торопливо надеваю ее, застегивая оставшиеся.

Обувь… Опускаюсь на колени, заглядываю под диван, но вместо обуви нахожу ту самую зажигалку, которая, видимо, свалилась на пол прошлой ночью. Беру ее и рассматриваю. Перевожу взгляд на спящего Тео, который даже не подозревает, что проснется в одиночестве, и беззвучно прошу у него прощение за то, что сбегаю, оставляю одного.

Хочу его поцеловать на прощание, но сдерживаю порыв и, схватив свою сумку, иду к двери. Опускаю ладонь на ручку и поворачиваюсь к нему. На губах проскальзывает тяжелая, наполненная сожалением улыбка, когда я покидаю номер.

Я не могу иначе. Я вот такая. Внутри есть какой-то паразит, который не позволяет мне выговориться ему, рассказать о себе, о своих проблемах, о прошлом, обо всем, что хотелось бы выразить ему…

Я знаю, что он решит все. Я знаю, что он простит меня, возможно, обнимет и скажет, что я идиотка. Я знаю, что настоящая правда может сделать нас ближе.

Но еще я знаю, что его глаза будут смотреть на меня с жалостью каждый раз. Знаю, что он будет винить себя за то, что я сделала по глупости, по идиотской причине. Что он увидит во мне не только слабость, но и те места, в которых я прячу саму себя, свой страх. Я боюсь, что после откровения между нами появится новая дистанция, тонкая и болезненная, которую трудно будет стереть.

И этого я не вынесу…

Прошлой ночью он хотел получить слишком много, а я чересчур целеустремленная и не могу дать ему то, что он просил. Теперь я надеюсь, что он не расценит двухразовый секс за нечто серьезное и перестанет думать, что между нами еще что-то возможно. Невозможно…

А так хотелось…

Мне хотелось забыть обо всем, прижаться крепче к его груди, нежиться в его объятиях, слушать его голос, чувствовать и верить… верить, что у нас может быть все хорошо.

Моя ошибка в том, что я вернулась в этот город. Моя ошибка в том, что я согласилась на его предложение по причине того, что мне нужны его деньги. Моя ошибка, что я позволила ему проникнуть в себя во всех смыслах. Моя ошибка, что я дала ему повод думать, что мы можем чувствовать друг к другу что-то, кроме ненависти.

Я слишком далеко завела эту историю. И если бы я могла, я бы с огромным удовольствием стерла из его памяти любое напоминание о себе – и прошлой, и нынешней. И тогда, возможно, его жизнь была такой, какой он и хотел. Без проблемы, носящей мое имя.

Мне осталось отработать на него не так много времени, и, если я минимизирую с ним встречи, постараюсь быть тихой, вести себя отстраненно, слушая и выполняя каждую его просьбу, то, мне удастся дожить до последнего дня и уйти.

А пока… пока мне нужно побыть наедине с собой, со своими мыслями. Мне нужно дать себе воздух и пространство для размышлений – не для болезненных переживаний, а для легких, простых мыслей, которые не рвут изнутри и не требуют немедленного ремонта души.

Я заезжаю домой, чтобы переодеться, и затем принимаю решение поехать туда, где меня не пытались бы лечить словами и не разрывали на части советами. Мне нужно место, где меня просто выслушают – без оценок, без прерываний, без попыток убедить меня, что я поступаю неправильно. Поехать туда не графику, который я сама себе выдумала.

Когда тебе плохо, ты не хочешь слушать о том, как сильно плохо кому-то другому. Это не значит, что ты обесцениваешь их чувства, просто сейчас твои – занимают все пространство, и ты позволяешь себе поставить их чуточку выше.

Ты идешь искать уединение и облегчение: плачешь, выговариваешься, кричишь, разрываешься на слова, которые долго копились внутри. И находишь его там, где тебе никто никогда не ответит, больше не обнимет, не вытрет мягкими подушечками пальцев твои слезы. И это все равно поможет.

Я чувствую острое отвращение к самой себе, базовую тяжесть в груди и осознание, что это не финал, а огромная дыра в сюжете – момент на перепутье, когда можно упасть, замереть или попытаться найти обходной путь и идти дальше.

Я опускаюсь на землю и долго смотрю в одну точку – без мысли, без звука. Голова будто отключилась – я забываю обо всем, потому что силы уже на исходе.

Восемь лет… Прошло восемь лет, а все так же пусто, как было раньше. За эти годы у меня не появилось ничего прочного. Моя жизнь посыпана разрывным снарядом нищеты, и эта пыль лежит до сих пор на мне.

Все, что я когда-то любила, я потеряла. Всех, кем я дорожила, я лишилась. У меня нет никого. У меня нет ничего.

Словно разум пересчитал все и вернул в ноль: нет жилья, нет работы мечты, нет семьи. Ни-че-го. И все только потому, что я слишком сильно «верила» в себя и в желание быть свободной и богатой. Итог получился ярче всех моих ожиданий – одиночество внутри. Хотя нет, кое-что все-таки у меня есть…

Моя упертость. Нелепая черта, которая мешает мне жаловаться даже самой себе. Жаловаться бессмысленно, потому что за этим следуют оправдания и новые требования к себе. Это упорство – двойной бич: оно не дает возможность сдаться, но и не позволяет попросить поддержки. И в результате я остаюсь перед зеркалом пустоты.

– Скарлетт, – тонкий женский голос рвет меня из тягостных мыслей и самоуничижения. – Ты все-таки пришла. Я знала… я знала, что ты еще появишься здесь.

Я оборачиваюсь, не в силах сразу понять, откуда голос. Он звучит знакомо, будто отблеск далекой мелодии – и внутри селится страх, что я теряю рассудок, словно я слишком надолго отключила голову.

Голос напоминает мне Жасмин… Хотя, не уверена, что я помню его так достоверно.

– Скарлетт, – она повторяет, и теперь слова падают рядом со мной: женщина опускается на колени и обнимает меня так внезапно и так крепко, что в груди возникает удушье, будто кто‑то сжал весь воздух в кулаке. – Ты… ты жива.

Я отдергиваюсь, охваченная недоумением и дикой растерянностью. В голове каша – воспоминания, выгодная сделка, темнота. Я ищу опору и не нахожу ее. Все, что кажется реальным, тут же размывается.

– Вы меня с кем‑то путаете.

– Нет. Нет. Нет.

Она вздрагивает, словно я бью ее своим ответом, затем отстраняется и, не отпуская меня взглядом, обхватывает мое лицо руками. Пальцы дрожат. Ее глаза полны слез, морщины вокруг них глубже, чем я помню – годы выдолбили их в кожу. Темный платок соскальзывает с ее головы, демонстрируя ее волосы, которые когда-то были темными, сейчас они поседели до пепельного оттенка. Она выглядит значительно старше, чем тогда. Больше нет той улыбки, с которой она встретила меня в день моего приезда. Больше нет того образа шикарной домохозяйки, будто она живет в вечном трауре.

– Я отказывалась верить в это, – она шепчет и трепетно проводит пальцами по моим волосам, будто хочет убедится, что я существую.

Она делает это аккуратно, будто не хочет причинить мне боль. Но меня ранит все: память о семье, в которую я попала тогда, ненависть к их обожаемой дочери, к себе за ошибки, к каждому кусочку прошлого.

– Вы не могли бы перестать меня трогать? Мне некомфортно, – выговариваю я без интонации, не позволяя эмоциям прорваться. Я не хочу чувствовать на себе прикосновения чужого человека.

Она опускает руки на свои колени, прикрытые длинным синим платьем, и судорожно трет их пальцами, как будто ей холодно. Она не отводит взгляда от моего лица, и мне так все равно сейчас на нее и на ее речи.

– Скарлетт… – ее голос ломается. – Где… где ты была все это время? Я не могла поверить, что ты погибла. Я отказывалась принимать это. Когда я увидела тебя здесь в тот раз, я боялась, что сошла с ума, но… я счастлива, что это правда, что ты жива.

А я уже так не думаю… Если бы я все-таки утонула, как сказала тогда Карлотта Болдуин, возможно, всем вокруг было бы куда проще. Мне, в том числе.

– Ты так повзрослела, – произносит она, грустно улыбаясь. – Стала такой женственной, такой красивой, такой прекрасной. У тебя… у тебя очень красивые глаза, Скарлетт. Веснушки….

Она осторожно тянется своей рукой к моей, накрывая ее и поглаживая большим пальцем. Прикосновение не греет, оно вызывает у меня холод, отрицание происходящего, непонимание ее поведения.

– Перестаньте! – предупреждаю я, брезгливо отдергивая руки и поднимаясь на ноги. – Что вам от меня нужно?! Зачем вы ходите сюда?! Что хотите от моей Жасмин?! – резко спрашиваю я, чувствуя лишь гнев за то, что она осмеливается приходить сюда.

Она молчит, прикусывает бледные губы, переводит взгляд к могиле – к месту, где похоронена моя тетя. Хмурюсь, когда вижу, как ее глаза становятся на секунду пустыми.

– Скарлетт…

– Извините, но, если вы не собираетесь отвечать на мои вопросы, я уйду, – спокойно произношу я, хотя, не уверена, что хочу слушать ее.

– Я отвечу, но, может, мы уйдем в другое место? Можно, я угощу тебя карамельным кофе? – спрашивает она, смотря на меня снизу вверх с искрами мольбы во взгляде. – Обещаю, что я не буду задерживать тебя. Но я хочу с тобой поговорить, и клянусь, что все тебе расскажу и объясню.

– У вас есть полчаса, по истечению которых вы снова забудете о том, что я существую.

Я не понимаю, зачем мне нужны эти разговоры, но в то же время понимаю, что это может немного отвлечь меня от мыслей о Тео, о финансах и о дальнейшей жизни.

– Хорошо, хорошо, – произносит она, поднимаясь и чуть ли не падая. – Пойдем. Моя машина стоит неподалеку.

В кафе, где по странному стечению обстоятельств оказывается мало людей, мы занимаем столик у окна. Я сажусь напротив Мариэллы Болдуин – женщины, проявившей ко мне вежливую доброту, которую я, идиотка с бесящим характером, не оценила.

Стоит ли мне относиться к ней по-хорошему? Честно говоря, я бы предпочла не испытывать к человеку, который для меня был и остался никем, каких-либо чувств.

Сейчас же мне нужно просто отсидеться где‑то до полуночи, а затем вернуться домой, упасть в постель и страдать от последствий собственного упрямства.

Избегая ее настойчивого взгляда, я поворачиваюсь к окну, обращая внимание на то, как сильно сменилась погода – прежней солнечности нет, поднялся ветер и нагрянула пасмурность – предвестники дождя. Кажется, сама природа отражает мое внутреннее состояние и позволяет мне молча депрессовать.

Мои ладони лежат сложенными на столе, и вдруг я снова чувствую это прикосновение, которое словно сдирает с кистей слой кожи своей неуместностью. Я не воспринимаю этого и отдергиваю руки, плавно убирая их под стол, на свои колени. Перевожу взгляд на миссис Болдуин, видя, как в уголке ее глаза появляется крошечный намек на слезинку. В чем дело? Ей внезапно стало грустно?

– Скарлетт…

– Что?! – спрашиваю я, возможно, немного резче, чем следовало бы. Я понимаю, что не могу винить эту женщину за то, что она воспитала такого ребенка, который чуточку испортил мне жизнь. Я даже не имею права винить Карлотту – у меня была голова на плечах, я знала, на что иду, я все прекрасно понимала и все равно сделала этот выбор.

– Я так виновата перед тобой… – шепчет она, опуская голову и пряча от меня свои глаза, будто передо мной сидит не взрослая женщина, а маленькая девочка, которая объясняется перед строгой мамой за разбитую вазу из ее коллекции.

– Если вы думаете, что я буду вытягивать из вас по предложению, – произношу я, давая понять, что не поддамся на эти увиливания, – вы ошибаетесь. Отвечайте прямо на мой вопрос, и я уйду. Что вам нужно?!

Она закусывает губу, и мой взгляд падает на ее ладонь – на подушечку большого пальца, истерзанного бесконечными касаниями ногтя указательного.

– Это… – она замолкает, проводя одной ладонью по щекам, – это будет очень больно, Скарлетт.

Больно? Мне кажется, я познала каждый оттенок боли: физическую, душевную, нервную, нравственную и даже ту, что носит имя одиночества – я прожила каждую. И уверена, что ничто не сможет по-настоящему удивить меня сейчас и сделать больнее.

– Как-нибудь справлюсь, – отвечаю я, лениво пожав плечами.

– С чего бы начать…

– Сразу с фактов – так вы сэкономите и себе, и мне время.

Она молчит, ее взгляд сосредотачивается на моих глазах, будто она пытается увидеть в моих зрачках свое отражение.

– Мне было очень тяжело, – трясущимся голосом произносит она. – В целом период был не из легких. Я росла в бедной семье, очень бедной по всем меркам. И меня душило это – я хотела свободы, я хотела сбежать оттуда. И я это сделала.

Она делает паузу, шумно наполняет легкие воздухом и продолжает:

– Я была молодой и глупой. Встретила идеального мужчину, у которого было много денег, огромный дом и перспективное будущее. Этим мужчиной был Адам Болдуин.

– Вы обещали, что будет больно, – говорю я, не понимая, для чего она рассказывает мне о своей любви.

– Будет, Скарлетт, – она тяжело вздыхает. – Тогда Адам стал моим светом в полной темноте, обещанием того, чего я так сильно хотела, желанием задутой свечи в мое восемнадцатилетние. Он был прекрасным мужчиной, – она грустно улыбается. – И сначала все было потрясающим – подарки, цветы, внимание, планы на будущее. Но потом… потом я вышла за него замуж и почти сразу забеременела.

Миссис Болдуин прерывается, будто пытается подобрать слова.

– И вот тогда все изменилось. Я осталась одна. Он постоянно уезжал по работе в другие города, а когда был здесь – задерживался где-то до полуночи. Он перестал смотреть на меня, как на женщину. Он перестал быть тем Адамом, в которого я влюбилась.

Интереса выслушивать ее душераздирающую историю пока нет, но я продолжаю слушать, настоятельно желая отключиться от того, что меня реально беспокоит.

– После того, как я родила Карлотту, – произносит она, и уже само имя ее дочери раздражает меня. – Со мной что-то происходило. Она была такой неспокойной: постоянные крики, истерики, плач, давящий на мозг. Все это сводило меня с ума.

– Мне… жаль, – отвечаю простой фразой, хотя не чувствую ничего. Внутри меня нет места для того, чтобы сочувствовать ей.

– Я очень уставала… Я была одна с ней, пока Адам был вдали. Он считал, что все так и должно быть: я родила этого ребенка, я обязана следить за ней, слушать ее крики, спать по два часа в сутки и стать самым лучшим родителем для нее. Я – не он. Он зарабатывал деньги, говоря, что нам нужно больше, больше и больше. А я… я умирала от простого желания побыть одной, почувствовать себя человеком, женщиной.

Она прерывается, тянется к сумке и достает оттуда салфетки, которыми вытирает вновь выступившие слезы.

– Я становилась неадекватной, мои мысли кружились вокруг желания исчезнуть – не уехать куда-то, а покинуть этот мир. И мне почти удалось. Я слабо помню, как я решилась на это, но до сих пор в красках вижу весь этот процесс: я лежала на холодном полу, возле кроватки трехмесячной девочки, которая орала так громко, что казалось, крик разрывает меня изнутри. А я ничего не могла с ней сделать. Но смогла сделать с собой. Я напичкала себя таблетками, думая, что это лучший способ перестать слышать ее голос, что тишина будет самым действенным лекарством.

Вслушиваясь в ее монолог и представляя перед глазами произошедшее, мне становится жутко от того, что скрывалось за милой улыбкой и образом любящей матери.

– Когда Адам нашел меня, я уже не приходила в себя. Он отвез меня в больницу, где врачи вернули меня к жизни. Там мне поставили диагноз – тяжелая послеродовая депрессия.

Ее взгляд упирается в стол, как будто там можно спрятаться от воспоминаний.

– Меня тошнило от самой себя. Я понимала, что допустила ошибку, но мне было так плохо. Месяц терапии не приносил облегчения. Тогда Адам предложил… уехать. Просто побыть одной. Позже я узнала, что это было не его решение – на этом настаивал врач. Адам нашел Карлотте няню, которая была рядом круглые сутки. А мне подарил билет в Детройт.

– Детройт? – переспрашиваю я, ощущая даже кожей тревожные догадки.

– Да, Скарлетт, – она сглатывает, и в этот момент официант ставит на стол две чашки карамельного кофе. Она обеими руками обхватывает одну, проводит пальцем по теплой кромке и поднимает на меня взгляд, добивая продолжением: – В Детройте мой дом. Я родилась там… вместе с Жасмин.

Я мгновенно хмурюсь, растерянность сменяется недоверием, которое, кажется, можно увидеть с другого уголка галактики.

– Нет… – защитная реакция вырывается быстрее, чем я успеваю обдумать слова. На моих губах появляется странная улыбка, которую я никак не могу подавить.

– Да, – кивает она, и по ее щеке скатывается очередная слеза правды. – Жасмин… моя старшая сестра.

Ее признание – прямой удар в мое лицо.

Воздух перехватывает. Дышать нечем.

Грудная клетка сдавливается. Сердце блокируется.

– Скарлетт, ты ведь не думала, что наша Жасмин отправит тебя к посторонним людям?

Она не наша.

Не наша!

Она. Не. Наша.

Она моя!

– Нет! – учащенное качание головой, отрицание ее слов.

– Да, – так же учащенно утвердительно кивает.

– НЕТ! – не сдерживаюсь.

Во мне будто поселились реактивные черви, которые сжирают все живое внутри.

В глаза будто насыпали порох – они начинают слезиться.

Во рту дурацкий привкус отвращения, отрицания и ощущения, что надо мной издеваются.

– Скарлетт, – приглушенно говорит она. – У меня было два месяца на восстановление. Психолог сказал, что этого будет достаточно. А город, где я родилась и жила, был самым прекрасным местом с лечебными свойствами. Там – мне было хорошо. И поняла я это поздно.

Не хочу слушать, но продолжаю это делать. Ладони опускаются на бедра – потеют, и я тут же вытираю их. Ноготь снова впивается в подушечку пальца, но я останавливаюсь, расширяю глаза и смотрю на то, что чуть не сделала. Моя привычка… не только моя.

– До того, как я стала женой Адама, в моей жизни был один мужчина. Мой лучший друг: добрый, отзывчивый мальчик из соседнего дома, – говорит она, грустно улыбаясь. – Его звали Калеб… Калеб Скарвейн.

Она отодвигает кружку от себя, шумно скользя дном по столу. Пальцы медленно, неторопливо тянутся к сумке. Она словно боится ускорить темп или намеренно мучает меня. Она достает телефон, проводит по экрану и долго смотрит на него.

На ее лице – слишком долгая пауза, нижняя губа дрожит. Она делает глубокий вдох и долгий выдох, а затем протягивает мне устройство.

Я беру телефон обеими руками. Кадр сфотографированного фото занимает все поле зрения: моя Жасмин, молодая, счастливая и красивая, миссис Болдуин, а рядом с ней… мужчина, черты его лица плохо видны, но мне не сложно сложить это простое уравнение, чтобы понять все.

Хочу оттолкнуть взгляд, но не могу. Он намертво приклеен к фотографии. К людям, которые там улыбаются, любят и живут.

В горле снова поднимается горькое и острое отрицание. В голове возникает желание встать и убежать, раствориться в воздухе или уйти в туман, чтобы не знать всего этого.

– После твоего исчезновения, я поехала к Жасмин… Она умерла… – она сглатывает, – она умерла в твоей постели. В ее руке было смято это фото.

– Нет, – не контролирую себя, задыхаюсь от ее слов.

Смотрю на глаза моей Жасмин, они такие живые… Палец проводит по фотографии, словно я могу прикоснуться к ней через кусок бумаги…

Всматриваюсь в лицо мужчины… По направлению его взгляда и улыбке можно понять, что кроме миссис Болдуин он не видел больше никого. Он любил ее.

– Прости меня, Скарлетт.

Нет. Не нужно. Это не правда.

– Жасмин и Калеб были теми, кого я потеряла. Они были готовы для меня на все. Они помогли мне выбраться из депрессии. Жасмин – своими разговорами, жизнерадостностью. Калеб…

Она делает паузу.

– Он был невероятным. Он был обаятельным, дерзким и харизматичным мужчиной, но я продолжала видеть в нем того доброго и отзывчивого мальчика по соседству. Его любовь, забота, разговоры на абсолютно любые темы, понимание и поддержка. Я никогда не получала все это в такой мере, как давал мне он.

Она сжимает губы в тонкую линию, ее глаза становятся пустыми, холодными.

– Я влюбилась. Я хотела уйти от Адама. Я хотела быть с ним. Быть с тем, кто любил меня по-настоящему все эти годы, любил во мне человека, а не саму возможность родить наследника. Но…

Меня воротит от этого разговора. Мне плохо от осознания. Я не хочу в это верить.

Это розыгрыш. Шутка. Пранк.

Зачем? Просто у семьи Болдуин такой юмор.

– …но Адам вернулся за мной, – продолжает она, смотря на меня прямо. – Он заставил меня уехать. Он сказал, что, если я откажусь, он лишит меня всего. Всех, кто был мне дорог. У меня не было выбора.

Так же, как и у меня…

– Через три месяца я узнала, что беременна. Я хотела избавиться от ребенка. Я не хотела детей. Я ненавидела все, что с ними связано. Но когда я в тайне от Адама пошла на этот шаг, врач сообщил, что на таком сроке уже нельзя делать аборт.

Мне становится плохо.

– Тогда выяснилось, что срок немного больше, чем я предполагала. У меня были проблемы, поэтому я не поняла этого сразу. Этот ребенок был не Адама.

В глазах появляется предательский яд, который сильно режет слизистую.

– Я хотела солгать ему. Я думала, что ребенок родится без особенностей, но особенности были…

– Дефекты, – поправляю ее охрипшим голосом.

– Особенности, Скарлетт, – она качает головой, снова потянувшись пальцами к своему кофе. – Заметная на первый взгляд особенность и более глубокая. Рыжие волосы и врожденная односторонняя агенезия.

Ай…

– Ты его копия, Скарлетт.

Не могу…

– Не только снаружи, но и внутри.

Меня рвет изнутри.

– Твоя харизма, дерзость, обаяние.

Каждая кость превращается в пепел.

– Твои глаза и веснушки. Все это от него.

Кислород превращается в угарный газ.

Ее слова стучат набатом по моим барабанным перепонкам, раня в кровь мой слух, причиняя новый вид боли – боль потери того, кого ты никогда не знал.

– Почему… – горло саднит, не позволяя мне задать полноценный вопрос. – Почему ты меня бросила?

Смотрю на ее лицо: ее глаза опущены вниз, словно ей стыдно.

Стыдно? За что именно?

– Не было выбора?

– Был… и я сделала тот, за который расплачиваюсь до сих пор. – Пауза. Ее голос тонет. – Адам… – она прерывается на этом имени. – Калеб разбился на мотоцикле в день твоего рождения, Скарлетт.

Калеб. Разбился на мотоцикле. В день моего рождения.

Больно. Больно. Больно.

Дыхание учащается. Хочу кричать, хочу ударить кулаком по столу, но язык прилипает к небу. Мысль: лучше бы не знать, лучше бы не слышать – повторяется как мантра.

– Мне дали понять, что если я не избавлюсь от тебя, он отправит следом за ним тебя, Жасмин и Карлотту.

– И ты избавилась… – шепчу я.

– Если бы не Жасмин, если бы не ее болезнь, ты бы никогда не узнала обо мне, – в ее словах слышится попытка оправдания.

Я чувствую, как под глазами подступают слезы, но не плачу; они как будто застопорились в состоянии шока.

– Почему ты не рассказала мне тогда? Почему сейчас?

– Ты бы не стала меня слушать. Ты бы решила, что я сошла с ума. Ты бы не поверила мне.

– Откуда ты знаешь, как бы я отреагировала? Откуда тебе все это знать, твою мать?!

– Скарлетт, милая, прости меня. Прости меня.

Кислород в дефиците: дыхание режет, и я считаю секунды, чтобы не утонуть в собственной реакции.

– Я плакала каждый раз, когда Жасмин присылала мне твое фото. Я видела, как ты растешь. Я знала о тебе все.

– А я не знала о тебе ничего, – сухо вырывается из меня. – Я не видела тебя. Я не чувствовала тебя. Я не понимала тебя. Никогда.

– Скарлетт, я ненавидела себя каждую минуту… – ее фраза тонет в тяжелом выдохе.

– Недостаточно сильно, как ненавидела тебя я.

– Милая…

– Простите, миссис Болдуин, но мне пора идти, – говорю я, собирая силы, которых уже нет. – Вы обещали не задерживать меня.

Стоп-кадр: я встаю. Тело – механика, заученные движения: сумка на плечо, пальцы сжимают ремешок. Каждое движение дается с трудом, но я делаю все, лишь бы уйти.

– Постой, – просит она, и ее просьба тонет под шумом моего собственного сердца и моих шагов.

Не слушаю. Не хочу. Хватит.

Слишком тяжело. Слишком неожиданно. Слишком больно. Слишком…

Мама?

Нет! У меня не было настоящей мамы! У меня не было ее, черт возьми! У меня была Жасмин. Но не было мамы. Настоящей. Не было, и не будет.

П-папа?

Перед глазами вспыхивает фотография.

Он разбился на мотоцикле.

Больно ли мне от того, что я узнала? Чертовски сильно.

Я не планировала узнавать ничего о людях, которым я не нужна, которые отказались от меня. Я благодарна Жасмин за то, что она воспитала меня так, что мне не хотелось задавать ей вопросы о моих родителях. Она дала мне все, что могла. Она была моей матерью, моим отцом, моей семьей. Но… ее больше нет.

А женщина, которая рассказала печальную историю своей жизни, – посторонний для меня человек. Но я совру, если скажу, что мне все равно на то, что я увидела своего папу – пусть только на фотографии, но увидела.

Выйдя на улицу, я тороплюсь, насколько могу. Пасмурное небо с намеком на дождь не дает успокоиться – только усугубляет мое состояние.

Так и должно быть? Перед какими‑то глобальными переменами все должно пойти через неблагоприятное место?

Видимо, да.

Я хотела потратить день на то, чтобы хоть немного надышаться, не подозревая, что скоро задохнусь окончательно…

Дождь не прекращается.

Теплые капли пропитывают мою одежду, но мне так все равно на это. Мне все равно, что будет дальше со мной. Мне все равно, что меня ждет завтра, послезавтра, через месяц, год. Как будто последние несколько дней стали многоточием невозврата…

Я подхожу к дому к половине второго ночи и застываю, упершись взглядом в ступеньки. Хотелось бы отмотать время назад и остаться в другом месте – где-угодно, чтобы я могла избежать разговора, который, увы, неизбежен.

Почему я не подумала раньше о том, что Тео может приехать ко мне? Почему я не могу прямо сейчас отвернуться и сбежать? Почему он сидит на ступеньках? Почему он поднимает голову и устремляет на меня взгляд, от которого возникает желание стать Каспером?

Дождь. Он мокрый. Белая футболка стала прозрачной и прилипла к его телу. Влажные пряди его волос лежат на лбу. Его левая ладонь обернута белым бинтом, который пропитан чем-то темным.

Он сидит, его руки на его коленях, а взгляд… взгляд направлен на меня. В нем читается усталость, легкая грусть и порция злости, которую я, возможно, буду сейчас выслушивать.

Но я не готова к очередному сражению. Сил хватает только на одно желание: прижаться к его груди и плакать. Сильно, громко, отчаянно. Пока не станет легче. Как маленькая девочка, у которой отобрали любимую игрушку. Как девочка-подросток, которая посмотрела сериал с печальной концовкой. Как женщина, которой вдребезги разбили сердце.

Хочу, чтобы он молчал и обнимал меня крепче.

Хочу, чтобы мне не пришлось его отвергать.

Хочу, чтобы он спрятал меня от всех… стал моим домом.

Хочу, чтобы у нас были силы на любовь.

Но сил у меня уже нет ни на что.

Я медленно подхожу к нему, останавливаюсь и смотрю на него сверху вниз, мечтая лишь о том, чтобы его глаза однажды горели для кого-то другого, но тут же проклинаю эту мечту.

Слизываю пресную воду с губ и делаю глубокий вдох, прежде чем грамотно перечеркнуть каждое свое «хочу».

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, соскребая со стенок трахеи вопрос, который кажется неуместным. – Почему сидишь на ступеньках, а не в своей машине? Или еще лучше – у себя дома?

– Почему сбежала? – я не узнаю его голос. Нет ни тени издевки, только равнодушие, приправленное невкусной капелькой интереса.

– А не должна была? – наигранная усмешка, которая далась с сильным трудом, вылетает в воздух, разрезая пространство между нами и отдаляя нас друг от друга на чувственные километры.

– Давно ты играешь по правилам «должна/не должна»? – по-прежнему серьезный тон раскрашивает в самый тусклый оттенок сложившиеся между нами деловые отношения.

– А давно тебя так задевает уход очередной девушки? – отвечаю вопросом на вопрос, желая поставить точку в этом недоразумении. – Это был просто секс. Ты был пьян и хотел потрахаться, а я хотела дать тебе возможность не искать девушку, с которой ты можешь развлечься. Ты ведь привык пользоваться моими услугами не по назначению, желая потешить свое эго. Считай, в этот раз я поняла тебя без слов и заранее выполнила твою просьбу. Достаточно реалистично стонала в твои уши? Качественно поработала? Ты остался удовлетворенным? Тебе было хорошо?

Давай, идиотка, выскабливай невидимым скальпелем из своей глотки то, о чем сейчас же начнешь жалеть. Постарайся. Попробуй сделать это правдоподобно, чтобы тебе не пришлось потом мучиться от собственной идиотичности. А тебе придется…

– Браво, Скарлетт, – он грустно усмехается, поднимаясь на ноги.

Мне хочется отшатнуться, но я стою на месте, стараясь не двигаться.

Сил на сражение не было, но была решимость, от которой тошно, но без которой невозможно. Я утешаю себя мыслями, что ему нужна адекватная и здоровая, а не… инвалид, который не знает, сколько лет сможет протянуть. Десять лет, два года, пару месяцев или попрощается с ним завтра.

Тео останавливается напротив меня, его оливковые глаза пытливо смотрят в мои, прячущие за радужкой приближающийся соленый срыв. Его травмированная ладонь поднимается к моему лицу, он осторожно проводит ею по моей щеке, достигает подбородка и, надавив холодными пальцами на нижнюю губу, обнажает мои зубы.

– Как из такого чертовски красивого ротика, – интересуется он ровно, склоняя голову набок, – который всю ночь издавал сладостные слуху звуки, может вылетать подобная чушь? – пауза, от которой трещит натянутая ниточка, которая вот-вот оборвется. – Но такая правдивая.

Удар по распотрошенному на кусочки сердцу, которое подает последние сигналы жизни. Едва уловимые. И такие болезненные.

– Ты права, – говорит он, убирая руку от моего лица и погружая ладони в карманы промокших от дождя штанов. – Я был сильно пьян. Мог нести всякую чушь и совершать идиотские поступки, о которых мог пожалел. Но сейчас мне кристально плевать на все.

Тео переводит взгляд за мою спину, затем возвращает его к моему лицу, и его губы тут же искажаются не в улыбке, а жестком оскале, который ему не идет.

– Ты правда считала, что я буду бегать за тобой?

– Не считала, – отвечаю я, сдерживая трясущуюся челюсть плотным стискиванием зубов.

– Или была уверена в том, что придурок Тео будет умолять тебя о возобновлении отношений?

– Не была.

Зачем ты пришел? Зачем ты говоришь мне это? Добить? Давай. Демоверсию боли я сегодня уже прошла, можешь дарить подписку на нее – справлюсь.

– Скарлетт, – он наклоняется к моему лицу, – ты же не думала, что я на самом деле хочу тебя и то, о чем все этого время тебе говорил?

Да, я видела это в твоих глазах. Я чувствовала это каждой клеточкой тела и каждым ударом сердца.

– Нет, – четкое отрицание.

– Чувствуешь что-то? – спрашивает он, слегка прищурившись.

Да. Меня как будто бьет током прямо во время дождя.

– Нет.

– Видимо, я не так уж хорош в игре на чувствах, как ты, – хмыкает он, брезгливо оглядывая меня. – Признаю, моя ошибка. Я мог постараться лучше. Но с такой черствой сукой, как ты, играть надо было не по правилам с самого начала. Что ж, бывают оплошности.

– Ты приехал и ждал меня здесь для того, чтобы сказать это? – нахмурившись, интересуюсь я.

– Нет, я приехал, чтобы сказать, чтобы ты не прогуливала работу, – холодно бросает он. – Завтра к шести утра, чтобы была на месте. Есть кое-что важное, что ты должна сделать.

– Не сильно рано?

– А ты не сильно охренела задавать такие вопросы?

По моей коже проходит холод от его тона.

– Я сказал, чтобы была в шесть, – ты делаешь. Или тебе что-то не нравится? Хочешь вернуться обратно? Хочешь разносить посуду и терпеть шлепки по заднице за мизерные чаевые? – его усмешка холоднее ветра. – Могу вызвать такси.

Откуда он знает? Айзек…

– Ты в праве делать все, что тебе хочется, – пожимаю плечами.

– Как хорошо, что ты это уяснила, Скарлетт Скай, – четко проговаривает каждое слово.

– Я знаю.

– Свободна, – цедит он, кивая в сторону моего дома. – Деньги за раздвинутые ноги переведу на твой счет.

Ступни приварены к асфальту. Кожу по всему телу жутко стягивает, будто кто-то пытается ее содрать. Кажется, что кости трутся о мокрую ткань джинсов, причиняя чувство дискомфорта не только снаружи, но и внутри.

– Со слухом проблемы? – риторически интересуется он. – Когда у тебя день рождения?

Ты прекрасно знаешь это, Тео.

Ты. Знаешь. Это.

– Подарю тебе слуховой аппарат.

Соскреби остатки своей гордости со дна, Скарлетт, сейчас же. Не позволяй ему оставлять последнее слово за собой. Скажи… Скажи ему…

– Спасибо, Теодор Каттанео, за ваши чуткость и заботу.

Не это… Ты не это должна была ему сказать…

Он обходит меня, едва касаясь своим плечом моего. А я продолжаю стоять на месте и смотреть в одну точку перед собой, туда, где он сидел… сидел и ждал меня.

Я снова все испортила.

И я поступила правильно.

Наверное…