И было утро – слушайте! слушайте!

И было утро, и был вечер, и полыхали зарницы, и южный ветер сгибал тамаринды, и колхозная рожь трепетала в лучах заката.

И, мятежное дитя, Я очнулся в том самом образе, который утратил было в семье небожителей.

И снова увидел Землю, которую вечность назад покинул; и, сам не узнанный никем, не узнал никого.

И препоясал чресла, и на голову одел венок из увядающих трав.

и взял камышовый посох, – вышел в путь, озаренный звездами;

сырость и мгла подмосковных болот окрыляли мне сердце предчувствием всех начал;

и – на рассвете – пришел к водоему; и вот – безмолвие оборвалось,

и вопль о помощи огласил почиющие тростинки, и траурный всплеск, и смятение отроков, бегущих к воде;

и, раздвинувший кусты, Я вышел навстречу мятущимся и сказал:

«Остановитесь, добровольцы! Смирите вашу отвагу и внемлите Мне, творящие добро;

умейте преодолевать в себе то, чем являетесь вы от рождения, и не будьте доверчивы к импульсам, возникающим безотчетно:

способность к жалости и самопожертвованию – великая ценность, завещанная пославшим Меня в этот мир, —

но, достигший вожделенной цели, не станет ли ныне алчущий спасения вдесятеро преданней земле и враждебным Мне началам?

Отойдите от берега; худшая из дурных привычек – решаться на подвиг, в котором больше вежливости, чем сострадания.

Имейте мужество быть ротозеями – даже в те мгновения, когда гражданские обязательства побуждают вас действовать очертя голову, —

идите за Мной – и позвольте утопающему стать утонувшим».

И воды сомкнулись над головой неведомого страдальца, и смущение изобразилось на юных лицах, и взглядом окинули фейерверк всплывающих пузырей,

но, околдованные, повиновались, и с рыданием последовали за Мной, и Я говорил им:

«Не убивайте в себе сожалений

и помните – с этого часа грудь ваша полнится тем содержанием, для которого она предназначена;

жертва, принесенная вами на алтарь оживления утопленника, была бы менее преступна, но и менее благотворна для вас самих.

Не утирайте ваших слез,

ибо свершившееся непоправимо, и дорогою ценою куплен вами ваш отказ от великодушия».

И плакали горше прежнего, и Я вразумлял их, и листва подмосковных рощ дарила нам тень и прохладу,

и пищей нам служили фабричные отходы и головки болотных тритонов, и певчие птицы услаждали наш слух;

и шли до нового рассвета, приводя в изумление встречных благородством нашей поступи и нищетой наряда.

Когда же – в пыли столичных пригородов – вошли мы под своды молодежных палаццо,

изнуренные мыслью, мы дивились: их было без малого сто тридцать, влачащих дни свои под знаком молодого задора и ослиной безмятежности,

и в сладостной неге предавались лобзаниям, и ковыряли в носу, и читали решения июньского пленума,

и, завидя Меня, спросили идущих со Мной:

«Кто этот Пилигрим? и венец Его и поучения одинаково смехотворны».

«Преждевременно называть имя пославшего Меня в этот мир; взгляните – мелкие воды прозрачны, глубокие же неисследимы;

но говорю вам – среди вас, простофиль, избалованных повальным свинством и поэзией будней,

пробуду до той поры, пока десятая доля вас не склонит головы в раздумье над теми загадками,

которые почли вы свистом и лошадиным ржанием. Dixi».