СКАЙ ЛЕТТИ

Чувствую, что он тронулся головой, пытаясь убить меня своими идиотскими просьбами и не менее идиотскими поступками…

Какой же он… придурок.

Хотел, чтобы я развлекала его своим присутствием в вечернее время, когда мне вот… вообще не до этого было?! Надеюсь, синяк на его носу со следами от моих зубов, который он увидит с утра в отражении зеркала, станет самым лучшим анекдотом в его жизни…

Где был его мозг в момент, когда он решил чертовски мило поуговаривать меня помыть посуду в его доме? Посуду из ресторана. В доме, где имеется посудомоечная машина.

А мой? Куда мой мозг улетел в момент, когда я решила солгать ему о том, что тороплюсь на свидание? В стратосферу? В подземное чистилище? На Нептун? Или просто затерялся среди хлама в ящике стола выделенного мне кабинета?

Я могла бы выдумать что-нибудь другое – такое, что не провоцировало бы его на лишние прикосновения и на подъем отдельных деталей его тела, которые сильно давили на меня, хотя, по его же словам, должны были оставаться в покое в моем присутствии.

Окей, я облажалась.

Облажалась, поехала вместе с ним, написав сообщение Мари о том, что сегодняшнюю процедуру придется или отменить, или перенести на другое время. Она отказалась, сказав, что будет ждать меня.

Почему я не отмазалась и не стала пререкаться? Да потому что это Теодор Каттанео. Скажу ему два слова, он ответит мне двадцатью двумя, из которых только три будут иметь нейтральный окрас.

Почему я не скажу ему на что мне на самом деле нужны деньги и почему мне потребовался такой специфический график работы? Может, стоит признаться, что у меня такой привлекательный организм, в котором не функционирует кое-что? Или сказать, что я завишу от одной машины, чтобы, мать твою, просто не сдохнуть? Просто, черт возьми, чтобы иметь возможность избавляться от токсинов, избыток которых может меня убить!

Почему…

Во-первых, зачем ему эта информация? Его голова и так очень сильно «забита» важными делами – например, кого трахнуть: какую‑то девушку или свой мозг, разрабатывая план по тому, как вывести меня из себя?

Во-вторых, мне не нужна жалость. Ни его, ни чья-либо еще. И если бы я все-таки и сказала когда-то… Нет, не сказала бы. Это только моя проблема, и никто посторонний, а он особенно, не имеет ко мне никакого отношения.

В-третьих, раскрытие настолько личных деталей только усложнит наше и без того неидеальное общение. А мне совсем не хочется, чтобы этот человек считал меня слабой или уязвимой.

И я могу перечислить еще уйму подобных «в», чтобы объяснить, почему Тео не должен знать, в каком котле я варюсь три-четыре раза в неделю.

Перед тем, как отправиться в центр, я заезжаю в одно место, чтобы купить любимый десерт мамы Айзека. Теперь, сидя в такси, через тонированное стекло я наблюдаю прямую трансляцию роскошной жизни, к которой вернулась по собственному желанию – здесь у меня больше шансов на будущее.

Ощутив своим бедром вибрацию, доносящуюся из бокового кармана сумки, я достаю устройство, смотрю на экран и испытываю желание отклонить вызов – что, собственно, и делаю.

Но, увы, у напыщенного бурундука совершенно нет дел – иначе я не могу объяснить его повторные звонки, которые один за другим получают наименование «пропущенный».

А когда до него, наверное, доходит, что, как минимум, остаток сегодняшнего дня я не буду с ним любезничать, он присылает сообщение:

«Еще раз отключишь вызов – приеду к тебе домой и испорчу твое свидание».

Напугал…

Только собираюсь убрать телефон обратно в сумку, как экран снова вспыхивает уведомлением:

«Мало мотивации? Увольнение пугает тебя больше, чем мой приезд? Если да, то могу организовать».

– Да как же ты меня уже задолбал! – кричу я. Водитель резко нажимает на тормоз и бросает на меня удивленный взгляд в зеркало заднего вида. – Это я не вам. Продолжайте движение, пожалуйста.

Набираю ответ: «Приложи что-нибудь холодное к своей голове, потому что она перестает у тебя работать». Палец застывает над словом «отправить», но я удаляю сообщение и выключаю телефон, решив продолжать игнорировать и его, и его угрозы.

Я подъезжаю к диализному центру имени Оуэна Блэнчарда – отца Айзека, который попал в аварию и, пожертвовав свои органы, спас жизни другим.

Расплатившись с водителем такси, я выхожу из машины и спешу ко входу. На фасаде висит бронзовая табличка с его именем, свет отражается на буквах так, будто кто-то все еще благодарит его каждый раз, проходя мимо. Я держу коробку с эклерами в руках, чувствую тепло сладкого и тяжесть смысла одновременно: маленькое угощение для человека, чей муж дал кому‑то шанс на новую жизнь.

Вестибюль встречает холодным запахом антисептика и тихим гулом – где‑то вдали слышно монотонный писк диализных аппаратов. Ресепшн, пара пустых кресел с теплыми пледами, таблички с номерами кабинетов – все как в приторной больничной реальности.

Подхожу к нужной двери, тихонько стучу и, не дождавшись разрешения, надавливаю на ручку. Дверь открывается, и мама Айзека устало поднимает голову, отрывая ее от стола, а затем тянет обе руки высоко вверх, потягиваясь.

– Мари, ты меня ненавидишь? – виновато прищурившись, спрашиваю я.

– Скай, не выдумывай, – отвечает она, мягко улыбнувшись.

– Прости, Мари, – произношу я и, подойдя к ее столу, ставлю упаковку с угощением.

– Это что?

– Вредности, которые ты любишь, – улыбаюсь я, замечая, как недоумение съезжает с ее лица. – И извинение за мое опоздание.

– Ты ведь знаешь, что я не буду винить тебя за это.

– Знаю, но знаю, что ты их любишь.

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется она, все-таки убирая угощение на край стола.

– Голова немного кружится, в остальном все стабильно… нормально.

– Ты начала принимать новые препараты?

– Приходится… Я все верну, Мари, когда…

– Скай, – перебивает она меня, – я понимаю, что ты очень самостоятельная и ужасно целеустремленная, но, пожалуйста, перестань отказываться от помощи. – Она поднимается со стула, подходит ближе ко мне и, мягко смотря на меня, спрашивает: – Как работа?

– Неплохо, я ожидала спуститься в бурлящую лаву, но пока что только ножки в кипяток окунаю, – говорю я, позволяя себе улыбнуться.

– Начальник тиран?

Тиран? Что ты, он просто отплачивает мне за мои же «старания» своими.

– Нет, в принципе, нормальный.

– Не хочешь об этом говорить?

– Очень хочу спать и поскорее избавиться от лишней жидкости, – говорю я, прикрывая глаза.

– Хорошо, – говорит она, понимающе кивнув головой. – Сначала взвесимся, – деликатно предлагает она. Я соглашаюсь и встаю на весы: на экране цифра чуть больше обычной. – Целевой объем для удаления жидкости полтора-два литра, – говорит она, вписывая данные в планшет и сверяясь с карточкой в мониторе.

Я снимаю рубашку и стягиваю повязку с плеча, чтобы открыть видимый рубец фистулы8. Она надевает перчатки, измеряет давление и затем прикладывает пальцы, чтобы почувствовать пульсацию и оценить, в каком месте удобнее ввести иглы.

Она обрабатывает кожу антисептиком и дает ему немного подсохнуть, предупреждая меня:

– Расслабься и резко не дергайся.

– Я никуда не денусь, Мари, – устало улыбаюсь и отворачиваюсь – до сих пор не могу смотреть на то, как мою кожу прокалывают.

Затем она аккуратно вводит иглы в фистулу, фиксирует их пластырем и подключает линии к аппарату. После подключения она еще раз проверяет давление и просит сообщать о головокружении или любых странных ощущениях.

Мари устраивает подушку под ноги, поднимает кресло, чтобы мне было удобнее, и называет ориентировочное время – около трех с половиной часов.

– Я оставлю тебя. Попробуй отдохнуть, Скай.

– Спасибо тебе, Мари.

Прежде чем отойти, она дарит мне легкую, поддерживающую улыбку, означающую лишь одно – я знаю, что ты справишься, Скай.

Аппарат начинает работу ровным ритмом, из локтя идет привычный трепет. Я укрываюсь пледом, включаю наушники и отдаю себя равномерному убаюкиванию машины. Отпускные три с половиной часа начались.

На часах восемь. За окном жизнь. В наушниках старый трек. Глаза закрыты. Мысли о хорошем. О первом свидании с Тео.

Каким бы ублюдком он ни казался сейчас, я все еще продолжаю любить воспоминания о нем прошлом. Он сделал для меня слишком много, дал мне столько, сколько не давал никто. А я… я – это я.

Когда процедура подходит к концу, Мари медленно отсоединяет линии и аккуратно вытаскивает иглы. Она фиксирует точки проколов пальцами, а затем накладывает плотную стерильную повязку.

Взвешивание после диализа показывает снижение веса на заявленные полтора-два литра, давление держится стабильным, без резких падений.

Я ощущаю тяжесть и опустошенность в мышцах, тело требует немедленного отдыха, будто из меня высосали всю энергию.

Еще полчаса… полчаса чтобы прийти в себя.

Я сажусь обратно в кресло и прикрываю лицо руками. Закрываю глаза и считаю секунды, позволяя телу постепенно расслабляться – плечи отпускают, челюсть размягчается, дыхание становится длиннее. Легче… становится легче.

Сбросив свою раздражительность вместе с лишней жидкостью, но получив новую волну усталости, я возвращаюсь домой на такси. Расплатившись с водителем, захлопываю дверцу, перекидываю сумку через плечо и направляюсь в сторону входа.

Провожу взглядом по дороге, стараясь, чтобы мое состояние не подвело, и я добралась до кровати без приключений. Замечаю кроссовки, которые видела лишь на одном человеке. Останавливаюсь. Мой взгляд медленно скользит по нему – от обуви вверх, фиксируя каждую деталь, пока не достигает лица, пропитанного самодовольством и язвительной усмешкой.

– Как прошло свидание? – его голос снова вызывает мурашки на моей коже. – Почему одна? Как же ночевка?

Слишком много вопросов. Ты не вовремя. У меня нет сил придумывать красивые ответы, Тео.

– Что ты здесь делаешь? – интересуюсь я, хмуро уставившись на него. На его носу, как я и предполагала, виднеется яркое напоминание обо мне, как о человеке, который всегда очень голоден. – Почему не спишь?

– Ты приглашаешь меня переночевать? Как мило, Скарлетт, – усмехается он, поднимаясь со ступенек, и, сложив руки на груди, медленно идет ко мне.

– Уверена, у тебя найдется целый список имен тех, у кого есть разнообразные кровати, где ты можешь переночевать, и моя – тебе явно не подойдет, – поблагодарив мозг за ответ, который дался с трудом, я делаю крошечный шаг назад. – Что ты тут забыл?

– Ты не отвечала мне.

– Логично, я была занята, – произношу я, склоняя голову набок. – Откуда ты знаешь, где я живу?

– Гениальная девушка, – вздыхает он, прикрывая глаза на несколько секунд, – в твоей анкете было написано.

– И это побудило тебя приехать ко мне? Кому ты пытаешься накидать лапшу на уши, Тео?

– Как прошло свидание? – перебивает меня, уставившись в мои глаза.

– Прекрасно. Мне было хорошо. Попробовали новую позу в сексе. Описание нужно или… или ты пойдешь нахрен? – начинаю снова закипать, выплевывая ему в лицо истинную эмоцию, которую он во мне вызывает.

– Не хочу слушать рассказы, которые усыпят меня прямо сейчас, – отвечает он, показательно зевая. – Отвезешь в прачечную, – добавляет он, бросая взгляд на ступеньки.

Я делаю шаг в сторону, обращая внимание на пакет, который стоит на том месте, а потом снова смотрю на Тео, пытаясь сконцентрироваться на чем-то другом, но взгляд то и дело цепляется за отметину, оставленную мной:

– А ты не мог сразу сказать?

– Ты ушла, я не успел, – отвечает он, пожимая плечами. – Спокойной ночи, Скарлетт Скай, – подмигнув мне, он направляется к своей машине и уезжает.

Испытывая зарождающуюся в глубине души симфонию злости, я подхожу к пакету и заглядываю внутрь.

Поражение. Шок. Ступор.

Рука тянется за содержимым, выуживая не брючный костюм, а еду. Еду в контейнере, на котором прикреплен стикер: «Здесь из мясного только слово «мясо», которое я сам написал. Это тебе за мой нос. Ешь еду, а не людей, Скарлетт Скай».

Тео помнит, что я не ем мясо. Но уже ем…

И почему у меня нарастают какие-то непонятные проценты радости от этого поступка?

Бросаю контейнер обратно и вхожу в дом, решив наконец-то улечься в кровать и настроиться на встречу со своими любимыми демонами, которые, вероятно, соскучились по мне с прошлой ночи, ведь давно не кричали в моей голове фразу: «Это ты во всем виновата, Скай».

Этому идиоту нужно было передать пакет с одеждой в прачечную, которая находится на другом конце города, потому что… с его слов: «так хорошо чистят одежду только в одном месте».

Удивлена ли я? Больше нет. И я с уверенностью заявляю, что его умственная активность скоро начнет давать сбои и он будет продвигать наши деловые отношения по пути декоративных ритуалов и абсурдной логистики. Проще говоря: каждое новое задание от Теодора будет тупее предыдущего.

Закончив с этим идиотским поручением, я приезжаю на работу и… Господь, ты услышал мою утреннюю молитву?

Теодор Каттанео, как мне сообщили на входе, сегодня чертовски занят и просил передать мне чрезвычайно важную информацию: сидеть в кабинете и нихрена не делать.

Что ж, он думал, что я расстроюсь? Ха-ха, посижу, посплю, возможно, проведу время с большей пользой, чем работа ассистента-курьера.

Как выяснилось из разговора с девушкой, с которой он в прошлый раз целовался при мне (кажется, ее зовут Лекса), Тео – потрясающий специалист, гениальный начальник и невероятно талантливый человек. Она перечисляла еще крышесносные качества моего бывшего, но, увы, после третьего я перестала слушать.

Я не сомневаюсь в том, что он отличный руководитель, ведь тот человек, которым он был восемь лет назад, славился своими талантами не только в правовой сфере, но и в музыкальной, которой в итоге предпочел заниматься.

Его ум и смекалка очень хорошо развиты, если не брать во внимание что-либо относящееся ко мне, и он прекрасно осведомлен о том, в какое время и какие направления будут популярными.

Почему он решил создать свое место, где он собирает людей, желающих проявить себя в сфере музыки, – я не знаю. И вряд ли мне когда-то удастся выяснить это, потому что я – не тот человек, которого посвящают в личные подробности. И меня это не задевает.

Чтобы сэкономить время, за три часа до конца рабочего дня я пролистываю сайты цветочных магазинов, находясь в поиске идеального букета. Я была настроена на то, что этот день будет тяжелым, но… проведя большую часть времени наедине со своими тараканами, я поняла, что он выдастся по-особенному ужасным.

С самого утра я готовила себя ко встрече, которая случается лишь один раз в год только потому, что более частых посещений я не выношу. Слишком болезненно находиться рядом с тем, кто больше никогда не обратиться к тебе по сокращенному имени, не обнимет и не скажет, что любит. И в этом только моя вина.

Найдя идеальный букет, я оформляю доставку прямо к своему кабинету и жду заявленные полчаса. Полчаса, которые пролетают слишком быстро.

Курьер привозит цветы, и я ставлю их в самый дальний угол, чтобы моя аллергия не проявилась раньше времени и мое лицо не стало похожим на лицо человека, пропустившего несколько сеансов диализа – слишком отекшим и жутко выглядящим.

Мой взгляд падает на циферблат – десять минут до конца рабочего дня. И когда я собираюсь встать и уйти, дверь без стука распахивается. Перед моими глазами предстает слишком красивый, но не менее уставший Тео. Его взгляд быстро смещается с моего лица на цветы, заостряя на них внимание и вынуждая его бровь вопросительно изогнуться.

Я мечтаю, чтобы эта встреча прошла спокойно, но, к сожалению, мои желания и мечты летят в плетенную корзину, обшитую буквами «п.р.о.в.а.л».

– Отойдешь? – спокойно прошу я, подняв на него уверенный взгляд.

— Цветы? – удивленно спрашивает Тео, решив проигнорировать мою просьбу. – У тебя же аллергия на цветы, Скарлетт Скай. Или это очередная ложь?

– Частично, – отвечаю я, стараясь дышать исключительно ртом, чтобы не надышаться своими аллергенами. Но рядом с Тео все идет наперекосяк – я начинаю часто моргать, чувствуя пощипывания в глазах. –  У меня аллергия на цветы от тебя.

– По твоему лицу так и не скажешь, что только на те, которые от меня.

Он подходит ко мне ближе, поднимает пальцы к моей щеке, и я отдергиваюсь, чтобы избавить себя от нужных мне прикосновений.

– От кого цветы, Скарлетт? – настоятельно интересуется он, прыгая взглядом с моего левого глаза на правый.

– Тебя это не должно волновать, – хмыкаю, позволяю себе ленивую, язвительную улыбку и задерживаю взгляд на его шее, где расплываются едва заметные, но неприлично красноречивые следы. – Я же не спрашиваю, откуда у тебя засосы на шее. Вот и ты не лезь в мою жизнь.

Уголки его губ дергаются, усмешка скользит тенью. Он отводит глаза, коротко облизывает губы – и в следующую секунду вырывает букет из моих рук. Крафтовая бумага трещит, стебли жалобно хрустят.

Я только раскрываю рот, готовясь взорваться, – поворачиваюсь и застываю: он стремительно подходит к мусорному ведру, к тому, куда в мой первый рабочий день выбросил трусы той девушки, и швыряет туда цветы.

Цветы для Жасмин. Ее любимые гортензии. Какой же придурок…

В грудь ударяет горячая волна. Как-то больно и одновременно злостно наблюдать то, как человек, который был готов для тебя лично собирать букет из орехов в прошлом, сейчас безжалостно обращается с цветами.

Я не хочу тратить на него ни звука. Ни грамма энергии. Просто уйду. Пусть захлебнется собственным идиотизмом.

Не удостоив его даже взглядом, разворачиваюсь к выходу и тяну дверь на себя. В этот момент его ладонь резко захлопывает ее, а он сам встает так близко, что мне приходится снова ловить воздух ртом – чтобы моя аллергия на Теодора Каттанео не проявилась прямо на лице.

– Никаких цветов в этом месте не будет, Скарлетт Скай. Поняла? – обжигает ухо шепотом, как спирт на открытой ране. – Еще хоть раз увижу что-то цветущее в этих стенах…

– То что? – перебиваю его, с психом поворачиваясь к нему лицом. – Выбросишь их? Да пожалуйста. Ты ведь богатенький придурок, которому плевать, что я заплатила за эти цветы около двух сотен долларов, да?

Он молчит. Смотрит на меня слегка нахмурено, но вся хмурость слетает с его лица, оставляя лишь дурацкую самовлюбленность.

– Ты купила сама себе цветы? Браво, Скарлетт, – усмехается, слегка клонит голову, насыщая голос липким ядом. – Удивительная ты особа. Все для того, чтобы заставить меня ревновать? Расстроить?

– Я похожа на дуру, которая хочет заставить тебя ревновать? – смеюсь тихо, коротко, без радости. – Посмотри внимательнее: из нас двоих я придерживаюсь деловых отношений, а ты… – прерываюсь я, скользя по его лицу взглядом, прежде чем вспыхнуть: – Да кому нужна твоя ревность? Я зачеркиваю дни в календаре, чтобы получить свои заработанные деньги и свалить от тебя как можно дальше. Расстроить? О, у меня не так дохрена времени, чтобы тратить его на тупые игры. Твои тупые игры, Теодор. А теперь убери свою руку с двери и дай мне уйти.

– Похожа, – спокойно вылетает из него.

– Что?

– Похожа на дуру, которая хочет заставить меня ревновать, Скарлетт Скай, – его глаза темнеют, дыхание задевает мою щеку. – Даже собственным здоровьем рискнула, чтобы добиться этого.

– Боже, – выдыхаю, закатывая глаза, чтобы не закричать. – Ладно. Хорошо. Окей. Я сделала это именно по этой причине. Доволен? А теперь дай мне уйти.

– Нет.

– Чего ты хочешь от меня? – устало спрашиваю я.

– Ничего, – качает головой, поджимая губы.

– Тогда я вообще не вижу смысла продолжать этот разговор.

Я снова дергаю ручку в попытке открыть дверь, и Тео почти позволяет мне это сделать, но, видимо, в его голове щелкает механизм ублюдочности, и он снова бесцеремонно останавливает меня, прижимаясь ко мне своим телом.

Задыхаюсь.

Воздух становится густым, сладким и злым, как кипящий, раскаленный вишневый сироп, в котором утопают кусочки разбитого сердца.

– Скарлетт, я польщен тем, что ты так заморочилась, – шелк с шипами, исходящий от его голоса, проникает в мои уши, – но я еще не закончил с тобой развлекаться, и если ты умрешь от своей аллергии, мне станет скучно. А ты ведь не хочешь, чтобы я скучал, верно?

Одна его рука поднимается выше, к шее, большой палец негромко отмечает пульс. Он скользит к скулам и одним лениво‑властным движением разворачивает мое лицо вправо. Взгляд вонзается иглой – горячая боль прожигает до костей. Там, где он прикасается, кожа сперва тает, а потом вспыхивает роями электрических муравьев.

Он медленно спускается к моему рту – не целует, издевательски замирает на коротком расстоянии, и на мои губы падает его теплый выдох:

– Тогда мне придется искать запасной вариант с рыжими волосами и лживыми глазами. А ты – такая одна.

– Незаменимых нет, Тео, – выдыхаю я, даже не пытаясь дергаться в этих недообъятиях.

Он проходит взглядом по моему лицу, как ножом по стеклу, сминает большим пальцем мои губы, и я решаюсь на отчаянный шаг – выбить его из равновесия.

Я беру его палец в рот, неторопливо посасываю, грубо вонзаясь зубами, поворачиваюсь к нему всем телом и опускаю ладони на его грудную клетку, царапая через белую футболку натянутый торс.

Он смотрит на меня с предвкушением, заостряя внимание на манипуляциях, которые я выполняю сейчас.

– Ты хочешь трахаться? – спрашиваю я, выпуская изо рта палец. – Тебе полегчает после этого? Ты отстанешь от меня, если я сниму для тебя свои трусы? В этом заключается твоя игра?

– О, нет, Скарлетт, – качает головой, припечатывает мое тело к своему и наклоняется к моему лицу. – Все заключается немного в другом.

Секунда тишины, и он без прелюдий врывается в мой рот. Жадный, обжигающий, настойчивый поцелуй. Большой палец все еще держит мою челюсть в повиновении, пока его рот разбирает меня на ноты: резкая, как треск льда, первая атака – и тут же тягучее, медленное добивание, будто он дегустирует каждую секунду моего дыхания.

Его ладонь сжимает мою задницу – жестко, помечая, как собственность. Эта боль распускается теплом, которое чересчур нравится моему телу.

И я тону в нем, выучивая вкус его дерзости, как выучивают смертельное заклинание.

Тео размыкает мои губы жестким нажимом, проникая языком в рот – исследует границы. Черта между «слишком» и «еще недостаточно» натягивается до звона, до той тончайшей трещины, что делит меня пополам – на злость и поражение. И я не могу выбрать что-то одно.

Я отвечаю, цепляю зубами его нижнюю губу, руки тянутся к его голове с желанием прижать к себе максимально близко, так, чтобы нас начало тошнить друг от друга.

Он улыбается в поцелуе – жестоко и щедро одновременно.

И когда он, наконец, отрывается – не отпуская, а приостанавливая, – его горячий выдох замораживает мои распухшие губы словами, которые вызывают желание исчезнуть или заставить его испариться:

– Запомни, я не плачу за секс деньгами, Скарлетт, как ты привыкла. Я плачу своим деликатным вниманием, которое тебе не светит. А теперь сваливай, как и хотела.

Я отшатываюсь, но ноги приросли к полу. Иллюзия растворяется, бросая меня сквозь невидимое дно – и только там, на холодном уровне осознания, до меня доходят смысл и вес его слов. Я хмыкаю, собираю себя по косточкам и послушно выполняю его просьбу – сваливаю.

Кладбищенские ворота скрипят, и этот звук режет, как будто я стою на вершине горы в леденящий мороз. Узкая тропинка тянется между камней, на которых светлеют имена тех, кто больше никогда не заговорит.

Я иду мимо чужих жизней, мимо дат, в которых кто-то жил, любил, опоздал. Считаю шаги, как будто это может удержать меня от того, что будет дальше, что происходит каждый раз, когда я прихожу сюда.

Я оказываюсь перед ее местом. Простая плита. Имя, которое больно произносить вслух. Дата, которую я ненавижу за то, что она окончательна и бесповоротна.

Я опускаюсь на землю, колени вминают траву, и пыль, поднятая ладонями, липнет к коже. Пальцами протираю ее имя и цифры – до блеска, до рези. И я заставляю себя улыбнуться – криво, неестественно, сдерживая внутренние порывы.

– Привет, Жасмин, прости, что я сегодня задержалась, – говорю в камень, в землю, в себя, и голос срывается. – С днем рождения. – Я делаю вдох, и он царапает горло. – Какая я дура…

Я замолкаю, собирая слова в предложения, и наконец-то озвучиваю то, что хотела:

– Я пришла снова просить у тебя прощения за то, что опоздала. Я знаю, что не должна была бросать тебя и отпускать. То, что я сделала, не оправдывает меня. Ничто не оправдывает. Я скучаю по тебе, до одышки, до боли в костях. Прости, что у тебя была такая вспыльчивая, неадекватная дочь. Прости, что я – это я.

Тишина отвечает привычно – безжалостно. Летний ветер шевелит ленту на букете, и я поправляю ее, пододвигая цветы ближе. И в этот момент женский голос зовет меня:

– Скарлетт?

Имя ударяет в затылок. Теплая волна тошноты поднимается, и хочется действительно подавиться этой горечью, чтобы ничего не сказать.

– Скарлетт, это… это ты?

Я застываю. Не поворачиваюсь. Считаю вдохи. Раз, два. Цифры сбиваются. Шум циркуляции крови закрывает все звуки, кроме шороха чьих-то быстрых шагов.

Она подходит ко мне, опускается на колени и аккуратно кладет свой букет рядом с моим. Пальцы дрожат, вода капает со стеблей на землю, оставляя темные точки.

Что она здесь делает? Зачем она пришла к моей Жасмин?!

– Скарлетт… – она проглатывает воздух. – Я знала… я знала, что ты жива. Я не верила, что тебя нет. Я искала. Я… – голос ломается, и меня крошит этим звуком.

Я поднимаюсь слишком резко и произношу чужим голосом, старательно обходя ее взгляд:

– Вы меня с кем-то перепутали.

– Подожди, Скарлетт… пожалуйста, подожди…

Но я торопливо ухожу. Не хочу…

Я не хочу возвращаться туда, где сама сделала себе больно.