Лирическое интермеццо. Процедурный кабинет. Натали, сидя в пухлом кресле, кропает какие-то бумаги. В соседнем, аминазиновом, кабинете – его отделяет от процедурного какое-то подобие ширмы – молчаливая очередь за уколами. И голос оттуда – исключительно Тамарочкин. И голос – примерно такой: «Ну, сколько я давала тебе в жопу уколов! – а ты все дурак и дурак!.. Следующий!! Больно? Уж так я тебе и поверила! Уж не пизди, маманя!.. А ты – чего пристал ко мне со своим аспирином? Фон-барон какой! Аспирин ему понадобился! Тихонечко и так подохнешь! Без всякого аспирина. Кому ты вообще нужен, разъебай?.. Следующий!..» Натали настолько с этим свыклась, что и не морщится, да и не слушает. Она вся в своих отчетных писульках. Стук в дверь.
Гуревич (устало): Натали?..
Натали:
Я так и знала, ты придешь, Гуревич.
Но – что с тобой?..
Гуревич:
Немножечко побит.
Но – снова Тасс у ног Элеоноры!..
Натали:
А почему хромает этот Тасс?
Гуревич:
Неужто непонятно?.. Твой болван
Мордоворот совсем и не забыл…
Как только ты вошла в покой приемный,
Я сразу ведь заметил, что он сразу
Заметил, что…
Натали:
Какой болван? Какой Мордоворот?
При чем тут Борька? Что тебе сказали?
Как много можно наплести придурку
Всего за два часа!.. Гуревич, милый,
Иди сюда, дурашка…
(И наконец объятие. С оглядкой на входную дверь.)
Натали:
Ты сколько лет здесь не был, охламон?
Гуревич:
Ты знаешь ведь, как измеряют время
И я, и мне чумоподобные… (нежно) Наталья…
Натали:
Ну что, глупыш?.. Тебя и не узнать.
Сознайся, ты ведь пил по страшной силе…
Гуревич:
Да нет же… так… слегка… по временам…
Натали:
А ручки, Лева, отчего дрожат?
Гуревич:
О милая, как ты не понимаешь?!
Рука дрожит – и пусть ее дрожит.
При чем же здесь водяра? Дрожь в руках
Бывает от бездомности души(тычет себя в грудь),
От вдохновенности, недоеданья, гнева,
От утомленья сердца, от предчувствий,
От гибельных страстей, алканной встречи(Натали чуть улыбается)И от любви к отчизне, наконец.
Да нет, не «наконец»! Всего важнее —
Присутствие такого божества,
Где ямочка, и бюст, и…
Натали (закрывает ему рот ладошкой): Ну, понес, балаболка, понес… Дай-ка лучше я тебе немножко глюкозы волью… Ты же весь иссох, почернел…
Гуревич: Не по тебе ли, Натали?
Натали: Ха-ха! Так я тебе и поверила. (Встает, из правого кармана халатика достает связку ключей, открывает шкап. Долго возится с ампулами, пробирками, шприцами. Гуревич, кусая ногти, по обыкновению, не отрывает взгляда ни от ключей, ни от колдовских телодвижений Натали.)
Гуревич: Вот пишут: у маленькой морской амфиоды глаза занимают почти одну треть всего ее тела. У тебя примерно то же самое… Но две остальные трети меня сегодня почему-то больше треволнуют. Да еще эта победоносная заколка в волосах.
Ты – чистая, как прибыль. Как роса
На лепестках чего-то там такого.
Как…
Натали: Помолчал бы уж… (подходит к нему со шприцем). Не бойся, Лев, я сделаю совсем-совсем не больно, ты даже не заметишь.
Начинает процедуру, глюкоза потихоньку вливается. Она и он смотрят друг на дружку.
Голос Тамарочки (по ту сторону ширмы): Ну чего, чего ты орешь, как резаный? Перед тобой колола человека, – так ему хоть бы хуй по деревне… Следующий! Чего-чего? Какую еще наволочку сменить? Заебешься пыль глотать, братишка… Ты! хуй неумытый! Видел у пищеблока кучу отходов? так вот завтра мы таких умников, как ты, закопаем туда и вывезем на грузовиках… Следующий!
Натали: Ты о чем задумался, Гуревич? Ты ее не слушай, ты смотри на меня.
Гуревич: Так я так и делаю. Только я подумал: как все-таки стремглав мельчает человечество. От блистательной царицы Тамары – до этой вот Тамарочки. От Франсиско Гойи – до его соплеменника и тезки генерала Франко. От Гая Юлия Цезаря – к Цезарю Кюи, а от него уж совсем – к Цезарю Солодарю. От гуманиста Короленко – до прокурора Крыленко. Да и что Короленко? – если от Иммануила Канта – до «Слепого музыканта». А от Витуса Беринга – к Герману Герингу. А от псалмопевца Давида – к Давиду Тухманову. А от…
Натали (на ту же иглу накручивает какую-то новую хреновину и продолжает вливать еще что-то): А ты-то, Лев, ты – лучше прежних Львов? Как ты считаешь?..
Гуревич: Не лучше, но иначе прежних Львов. Со мной была история – вот какая: мы, ну чуть-чуть подвыпивши, стояли на морозе и ожидали – Бог весть, чего мы ожидали, да и не в этом дело. Главное: у всех троих моих случайных друзей струился пар изо рта – да еще бы, при таком-то морозе! А у меня вот – нет. И они это заметили. Они спросили: «Почему такой мороз, а у тебя пар не идет ниоткуда? Ну-ка, еще раз выдохни!» Я выдохнул – опять никакого пару. Все трое сказали: «Тут что-то не то, надо сообщить куда следует».
Натали (прыскает): И сообщили?
Гуревич: Еще как сообщили. Меня тут же вызвали в какой-то здравпункт или диспансер. И задали только один вопрос: «По какой причине у вас пар?» Я им говорю: «Да ведь как раз пара-то у меня и нет». А они: «Нет-нет. Отвечайте на вопрос: на каком основании у вас пар?..» Если б такой вопрос задали, допустим, Рене Декарту, он просто бы обрушился в русские сугробы и ничего не сказал бы. А я – сказал: «Отвезите меня в 126-е отделение милиции. У меня есть кое-что сообщить им о Корнелии Сулле». И меня повезли…
Натали: Ты прямо так и брякнул про Суллу? И они чего-нибудь поняли?..
Гуревич: Ничего не поняли, но привезли в 126-е. Спросили: «Вы Гуревич?» – «Да, – говорю, – Гуревич.
Я здесь по подозренью в суперменстве.
Вы правы до каких-то степеней:
Да, да. Сверхчеловек я, и ничто
Сверхчеловеческое мне не чуждо.
Как Бонапарт, я не умею плавать,
Я не расчесываюсь, как Бетховен,
И языков не знаю, как Чапай.
Я малопродуктивен, как Веспуччи
Или Коперник: сорок – сорок восемь
Страниц за весь свой агромадный век.
Я, как святой Антоний Падуанский,
По месяцам не мою ног. И не стригу
Ногтей, как Гёльдерлин, поэт германский.
По нескольку недель – да нет же – лет
Рубашек не меняю, как вот эта
Эрцгерцогиня Изабелла, мать ети,
Жена Альбрехта…встрийского. Но
Она то совершала по обету:
До полного Ост-Индского триумфа.
И я не стану переодеваться,
И тоже по обету: не напялю
Ни рубашонки до тех пор, пока
Последний антибольшевик на Запад
Не умыльнет и не очистит воздух!
Итак, сродни я всем великим. Но,
В отличье от Филиппа номер два
Гишпанского, – чесоткой не владею.
Да, это правда. (Со вздохом.) Но имею вшей,
Которыми в достатке оделен был
Корнелий Сулла, повелитель Рима.
Могу я быть свободен?..»
«Можете, – мне сказали, – конечно можете. Сейчас мы вас отвезем домой на собственной машине…» И привезли сюда.
Натали: А как же шпиль горкома комсомола?
Гуревич: Ну… это я для отвода глаз… и чтобы тебе там, в приемной, не было так грустно.
Натали: Слушай, Лев, ты выпить немножко хочешь? Только – тесс!
Гуревич:
О Натали! Всем существом взыскую!
Для воскрешенья. Не для куражу.
Пока Натали что-то наливает и разбавляет водой из-под крана, из-за ширмы продолжается: «Перебзди, приятель, ничего страшного!.. Будь мужчиной, пиздюк малосольный!.. Следующий!.. А штанов-то, штанов сколько на себя нацепил! Ведь все мудя сопреют и отвалятся!.. Давай-давай! А ты – отъебись, не мешай работать… Следующий… Ничего, старина, у тебя все идет на поправку, походишь вот так, враскорячку, еще недельки две и – хуй на ны! – от нас до морга всего триста метров!.. Следующий!..» Натали подносит стакан. Гуревич медленно тянет – потом благодарно приникает губами к руке Натали.
Гуревич:
Она имеет грубую психею.
Так Гераклит Эфесский говорил.
Натали: Это ты о ком?
Гуревич: Да я все об этой Тамарочке, сестре милосердия. Ты заметила, как дурнеют в русском народе нравственные принципы? Даже в прибаутках. Прежде, когда посреди разговора наступала внезапная тишина, – русский мужик говорил обычно: «Тихий ангел пролетел»… А теперь, в этом же случае: «Где-то милиционер издох!..» «Гром не прогремит – мужик не перекрестится» – вот как было раньше. А сейчас: «Пока жареный петух в жопу не клюнет…» Или помнишь? – «Любви все возрасты покорны». А теперь всего-навсего: «Хуй ровесников не ищет». Хо-хо. Или вот еще: ведь как было трогательно: «Для милого семь верст – не околица». А слушай, как теперь: «Для бешеного кобеля – сто километров не крюк». (Натали смеется.) А это вот – еще чище. Старая русская пословица: «Не плюй в колодец – пригодится воды напиться», – она преобразилась вот каким манером: «Не ссы в компот – там повар ноги моет».
Натали смеется уже так, что раздвигается ширма и сквозь нее просовывается физиономия сестры милосердия Тамарочки.
Тамарочка: Ого! Что ни день, то новый кавалер у Натальи Алексеевны! А сегодня – краше всех прежних. И жидяра, и псих – два угодья в нем.
Натали (смиряя бунтующего Гуревича, – строго к Тамарочке): После смены, Тамара Макаровна, мы с вами побеседуем. А сейчас у меня дела…
Тамарочка скрывается, и там возобновляется все прежнее: «Как же! Снотворного ему подай – получишь ты от хуя уши… Перестань дрожать! И попробуй только пискни, разъебай!..» И пр.
Натали: Лева, милый, успокойся (целует его, целует) – еще не то будет, вот увидишь. И все равно не надо бесноваться. Здесь, в этом доме, пациенты, а их все-таки большинство, не имеют права оскорблением отвечать на оскорбление. И уж – Боже упаси – ударом на удар. Здесь даже плакать нельзя, ты знаешь? Заколют, задушат нейролептиками, за один только плач… Тебе приходилось, Лев, хоть когда-нибудь поплакать?
Гуревич: Хо! Бывало время – я этим зарабатывал на жизнь.
Натали: Слезами зарабатывал на жизнь? Ничего не понимаю.
Гуревич: А очень даже просто. В студенческие годы, например… – ох, не могу, опять приступаю к ямбам.
Ты знаешь, Натали, как я ревел?
Совсем ни от чего. А по заказу.
Все вызнали, что это я могу.
Мне скажут, например: «Реви, Гуревич! —
Среди вакхических и прочих дел:
Реви, Гуревич, в тридцать три ручья».
И я реву. А за ручей – полтинник.
И ты – ты понимаешь, Натали? —
В любой момент! По всякому заказу!
И слезы – подлинные! И с надрывом.
Я, громкий отрок, не подозревал,
Что есть людское, жидовское горе.
И горе титаническое. Так что
Об остальных слезах – не говорю…
Натали: И знаешь что еще, Гуревич: пятистопными ямбами говорить избегай – с врачами особенно – сочтут за издевательство над ними. Начнут лечение сульфазином или чем-нибудь еще похлеще… Ну, пожалуйста… ради меня… не надо…
Гуревич: Боже! Так зачем же я здесь?! – вот я чего не понимаю. Да и остальные пациенты – тоже – зачем?
Они же все нормальны, ваши люди,
Головоногие моллюски, дети,
Они чуточек впали в забытье.
Никто из них себя не воображает ни лампочкой
в сто ватт,
Ни тротуаром, ни оттепелью в первых числах
марта,
Ни муэдзином, ни Пизанской башней
И ни поправкой Джексона – Фульбрайта
К решениям Конгресса.
И ни даже Кометой Швассман-Вахмана-один.
Зачем я здесь, коли здоров, как бык?
Натали:
Послушай-ка, Фульбрайт, ты жив пока,
Пока что не болеешь, – а потом?.. —
Чего ж тут непонятного, Гуревич?
Бациллы, вирусы – все на тебя глядят
И, морщась, отворачиваются.
Гуревич: Браво. Полна чудес могучая природа, как говорил товарищ Берендей. Но только я отлично обошелся бы и без вас. Кроме тебя, конечно, Натали. Ведь посуди сама: я сам себе роскошный лазарет, я сам себе – укол пирацетама в попу. Я сам себе – легавый, да и свисток в зубах его – я тоже. Я и пожар, но я же и брандмейстер.
Натали: Гуревич, милый, ты все-таки немножко опустился…
Гуревич: Что это значит? Ну, допустим. Но в сравнении с тем, сколько я прожил и сколько протек, – как мало я опустился! Наша великая национальная река Волга течет 3700 километров, чтоб опуститься при этом всего на 221 метр. Брокгауз. Я – весь в нее. Только я немножко недоглядел – и невзначай испепелил в себе кучу разных разностей. А вовсе не опустился. Каждое тело, даже небесное тело (значительно оглядывает всю Натали), – так вот, даже небесное тело имеет свои собственные вихри. Рене Декарт. А я – сколько я истребил в себе собственных вихрей, сколько чистых и кротких порывов? Сколько сжег в себе орлеанских дев, сколько попридушил бледнеющих Дездемон?! А сколько утопил в себе Муму и Чапаёв!..
Натали: Какой ты экстренный, однако, баламут!
Гуревич:
Не экстренный. Я просто – интенсивный.
И я сегодня… да почти сейчас…
Не опускаться – падать начинаю.
Я нынче ночью разорву в клочки
Трагедию, где под запретом ямбы.
Короче, я взрываю этот дом!
Тем более – я ведь совсем и забыл – сегодня же ночь с 30 апреля на 1 мая. Ночь Вальпургии, сестры Святого Ведекинда. А эта ночь, с конца восьмого века начиная, всегда знаменовалась чем-нибудь устрашающим и чудодейственным. И с участием Сатаны. Не знаю, состоится ли сегодня шабаш, но что-нибудь да состоится!..
Натали: Ты уж, Левушка, меня не пугай – мне сегодня дежурить всю ночь.
Гуревич: С любезным другом Боренькой на пару? С Мордоворотом?
Натали:
Да, представь себе.
С любезным другом. И с чистейшим спиртом.
И с тортами – я делала сама, —
И с песнями Иосифа Кобзона.
Вот так-то вот, экс-миленький экс-мой!
Гуревич: Не помню точно, в какой державе, Натали, за такие шуточки даму бьют по заду букетом голубых левкоев… Но я, если хочешь, лучше тебя воспою – в манере Николая Некрасова, конечно.
Натали: Давай, воспевай, глупыш.
Гуревич: Под Николая Некрасова!
Роман сказал: глазастая!
Демьян сказал: сисястая!
Лука сказал: сойдет.
И попочка добротная, —
Сказали братья Губины
Иван и Митродор.
Старик Пахом потужился
И молвил, в землю глядючи:
Далась вам эта попочка!
Была б душа хорошая.
А Пров сказал: хо-хо!
Натали аплодирует.
Гуревич: А между прочим, ты знаешь, Натали, каким веселым и точным образом определял Некрасов степень привлекательности русской бабы? Вот как он определял: количеством тех, которые не прочь бы ее ущипнуть. А я бы сейчас тебя – так охотно ущипнул бы…
Натали: Ну, так и ущипни, пожалуйста. Только не говори пошлостей. И тихонечко, дурачок.
Гуревич: Какие ж это пошлости? Когда человек хочет убедиться, что он уже не спит, а проснулся, – он, пошляк, должен ущипнуть…
Натали: Конечно, должен ущипнуть. Но ведь себя. А не стоящую вплотную даму…
Гуревич: Какая разница?.. Ах, ты стоишь вплотную… Мучительница Натали… Когда ты, просто так, зыблешь талией, – я не могу, мне хочется так охватить тебя сзади, чтоб у тебя спереди посыпались искры…
Натали: Фи, балбес. Так возьми – и охвати!..
Гуревич (так и делает. Натали с запрокинутой головой. Нескончаемое лобзание): О Натали! Дай дух перевести!.. Я очень даже помню – три года назад ты была в таком актуальном платьице… И зачем только меня поперло в эту Куэнь-Лунь?.. Я стал философом. Я вообразил, что черная похоть перестала быть, наконец, моей жизненной доминантою… Теперь я знаю доподлинно: нет черной похоти! нет черного греха! Один только жребий человеческий бывает черен!
Натали: Почему это, Гуревич, ты так много пьешь, а все-все знаешь?..
Гуревич: Натали!..
Натали: Я слушаю тебя, дурашка… Ну, что тебе еще, несмышленыш?..
Гуревич: Натали…
Неистово ее обнимает и впивается в нее. Тем временем руки его – от страстей, разумеется, – конвульсивно блуждают по Натальиным бедрам и лонным сочленениям. Зрителю видно, как связка ключей с желтой цепочкой переходит из кармашка белого халатика Натали в больничную робу Гуревича. А поцелуй все длится.
Натали (чуть позже): Я по тебе соскучилась, Гуревич… (Лукаво.) А как твоя Люси?
Гуревич: Я от нее убег, Наталья. И что такое, в сущности, – Люси?
Я говорил ей: «Не родись сварливой». Она мне: «Проваливай, несчастный триумвир!» Почему «триумвир», до сих пор не знаю. А потом, уже мне вдогонку и вслед: «Поганым будет твой конец, Гуревич! Сопьешься с круга, как Коллонтай в Стокгольме! Умрешь под забором, как Клим Ворошилов!»
Натали (смеется): А что сначала?
Гуревич:
Ну что сначала? И не вспоминай.
О Натали! Она меня дразнила.
Я с неохотой на нее возлег.
Так на осеннее и скошенное поле
Ложится луч прохладного светила.
Так на тяжелое раздумие чело
Ложится. Тьфу! – раздумье на чело…
Брось о Люси… Так, говоришь, – скучала?
А речь об этой шлюшке завела,
Чтоб легализовать Мордоворота?
Натали:
Опять! Ну как тебе не стыдно, Лев?
Гуревич:
Нет, я начитанный, ты в этом убедилась.
Так вот, сегодня, первомайской ночью
Я к вам зайду… грамм двести пропустить.
Не дуриком. И не без приглашенья:
Твой Боренька меня позвал, и я
Сказал, что буду. Головой кивнул.
Натали:
Но ты ведь – представляешь?!
Гуревич:
Представляю.
Нашел с кем донхуанствовать, стервец!
Мордоворот и ты – невыносимо.
О, этот боров нынче же, к рассвету,
Услышит Командоровы шаги!..
Натали:
Гуревич, милый, ты с ума сошел…
Гуревич:
Пока – нисколько. Впрочем, как ты хочешь:
Как небосклон, я буду меркнуть, меркнуть,
Коль ты попросишь… (подумав) Если и попросишь —
Я буду пламенеть, как небосклон!
Пока что я с ума еще не сбрендил, —
А в пятом акте – будем посмотреть…
Наталья, милая…
Натали:
Что, дуралей?
Гуревич:
Будь на тебе хоть сорок тысяч платьев,
Будь только крестик промежду грудей
И больше ничего, – я все равно…
Натали (в который уже раз ладошкой зажимает ему рот. Нежно): А! ты и это помнишь, противный!..
Кто-то прокашливается за дверью.
Гуревич: Антильская жемчужина… Королева обеих Сицилий… Неужто тебе приходится спать на этом дырявом диванчике?..
Натали: Что ж делать, Лев? Если уж ночное дежурство…
Гуревич:
И ты… ты спишь на этой вот тахте!
Ты, Натали! Которую с тахты
На музыку переложить бы надо!..
Натали: Застрекотал, опять застрекотал…
За дверью снова покашливание.
Гуревич: «Самцы большинства прямокрылых способны стрекотать, тогда как самки лишены этой способности». Учебник общей энтомологии. (Снова тянутся друг к другу.)
Прохоров (показывается в дверях с ведром и шваброю): Все процедуры… процеду-уры… (Обменивается взглядом с Гуревичем. Во взгляде у Прохорова: «Ну как?» У Гуревича: «Все путем».) Наталья Алексеевна, наш новый пациент, вопреки всему, крепчает час от часу. А я только что проходил – у дверей хозотдела линолеум у нас запущен – спасу нет. А новичок… Ну, чтоб не забывался, куда попал, – пусть там повкалывает с полчаса. А я – пронаблюдаю…
Гуревич: Ну что ж… (В последний раз взглянув на Натали, с ведром и шваброю удаляется, стратегически покусывая губы.)
Прохоров:
Все честь по чести. Я на то поставлен.
Ты, Алексевна, опекай его.
Он – с припиздью. Но это ничего.