И вот – тринадцать отроков, снедаемые жаждой Откровения, презрели родительский гнев и проклятия властей,

и отряхнули от ног своих прах столичных улиц, и стали сопутствовать Мне,

и умы их отверзлись для восприятия Завета, и в сердцах их играли отблески Моего пожара.

Розовели тусклые закаты, и дни преображения, и Серпухов, и Тула, и Тверь, и Ярославль соперничали в странноприимстве,

и под кровлями их звучала благая весть, и Слово Мое исторгало незрелые души из сетей прописных заблуждений.

И вот – встретилась Мне женщина в предместье Твери и, указав мне на одного из учеников Моих, сказала:

«Взгляни – лохмотья его истлеют скоро, и рожа его опухла от вдумчивости и недоедания, —

насколько же лучше тому, чей ум не развращен Твоими софизмами!»

И Я улыбнулся и поведал ей грустную притчу, и услышали ее все, кто хотел услышать:

«Были в одной земле – Я не знаю, давно ли, —

были в одной земле два человека и в меру уважали друг друга, и в меру же трудились каждый на своем наделе, и на закате вкушали плоды от мирских трудов, и страдал бессонницей один из них, сон же второго был несокрушим, как истина.

И был вечер, и полыхали зарницы, и лиловая тьма была беспокойной,

и раздвинулись завесы, отделяющие миры, и вот – Незримый опустился у изголовья спящих;

и первому шепнул: „Можешь ли ты спать, поселянин? – клад сокровищ несметных зарыт на земле твоей“,

и второму шепнул: „Клад сокровищ несметных зарыт на земле твоей – можешь ли ты спать?“

Но тот ничего, кроме звона в ушах, не расслышал, и забормотал во сне, и повернулся на другой бок; и было утро.

И время пахоты, и безмятежным было лицо того, чей сон был незыблем, и лениво ходил за плугом; рука же второго была неверной, и лик потемнел от тайной заботы, и глаза его блуждали, и по ночам не давал смежить ему веки пророческий лепет видения.

Вечера сменялись рассветами, и плуг зарывался в землю на десять саженей, и со всех окрестностей приходили смеяться над ним,

иные же, мягкие сердцем, утешали потерявшего рассудок.

И неделя текла за неделей, и колхозная рожь трепетала в лучах заката, и ломились от хлеба амбары того, чей сон был незыблем;

закрома же безумного искателя были пусты, как головы его насмешников.

И время жатвы сменилось порой увядания, и полились дожди, и солнце сто тридцать раз садилось за горизонт, и вновь наступила весна, – а он все пахал,

и одежды его обратились в труху, и пищей ему служили дикий латук и подаяния любопытных,

и дни его один за другим сходили в могилу, и все, кто был дорог ему, покидали его – слушайте! слушайте!

и все, кто был дорог ему, покидали его, и не осталось у него ни единого упования, – а он все пахал.

Сколько времени прошло с тех пор – Мне одному известно, —

и вот однажды вздыбился асфальт где-то в штате Алабама, и безумец с заступом вышел на свет божий,

и глазницы его были полны землей, и не увидел солнца, и простер руки, и заплакал, и возгласил:

„Силы небесные! Благословляю ночь, в которую смутил меня ваш священный обман!“

и умер – в экстазе блаженной и всеобъемлющей скорби».

И когда Я умолк, обступили Меня все слышавшие Меня, и сказал один из насмешников:

«Дивные вещи довелось мне услышать на склоне лет: скорбь на земле неизбывна, а самозваные пророки предписывают ее как благодать, завещанную небом».

И другой сказал: «Ты не один ли из тех, чье прибытие на землю прозревалось в книге Откровения?»

И я отвечал им: «Просветительство не входит в Мои расчеты,

и опыт Мой убеждает Меня гнушаться простолюдином. Все узнаете сами в урочный час».

И раздвинул толпу, и тринадцать юных покинули со Мной тверские предместья,

и головы их украшали венки из араманта и зеленого лавра, и в сердцах их играли отблески Моего пожара.