Действующие лица:

Нина Ивановна.

Хрущевка в Рязани. В проходной комнате горит и люстра, и торшер, и даже светильник в виде головы робота. Нина Ивановна сидит перед включенным монитором. На ней парадная кофта, черная юбка в пол, толстые чулки и вместо тапочек – туфли с пряжкой. Она нервничает, глядя на свое лицо в программе видеозаписи, то и дело приглаживает седой пучок, до боли стянувший голову, и двигает очки по переносице, чтобы не бликовали. Перед ней – листы с вопросами, открытка, мобильный телефон.

Нина Ивановна (звонит по мобильному). Алё! Алё! Алисочка? Дочк, а что нажать-то для записи? Как? Ентер? Погоди-погоди, ага, вот оно. Пошла запись… Может, я все же в офис к вам приеду да расскажу все сама? А? Ехать-то всего-ничего – три часа на Рязанке… Ну, добро, добро… Чего? Как пропищит – к следующему вопросу идти? Ага. Ой, погоди. Потом-то куда? Как управлюсь? А, само отключится… (Гудки в трубке.)

Ну, с богом! (Читает на камеру.) «Представьтесь и расскажите, где вы работали няней?» Зовут меня Нина Ивановна Зорина, пенсионерка я. Скоро юбилей, шестьдесят стукнет. Как медучилище кончила, значит, так и нянчусь вот. Сначала в рязанском детдоме, там, значит, отказнички лежат. Потом то там, то сям трудилась. Лучше всего платили, конечно, на мелках от тараканов «Машенька»: как сейчас помню – засыпаю, а у меня лента пакетов этих ползет перед глазами. Голубые с белым. А как завод-то закрыли – опять в няньки. Куда ж деваться? Агентствов тогда не было – по знакомым все, да газета была, как же ее? Желтые листочки, что ли. Даже у депутата нянчилась! Во как.

Пищит сигнал.

Господи, твоя воля! Ага. (Поправляет очки, читает на камеру.) «Чем будете кормить ребенка семи лет?» Да тут уж все можно, в семь-то, это с грудничками было тяжело. Мать его бросила, а смесь такую, чтобы грудным молоком пахла, и не подберешь. Помню, Сашенька плевался, орал до посинения. И так, и сяк. Так я ему капелюшечку сгущенки в смесь добавила, размешивала – выпивал все. Сменщица смеялась, говорит, номер восьмой через день ест, зато с сахаром. Деткам-то мы не сразу имена давали. Надеялись всё, мать вернется. Да самим не привязываться… Не положено…

Пищит сигнал.

Я же про семилетку-то недорассказала. Котлеты, картошку, макароны. Один у меня был, справный такой парень. Думаю, чего он все протертый суп трескает в восемь лет? Дак ленивый оказался: «Да ну, говорит, нянь, котлеты твои – жевать их». Так, пошли дальше.

(Читает с листа.) «Если ребенок не хочет есть, ваши действия?» Хм, не хочет есть. Не голодный, значит. Или болит чего. Или на маму смотрит. Повторяет. Две девчонки у депутата моего в драку-собаку из-за еды. Полон холодильник, старшая лопает, а младшая, четыре года, все подзуживает:

«– Жри! Толстая будешь, а я за миллионера замуж выйду.

– Он старый будет и некрасивый.

– Значит, операцию сделает, как мама. И будет красивый».

Пищит сигнал.

Что ж такое! Дашь договорить иль нет? Меня на работу из-за тебя не примут. Ладно. (Читает.) «Что вы сделаете, если ребенок проглотил батарейку?» Так, ну-ка, еще раз. «Что вы сделаете, если ребенок проглотил батарейку?» Ба-та-рей-ку. Батарейку? Да как он ее проглотит-то? А, ну если, шайбочкой, в часах такие… В скорую бежать, чего ж тут сделаешь? Со слюнками пищевод прожжет запросто. На работе у меня, слава богу, не было, а вот дома, с Сашенькой, оплошала. Кость из рыбы не вынула, он кряхтит, ни туды ни сюды, его в охапку, бегу в больницу. Забрали его без очереди. А меня аж трясет всю, еще дедок рядом сел, из носу тампоны кровавые торчат: «Да не пугайтесь, мамаша!» Я, говорит, копейку в носу забыл, сейчас разрезали, вынули. Дыхать нечем стало, думал, грудная жа…

Пищит сигнал.

Ой, да ну его, правда, пень старый. Врал, наверное. Хотя Сашенька придет – спрошу, где монеточка-то. Держи, говорит, внучек, на память, только не глотай и не суй никуда. (Смеется. Читает.) «В какие игры вы будете играть с ребенком?» Ох, тут всё по возрасту. Дак пока его обиходишь, уже и время вышло. У одних на мне, помню, и стирка была, и глажка, и готовка, и уборка, и дитё. Мать у него одинокая, директор какой-то. Все ругалась на меня: футболка у ребенка грязная. Конечно, она ж белая! А с белого и спросу нет – рисовал, капнул, все. Каждый вечер ругала меня. Потом, помню, еду домой на электричке и говорю себе: «Нина, ты ж умная женщина. Надень ты завтра на него черную, а вечером переодень назад. Кто узнает?» Мирно зажили, мальчик в школу потом пошел…

Пищит сигнал.

Жизнь свою вспомнишь всю. (Смотрит в лист.) «Какие детские песенки вы знаете? Пожалуйста, спойте!» Ох ты ж! (Откашливается.) Девчонки любили эту, сейчас… Монеточку! Крутили ее день-ночь… Ну были же и совсем детские. Сейчас я. Так. Вот эта, Сашенька любил. (Распевается.)

Пищит сигнал.

Слава те господи. Справилась. Второй лист теперь. (Переворачивает, читает.) «Если при переодевании ребенок начинает себя исследовать, трогать, как вы среагируете?» Ох ты ж. Ну да. Было такое. Домашние они как-то меньше, а вот в детдоме особенно, в шесть лет уже себя гладит, смотрит, а то и соседа. Дети, греха-то нет. Да ведь их и на руках никто толком не держал – родила да отдала. Мы со сменщицей их и обнимали по очереди. Ну, увидишь ручкой в штанах возит – дашь игрушку какую, он на нее перекинется. Я сначала и не знала, как быть, ведь сама-то не рожала. Спасибо, заведующая у нас была психолог, дока, растолковала, что к чему. И как быть. (Молчит.)

Пищит сигнал.

(Читает.) «Что вы знаете о детских кризисах?» Кто у вас эти вопросы-то пишет? Я знаю про кризис, что в девяносто восьмом шарахнул, аккурат Сашенька в школу пошел. Я из медицины ушла совсем, там не прокормиться, зато на пакетах, отраве тараканьей, хорошо плотили, правда ездила я спозаранку, Сашенька сам в школу из школы ходил. Я все боялась, что отдубасят его за жадность. Бывало в садике весной льдин себе нагребет и никого не подпускает: «Мое!» Это в три-то года. А в семь, в школу пошел, вредный стал: «Не стану руки мыть, и все». На работу ведь мне бежать. Ну я его в ванну затащила как-то да намылила силком. С работы иду, на аллейку к дому свернула, а плечи все ниже и ниже падают. Стыдно, значит, домой идти. Ему и так несладко выпало.

Пищит сигнал.

(Вздыхает, читает.) «Ребенок у витрины магазина закатил истерику: „Купи игрушку!“ – что вы сделаете?» Не сталкивалась. Девчонкам депутата по две тыщи давали на карман, они уже никаких игрушек не хотели. Шесть лет я с ними пробыла, младшая при мне родилась. Они на Кипр переехали, даже открытку мне прислали. (Поправляет очки, читает.) «Нина, тут пальмы и бассейн, много платьев. Скучаем». Не знаю, чего уж они там заскучали, но как прощались, обе в рев. Мать их оттаскивает от меня, а они повисли каждая на руке, как на ветке, не развернуться. И я носом шмыгаю. Драку их бывает полотенцем разобьешь, младшая языкастая, ей больше доставалось. Но матери не жаловались ни разу. Не игрушки детям нужны, вот что. И сигнала-то нет… (Читает следующий вопрос.) «В каких случаях вы били детей? Как именно это было?»

Пищит сигнал.

Не била я. Не била. Дальше что там? (Ищет на листке.) Ага, «Какие образовательные методики используете? Мон-мон-сон-тес-сори, Зайцев, Штайнер?» Про Зайцев не знаю, у меня сова была. Перчаткой. Ой, прям выручала. Данечка был, первый мой, воспитанник. Или как назвать? Мальчишка шустрый, но сил с ним нет. Три года, и все поперек. На горшок не сяду, кашу три раза переваривала: он ее сливал в раковину. Думала, прям моськой ткну в четвертую тарелку. А тут смотрю, в корзине с бельем у них сова эта тряпичная. Ну я ее на руку пристроила и давай кашу клевать. Данечка ее от каши гонит, а она ни в какую. Наперегонки съел. И с горшком тоже вышло. Возмущалась так сова, что он на ее горшке сидит, что бегом бежал. Штаны мы почти не мочили с ним.

Пищит сигнал.

(Не обращает на сигнал внимания.) Тоже ведь лет шесть я с ним пробыла. Нежный мальчишка стал. Любил маме своей о бок потереться, она на него шикала. И бабушка тоже: «Не висни на мне». Я его приласкала, родня его на меня косится. «По долгу службы», – говорю им. А сама понимаю, что нет. Сашенька уже большой был. Лет шестнадцать, наверное. Я приду домой и все ему про Данечку. Как-то надулся: со мной, говорит, ты так не возилась. А потом Данечка мне возьми и скажи:

«– Нина, давай ты моей мамой будешь.

– Что ты, у тебя такая мама золотая!

– Ее рядом никогда нет, а ты есть».

Как током меня дернуло. Уволилась. Сбежала. Наскребла деньжат, Сашеньку на юг свозила, в Крым. В поезде мы все ругались, потом, помню, таксист, веселый такой парень, нас еще мирил. А все равно, болит как-то в груди. Не знаю, как Данечка, забыл или нет.

Пищит сигнал.

(Читает.) «Что раздражает в родителях / быту? Были ли конфликты?» Мы и с родителями-то нечасто пересекались за эти шестнадцать лет – денег выдадут, ну или если приболел. Так-то я три раза нянчила, не считая детдома. Да еще один казус вышел, четвертым. Привели меня к ребеночку, года три, он хилый, тощий, ходит – за стеночку держится. «Педагогическая запущенность», – потом заведующая растолковала мне, царствие ей небесное. Хорошая тетка. Голова варила у нее до последнего. Мальчика, оказывается, на руках мало держали, кормили кое-как, к стульчику пристегнутым жил. Мать, девчонка молодая, понятно, пробилась как-то в люди. Красивая такая, на каблуках дома ходит. Поднимет его, держит на вытянутых руках, как котенка, и спрашивает: «Когда он заговорит?» А я ей со злости: «Никогда. Вы же с ним не говорите!» Ну она меня и выставила, отзыв писала куда-то…

Пищит сигнал.

(Читает.) «Есть ли у вас хронические заболевания? Как часто вы болеете?» Давление, как у всех на седьмом десятке, медкнижку оформила, в порядке. Господи, как в космос берут. (Читает дальше.) «Какое у вас семейное положение? Замужем / разведены / вдова?» Да все три сразу и есть я. Петька у меня был жених, жили вместе долго, он потом к другой ушел. Не принял сына нашего, не смог… Ушел к другой, да там и погиб. Похороны мы с его матерью и устраивали. Десантник, наш, рязанский, из вэдэвэшного училища нашего. Слыхали ведь: «В Рязани грибы с глазами. Их едят. Они глядят». Кто глядит-то? Да десантура и глядит за всеми нами. И с парашютов тоже. Вот он приземлился неудачно, что ли. Сколько? Сейчас сочту. Лет двадцать пять тому, больше даже. Мать его все болеет. Ноги… Сигнала нет? То перебивает, то не дождешься его.

Пищит сигнал.

(Читает.) «Есть ли у вас дети? Какого возраста? Как вы их воспитывали?» Есть у меня сын Сашенька, Александр. Ему тридцать отмечали, женился вот. Работает. (Молчит.)

Из детдома я его взяла. Я уходила со смены, а он меня все спрашивал: «Ты завтра придешь?» И не просто так, а ждал ответа, в кроватке стоит, ножки паучьи, тонкие, и ждет. Ждет. Их там двадцать душ в кроватках. Каждый ждет, но тут я дура, молодая была, а поняла – мой. Помыкались мы с ним месяц, документы оформляла, работу искала. Не могла я детям в глаза дальше смотреть. Как объяснить, почему Сашу взяла, а не Дашу, Ваню, Ольгу? Соврала я. Давали мы им имена-то, не разрешалось, а давали. А сына как воспитывала? Да как всех, как умею. Обнимала, про мамонтенка пела, коленки зеленкой мазала, в школу собирала, курить запрещала, в армию провожала, плакала…

Пищит сигнал.

(Читает.) «Почему сейчас ищете работу?» Ну а что? Руки-ноги на месте, пенсия – пшик! – и нету ее. И потом Сашенька жену привел. Тесно в хрущевке, да и ей рожать скоро. Сашенька на двух работах, ей говорит, чтобы сидела в декрете до самого садика. Никаких яслей чтобы. В общем, гнездо свивается, а мне куда деться? Лишняя. Вот им жить. Ох, они ж придут скоро… А я тут расселась вся в иллюминации. (Спешно собирает на столе бумаги в стопку и снова кладет как было. Открытка падает со стола. Нина Ивановна смотрит на нее и не поднимает.)

Так, где там вопрос-то? Ага, вот и ищу работу, значит. А что умею? Нянчить. С проживанием в семье хочу. Монеточку заработаю – пошлю внуку или внучке, кто будет. Без денег-то ребенка не поднять… (Молчит.)

Пищит сигнал.

Появляется надпись на экране:

«Собеседование окончено. Спасибо. Мы вам перезвоним».

конец

Москва, 2021