СКАРЛЕТТ СКАЙ

Чувствую себя идиоткой…

Выйдя из душевой кабины и обернувшись полотенцем, я останавливаюсь у раковины. Теплая влага стекает по плечам, а пар вздымается над зеркалом, создавая расплывчатые контуры комнаты и моих мыслей. Я подношу ладонь к жидкому мылу, тщательно намыливаю пальцы и поднимаю их к своим губам. Старательно тру их, насильно превращая кожу в высушенную шелушащуюся корку. Пытаюсь стереть с себя ощущение дурацкого поцелуя.

Слезы едва щиплют глаза – я знала, на что шла. Я знала, что я должна сделать все возможное, чтобы искоренить из сознания Тео мысль о том, что мы можем попробовать сначала, полюбить, почувствовать друг к другу больше, чем ненависть.

Но он будто не слышал меня… Будто ему было плевать на мои слова, на мои лживые желания по отношению к нему. Поэтому я приняла решение рискнуть – освежить в его глазах и памяти то, что стало причиной жесткой потери времени и нас.

И вроде бы мне удалось… но какой ценой.

*два часа назад*

– Можешь, – ровным голосом говорит он.

Я мечтала увидеть вспышки – огня, презрения, искры ненависти, чтобы успокоиться. Но ее нет. Вместо этого в его взгляде – тончайшая ниточка разочарования, как будто я не оправдала какую‑то мелкую надежду.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух в груди сгущается.

– Тогда я не думаю, что нам нужно что-то обсуждать, – произношу стабильно холодно, смотря с ноткой озорства, выкорчеванного из запаса лживых эмоций. – У тебя своя жизнь, у меня своя.

Он бросает на меня спокойный взгляд, позволяя губам исказиться в грустной усмешке:

– Нет, Скарлетт, пока ты работаешь на меня, твоя жизнь принадлежит мне.

Ты так близок к истине… Моя жизнь – холодная математическая сделка, измеряемая суммами, цифрами, процентами и сроками. И ты можешь дать мне то, что мне нужно.

– Тебе еще не надоело? – горечь поднимается в горле, выплевывая резкий ответ на грани с бессилием. – Что мне нужно еще сделать, чтобы ты понял, что я устала от тебя и твоего внимания? Я работаю на тебя потому, что мне нужны деньги, а не потому, что ловлю кайф от того, что ты рядом.

Он смотрит на меня, и его лицо меняет выражение не сразу. Это не гнев – скорее раздражение, упрямство, смешанное с чувством собственности. Я вижу, как пальцы сжимаются, как будто ему трудно удерживать себя в рамках.

– Иди в свой номер, – шипит он.

– Нет, я поеду домой.

– Иди в свой номер, Скарлетт, если не хочешь лишиться того, что заставляет тебя находиться со мной рядом, – снова этот шантаж, снова угроза, которая вынуждает меня слушать его и делать то, что он говорит.

*настоящее время*

Пальцами торопливо стираю соленые дорожки с щек, выдыхаю и перевожу взгляд на свою одежду.

Пора уходить, пока не поздно.

Натянув на тело брюки и рубашку, я выхожу из ванной комнаты. В голове уже четкий план того, как я проведу этот день, но этот план разбивается вдребезги, когда я чувствую неприятный запах сожженной кожи. Такой яркий, но такой отвратительный.

Мой взгляд быстро находит причину – огонь в полумраке комнаты. Тео.

– Что ты делаешь?! – вырывается из меня вопрос, горький и сжатый, с комом боли и растерянного ужаса в горле.

Тео сидит на диване. Пламя, исходящее от зажигалки, освещает его лицо. Он пьян. Слишком сильно пьян, что позволяет себе совершать идиотские поступки, о которых будет жалеть наутро.

Я делаю шаг к нему, хочу остановить его попытки сделать себе больно. Но он, не зная, делает этим больнее только мне. Он делает из своей ладони карту боли, чиркая зажигалкой снова и снова, выписывая на коже пузырящиеся узоры наказания. И для меня.

– Стой на месте, – командует он тихо, и пламя от его шепота на мгновение гаснет.

Он издевается? Нет, он не может знать…

Его глаза сфокусированы на пламени, не на мне. Он будто находится в трансе, будто не понимает, что то, что он делает, делать нельзя. Точно так же, как делала я сегодня. Точно так же, как он мне сказал об этом…

– Перестань, Тео… – отчаянно прошу его, используя мольбу как единственный способ привести его к здравости, – …пожалуйста.

Густой, мерзкий запах паленой кожи вонзается в ноздри, и с ним приходят воспоминания – взрывы флешбэков, где сначала мои ноги лишаются функционала, а затем парализует тело целиком.

Грудная клетка сжимается, в сердце вбивается острый, режущий, ржавый штырь, инфицируя каждый сосуд – и тогда дыхание замедляется, а кровь горчит на языке.

Ноющая боль растекается по коже, будто тысячи волдырей мгновенно образовались и тут же лопнули. Кажется, все, что я вижу и чувствую – огонь и жжение.

Я хочу отвернуться.

Закрыть глаза.

Выгнать из себя эту змееобразную дрожь страха, что ползет по внутренностям.

Благодарю полумрак за то, что он прячет мои слезы от него. За то, что я не вижу всей картины до мельчайших подробностей.

Собрав дыхание, выдыхаю и снова вдыхаю глубже, чтобы слова не срывались и не превратились в хрип. На выдохе каждое слово выходит отдельно, как брошенная привязка к реальности:

– Тео.

…задерживаю дыхание.

– Прекрати.

…неконтролируемо хриплю.

– Это.

…пытаюсь не задохнуться.

– Делать.

…умоляю его остановиться и держу щекотание от слез в переносице как можно дольше.

Он молчит – будто звук моего голоса для него пустой воздух, и все равно продолжает то, что медленно превращает меня в пепел.

Разве ему не больно? Разве он не чувствует эту боль в таком масштабе, как чувствую ее я?

Я пытаюсь заглянуть ему в глаза в поисках ответа, но там только ровная поверхность – зеркало, в котором отражается мое собственное истощение.

– Когда ты ушла, Скай, – говорит он тихо, будто выговаривает каждое слово через пленку. – Тогда я чувствовал то же, что чувствую сейчас.

Не говори, Тео, пожалуйста, не говори ничего этого.

– Меня как будто сжигали заживо, и никто не говорил, как потушить этот огонь.

Тео снова поджигает зажигалку, но уже не подносит ладонь – просто смотрит на пламя. Он держит лицо ровным – не кричит о боли, но я знаю, что он имеет в виду. Я знаю, что он чувствовал тогда.

– Тогда я долго искал смысл, логичное объяснение. Почему это случилось? Для чего? Какая была выгода во всем этом для тебя? Я держался за фантомы, за призраки того, чего не было. Я… любил тебя. И отказывался верить, что все было подделкой.

Слезы уже не стесняются пробиваться наружу; они текут горячими дорожками, оставляя соль на щеках.

– Убери зажигалку… пожалуйста, – прошу я, голос ломается на середине.

– Ты стала вежливой, Скай? Давно?

– Я прошу тебя, Тео, перестань! Хватит!

– Перестать? Скай, это ты меня просишь перестать? – спрашивает он повышенным тоном. Он поднимается с дивана, бросая на него средство моей частичной смерти. – Мне, черт возьми? А ты не хочешь прекратить, Скай?

– Что я должна прекратить?

– Быть такой идиоткой. Перестань делать вид, что ты холодная сука, и прояви свои настоящие эмоции, покажи, что ты хоть что-то чувствуешь.

С каждым произнесенным словом он подходит все ближе и ближе, пока не останавливается напротив меня.

– Я не чувствую ничего, – шепчу я регулярную ложь, которую сейчас он считывает.

– Если ты ничего не чувствуешь ко мне, мышь, – начинает он, потянувшись к моей щеке двумя пальцами, – то почему ты сейчас плачешь? Почему сейчас только твои глаза говорят правду? Почему?

Я не могу ничего сказать, будто запах гари попал в легкие и заблокировал любую попытку говорить ему правду.

– Молчишь… – тяжело вздыхает. – Хочешь я помогу тебе с ответом на эти вопросы своим предположением? – интересуется он, проводя большим пальцем по моим мокрым губам. – Если бы ты не чувствовала ничего, ты бы не просила меня прекратить. Если бы ты не чувствовала – не делала всего, что ты делала все это время. Если бы ты не чувствовала – не была бы сейчас здесь со мной. Ты бы уехала.

– Я и так уеду сейчас.

– Я не отпущу тебя, Скай, – говорит он, отрицательно качая головой, – пока ты не озвучишь мне правду. Для чего ты все это делаешь?

Отшатываюсь назад, не хочу говорить. Хочу прямо сейчас потерять сознание, упасть, исчезнуть. Он просит слишком много, а я так сильно завралась, что не могу дать ему это.

Делаю шаг назад, но он резко хватает меня за запястье обожженой ладонью, и я ощущаю ее влагу, жар и ядовитую пульсацию.

– Мы не закончили говорить.

Ему больно. Ему очень больно. Но он держит меня, не отпускает.

– Скажи мне это в глаза, Скай. Скажи, что у тебя нет ничего внутри, когда ты смотришь на меня? Скажи, что тебе все равно на меня? Скажи, что я просто идиот, который живет в иллюзии того, что никогда не станет реальностью. Скажи. Не молчи.

– Ты делаешь мне больно, Тео.

Не физически. Внутри больно, Тео.

– Если ты покажешь мне, что я не прав, что я ошибаюсь, – произносит он спокойно, – я отвяжусь от тебя и отпущу. Навсегда.

Отпусти. Отпусти без моих объяснений.

– У меня нет к тебе ничего. – Я собираю в кулак остатки силы и говорю ровно, как будто режу себя лезвием по телу. – Никогда не было. Я ведь уже говорила тебе: я играла с тобой так же, как сейчас играешь ты. Но ты, видимо, слишком слаб, чтобы выстоять и дойти до конца. А я… я не робела и шла до финальной точки.

Я заведомо проиграла… И продолжаю проигрывать до сих пор.

– Слышишь меня? – лгу, глядя ему в глаза. – Внутри абсолютно пусто. Всегда было пусто.

Пока я не встретила тебя.

– И стоя сейчас перед тобой, – продолжаю я, словно выдавливая из себя последнее, – я знаю: между тобой и шлюхой не может быть ничего настоящего…

Его рука дергается, хватка сжимается так, что огненная боль пульсирует уже не только на коже – она разливается по всему предплечью, по венам, отдает в плечо.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись, Скай!

– Держи свое слово и отпусти меня, – прошу я, но боюсь… боюсь, что он отпустит. – Я ответила на твои вопросы. Я сказала все. Я смотрела в твои глаза.

Он смотрит на меня, и в его взгляде мелькает признание: мы оба солгали.

– Я солгал. Точно так же, как и ты, – финальная реплика, после которой он срывает с моих губ настоящую правду.

Откровенную. Чувственную. Болезненную.

Не нуждающуюся в объяснениях, говорящую без слов.

Проглатывает каждую букву, произнесенную языком моего тела.

Он потрошит каждое сопротивление, выдергивает наружу даже самый слабый намек на мою отстраненность.

Его рот берет все – и мою боль, и его собственную – смешивает их и делает общими. Обожженная и твердая ладонь хватает меня за шею, сжимая вену так, что дыхание почти прерывается.

Губы и языки плетут свой собственный, инерционный клубок пьянящих ощущений. Дикость. Разочарование. Безысходность.

Это не физическое притяжение, не просто желание разрядить накопившееся напряжение. Это крик, рвущийся из горла – потребность понять, простить, принять и услышать друг друга. Но в итоге так и не быть услышанными.

Мы слышим, но не понимаем. Мы трогаем, но не постигаем.

Он крепко держит мое лицо обеими руками, отстраняется, смотрит в глаза. И, тяжело дыша, произносит:

– Спасибо за правду, Скай. Твое тело, как всегда, оказалось разговорчивее тебя. Ты чувствуешь. Больше не скрывай от меня этого.

Хочу что-то ответить, но слов нет.

– Не смей больше никогда целовать других, – выдыхает он, сжимая пальцы на моих скулах. – Пусть я буду ублюдком с повадками ревнивого собственника, но для тебя нет других. Для тебя нет никого, кроме меня, Скай. Услышала меня? Или мне вложить в твой рот пережеванную информацию, чтобы она быстрее переварилась?

И он вкладывает…

Тео требовательно и глубоко врезается языком в мой рот. Его губы бьют по моей челюсти, и через это соприкосновение он отдает мне все: и раздражение, и ревность, и что-то еще тяжелое, почти давящее.

Этот поцелуй со вкусом спиртного – шквал упакованных в плотный мешок чувств, который требует признания: стать честной, стать его, быть с ним.

Я отвечу. Отдам ему то, что он хочет. Травмированную взаимность, которая продлится до завтрашнего утра. Пусть берет все до конца, пока есть такая возможность.

Мои руки сами находят его рубашку и рвут ее с плеч, задолго до того, как я успеваю обдумать следующее движение. Ладони врезаются в его грудь, гладят напряженные мышцы, опускаются ниже и натыкаются на ремень.

Я суетливо и решительно стараюсь избавиться от него, но Тео перехватывает мою талию, притягивает к себе и вновь погружает меня в поцелуй, не позволяя мне завершить мелкую операцию по приближению неизбежного.

Он не спеша разворачивает нас и ведет к дивану. Он не отпускает меня. Мы теряемся в полумраке, и в какой-то момент он оказывается сверху.

Самое время благодарить его за то, что он не захотел включать свет – он не должен видеть меня, ему нельзя видеть меня без одежды… без нижней части одежды.

Его пальцы срывают ткань моей рубашки, смыкаясь и соскальзывая вниз по моему телу. Его ладони поднимаются, накрывают мою грудь, сжимают – а потом его горячие, настойчивые губы прикладываются к оголенной коже, оценивая ее на вкус. И судя по его отяжелевшему вздоху прямо на сосок, я понимаю: вкус ему по душе.

Прерывисто дыша, словно на моих легких лежит тяжелая металлическая плита, а не мужчина, который только что сделал невозможное – передал мне бразды правления в его же игре, обозначил свои границы, впустив меня в них. То, что он сказал, то, что видно в его глазах, в его нынешних поступках – подтверждение того, что последняя маска слетела с его спрятанных чувств.

Уверена ли я в этом? Не совсем. Но мне слишком страшно было смотреть на то, как он страдает. Как страдаю от этого я – меня не беспокоит. Я уйду при любом раскладе, а он… пусть сегодняшняя ночь станет последней возможностью быть рядом. А завтра…

Мои руки взлетают к его кудрям, пальцы зарываются в волосы, притягивают его ближе ко мне, к моей груди, к месту, которое слишком часто бьет по клетке, как будто набирает бешеные обороты перед прыжком в бездну. Я чувствую. Просто чувствую…

Тяжесть внизу настолько сильно давит, что я хочу, чтобы он быстрее приступил к тому, чего мы оба так сильно желаем сейчас. Но потом пожалеем.

Обхватываю его руку, которая аккуратно лежит на моей ключице, и тяну ее вдоль талии. Тео понимает без слов мою просьбу – отрывается от моей груди и спускается ниже.

Его влажные губы оставляют шелковые следы по моим ребрам, невесомо касаются пупка. Острые зубы впиваются в бок, взрывая вспышку неописуемых ощущений внутри, которые проявляются наружу неконтролируемым стоном и тем, как мои ногти мощно вонзаются в его плечо. И он тут же исправляется – нежно проводит языком по выемкам, оставленным его зубами, заменяя каждый отпечаток новым – более приятным и таким сладостно знакомым.

Он приподнимается, тянется к моим брюкам, а я вздрагиваю и затаиваю дыхание, когда горячие пальцы касаются моего живота, поддевают резинку и легонько надавливают на нижнюю часть, вызывая по всему телу новый прилив желания.

Пальцами расстегивает ширинку на моих брюках и плавно стягивает их с меня. Я приподнимаю задницу и помогаю облегчить эту непростую задачу, чтобы скорее избавить себя от тесной одежды.

Я молюсь всем богам, чтобы он ничего не увидел, ничего не почувствовал, не спрашивал. И он, словно почувствовав то, что этого делать нельзя, проводит ладонью по внутренней части бедра, спускаясь ниже.

Мои глаза расширяются, сердце улетает на отдаленную от нашей планеты безлюдную местность, когда я ощущаю его влажную ладонь на колене. Я резко поднимаюсь, занимая сидячее положение и убирая ноги под себя. Руки тянутся к его грудной клетке, исследует каждую выпуклость, спускаясь ниже, пока не достигают возбужденного участка, который уверенно упирается в ткань черных штанов.

– Ты хотел вложить в мой рот какую-то информацию? – спрашиваю я, поддевая пальцами пуговицы, которые с легкостью поддаются мне и позволяют ненужной вещи упасть на пол. – Готова принять.

– Ска-а-ай, – он тяжело вздыхает, когда я обхватываю ладонью его член и наклоняюсь к нему лицом. Даю несколько секунд на подумать (не знаю, себе или ему), прежде чем открыть рот и заняться процессом «уяснения».

Его ладонь с дикой осторожностью падает на мою голову, пальцы сминают волосы, скручивают их, гладят, будто этот момент – не просто качественный процесс удовлетворения, а нечто более интимное и чувственное.

Мои движения становятся более частыми, а его – продолжают ублажать меня нежностью, приятными прикосновениями от головы до ушей, от ушей до плеч. Я жажду перестроить его маршрут со своих ног на другие части тела. Надеюсь, что после разрядки ему полегчает, что он протрезвеет, но все идет не по плану. По крайней мере, не по моему.

Я отстраняюсь на секунду, чтобы сделать глоток воздуха, заменить рот рукой, но он не дает мне этой возможности – укладывает меня на лопатки и, опустив руки на бедра, разводит их в стороны.

Он тяжело выдыхает, опускаясь на меня сверху, мои губы вновь оказываются в его плену: он стирает каждое пятнышко слюны на моей коже, оставляет следы своей, смешивая с сильным желанием быть в заточении наших чувств. Мои руки живут на его теле, прощупывают каждый участок – спину, плечи, шею, голову.

Его ладонь скользит по моей груди, плавно опускаясь к низу живота. А потом… он плавно, без предупреждения погружает в меня пальцы. Нежность отсутствует, есть только жесткая потребность быть во мне. Причем, эта же потребность присутствует и у меня: хочу, чтобы он оказался внутри.

Громкий стон режет горло, пробираясь в его уши прерывистыми выдохами. Не сдерживаюсь, отдаю каждый. Пусть слушает. Пусть наслаждается. Пусть сильнее возбуждается от моего голоса и покорной, добровольной, желанной, эмоциональной податливости.

– Трахнешь меня, Теодор Каттанео? – произношу в его рот, когда он прислоняется ко мне своим лбом.

Он молчит, его губы скользят по моим, касаются щеки и только после этого я слышу ответ у своего уха:

– Не лги мне больше.

Он достает пальцы и на моем выдохе проникает в меня членом, пуская дрожь по всему телу – от кончиков волос до пят.

Голова запрокинута, в груди рождается горячая плотность, а с губ срываются звуки, которые невозможно сдерживать в себе. Он поворачивает мое лицо к себе, словно требует зрительного контакта даже когда особо ничего не видно. Его низкий голос проникает в мое сознание, но не исцеляет, а разрушает:

– Никогда не лги мне, мышь.

Не хочу думать. Не хочу жалеть. Только чувствовать.

– Иначе, я буду общаться с твоим телом каждый раз, чтобы добиться правды.

И я была бы не против такого расклада…

Его рука крепко держит мое бедро, поглаживает, сжимает, словно проверяет, реальна ли я. Вторая – сминает мою грудь, губы торопливо исследуют все: шею, челюсть, подбородок, проходят мимо моего рта сразу на щеку, лоб. Все мое лицо осыпается его поцелуями. Все тело дрожит от его присутствия. Все внутренности скручиваются между собой от его движений, которые настойчиво требуют правды.

Капелька пота скатывается по его виску, опускаясь на мою кожу, и он тут же проводит своим носом по влаге, даря мне странное ощущение заботы от этого жеста.

А потом снова целует меня. Делает несколько контрольных толчков, прежде чем завершить начатое на прекрасной ноте, состоящей из смешанных стонов, усиленного сердцебиения, повышенного пульса и крошечного куска правды, которое мое тело все-таки выдало ему.

Только в этот раз. Больше никогда.