Мать.
Мальчик.
Хор.
Директор, он же Бургомистр.
Завуч, она же Сова.
Глупыш, он же замерзший полярник.
Белый медведь.
В пьесе использованы цитаты[10] из книги Валерия Альбанова «На юг, к земле Франца-Иосифа» (М.: Паулсен, 2014), эпизод «Последний день на Св. Анне», про судно, зимовавшее у Диксона в экспедиции 1912–1914 годов.
За окном школы бесится вьюга. Темно, хотя уже полдень. Это полярная ночь, на нее никто не обращает внимания, только Мальчик. Он рисует медведя в тетради для сочинений. Наверное, белого, лист-то белый, в линейку. В классе болтают и смеются, несмотря на то что урок идет. Жарко от радиаторов, воздух сухой, у Матери пушатся волосы. Прибирая пряди в пучок, она беззвучно, одними губами, ругается: «Диксон». Они с Мальчиком тут всего месяц, но самый северный порт страны уже ею осужден и приговорен. Кстати, поморские суда названы так от слова «суд», в том смысле, что не каждый корабль вернется домой из северных широт. Это Мальчик прочел на выцветших за полярный день школьных плакатах.
Хор.
– Давайте лучше про День Сурка сочинение.
– Граундфог дэй!
Мать. На английском предложите эту тему, а у нас – «Встреча весны».
Мальчик. За окно посмотри.
Мать (закрепляет на доске репродукцию Саврасова «Грачи прилетели» и бубнит). Традиционная русская весна, запечатленная на картине, представленной в Третьяковской галерее…
Хор. Это где?
Мать. В Москве… (Бубнит.) Саврасов стал академиком в двадцать четыре года и воспитал плеяду талантливейших живописцев в своем пейзажном классе.
Хор. Ну еще бы.
Мать (забыв, о чем говорила). После «Грачей» Алексей Саврасов напишет «Могилу над Волгой». В это время у него умерла дочь.
Хор.
– Может, выроет?
– Видимо, летом было дело.
– Или там не промерзает?
– Не кремировали тогда людей?
Мальчик. Как грачи связаны с весной?
Мать. В этой картине он смог выразить утрату, надлом, боль. Тощие березки, церковь, изба, бездорожье, река вдали. Такой истинно русский пейзаж, который…
Хор.
– Какой у него снег – грязный!
– На материке всегда, что ли, так?
– У нас у магазина тоже грязища, вторая куча мусора растет. Забыли вывезти еще в январе.
– Вот если вынести кружку с чаем у вас, в Москве, она за сколько замерзнет!?
– У нас за минуту в лед!
– Да не!
– Да да!
Мальчик. То есть нужны березы для весны?
Мать (заглядывает в план урока и читает). Встреча Масленицы. Так вот, Масленица – это неделя перед Великим постом, на которой в нашей стране готовились ко встрече весны. Жгли чучело зимы, катались на тройках, пекли блины, пели и плясали.
Хор.
– У нас тут попробуй зажги…
– Сразу пожарка явится.
– Да само погаснет!
Мальчик (записывая). Костер, блины, пели и плясали. А тут когда она, Масленица?
Мать. Как везде. В конце февраля, начале марта.
Хор. Ну и когда мы пойдем жечь чучело?
В Мальчика летит выдранный из чьей-то тетрадки скомканный лист.
Мать (не обращая внимания, бубнит). В картине «Грачи прилетели» не весна, а ее предчувствие. Голубоватое небо, проталины, гнезда, отсвет на стволах и храме, а самого солнца нам еще не видно.
Мальчик (Хору). А когда у вас тут снег растает?
Хор. Шухер, медведь!
Вскакивают, облепляют окна, гдекают.
Мальчик. Вон там, мимо магазина, у мусорной кучи идет?
Хор.
– Ты че! Это завуч. Она в белом всегда.
– А собаки чего молчат?
– Спят, наверное! Тебе самому больно хочется шевелиться?
– А когда завезут мандарины?
– Тебе-то что? Твоя мамка их не купит, цены конские.
– Ну, может, что-то не конское подгонят из Норильска.
– А мы туда скоро переедем!
– В Норильск? Везет. Там торговый центр есть.
Мальчик (в окно). Сколько звезд на небе, и ни одного грача.
Мать (не обращая внимания, говорит сама с собой). Саврасов написал дуб и говорит Левитану: «Что, Малыш, шумит ли моя дубрава?» А Левитан ему: «Шумит».
Хор.
– А чем дуб отличается от березы?
– Не надо нам картинки показывать, на природоведении задолбали.
– Вы объясните лучше!
– Да, проговорите изо рта в уши!
– Реально, типа, какая разница?
Мальчик. На березах сережки, на дубах желуди.
Мать. Наш остров Диксон – часть огромной страны, самый северный населенный пункт России. У нас климатическая весна наступает позже. Но это не значит, что нам чужды традиции Масленицы. На картине «Грачи»…
Хор.
– А давайте пойдем на остров с фонариками? Там призрак полярника видели.
– Народ, могу фонарик продать. Хороший! Китайский!
Мальчик. Чего?
Хор.
– Ты че!
– Остров Диксон, раньше на нем жили, потом в поселок Диксон перебрались.
– Толку-то!
– Да он про полярника спрашивает! Полярник живет на «Святой Анне».
– Хорош! Никто там не живет! Сто лет прошло!
Мать. Запишите хоть название поселка Саврасова – Молвитино, теперь Сусанино. Как вы сочинение писать будете…
Хор. А чего переименовали, поселок-то?
Мальчик. Значит, кому-то выгодно.
Хор.
– Нормально так.
– А мы в честь Диксона живем и ничё.
– Шведского купца!
– Да хоть песца.
Мать. Ну что мне, за завучем, что ли, сходить?
Хор.
– Да хоть за директором!
– Завуч в магазине.
– Все мандарины скупила теперь.
Мать. Сочинение завтра сдавать, а вы… Вот кто такой Саврасов?
Мальчик. А если грачи прилетят в Диксон, снег растает? Проталины будут? Весна же?
Хор.
– Ага, березы вырастут!
– Прямо с гнездами сразу!
– Может, ананасов тебе?
– В магазине есть, по тыще рублей штука. Так и сморщатся, не продаст Аглая Семенна ни одного. На спор!
– (Oчень пафосно.) Самый северный магазин Евразии!
– Ананасы в шампанском!
– Ананасы в масле!
– Масленица с ананасом.
– Сжигание чучела ананаса!
Мать (смотрит на Мальчика). Если грачи сюда прилетят, мы…
Мальчик. Уедем? Вернемся, да? К папе, да?
Хор.
– Снова будет онлайн-обучение!
– Ура, можно дома сидеть, лыжные штаны не натягивать.
– Заморыш домой уедет.
– Это кто?
– Новенький.
Мальчик вскакивает, сует тетрадку под мышку и выходит из класса.
«Вышел весь керосин, и для освещения уже давно стали пользоваться жестяными баночками, в которых в тюленьем или медвежьем жиру горели светильни. Это „коптилки“. От них очень мало свету, во всяком случае меньше, чем копоти. Зимой, когда температура в помещении колеблется от –2 °R ночью до +4 °R днем, когда воздух в помещении сырой, промозглый с вечно носящеюся в нем копотью, эти „коптилки“ не в силах разогнать целыми месяцами царящего мрака. Они дают только небольшой круг света на стол, а за этим кругом тот же мрак».
Учительская с растянутым над столом плакатом «Самая северная школа Евразии». За окном на заброшенном здании написано «Таймыр за мир!». Единственную лампочку на фасаде раскачивает ветер, и кажется, что написано «Таймыр замер». Мать стоит у окна и трет глаза. А снаружи, помигивая звездами, ждет от нее чего-то полярная ночь. Входит Директор с кружкой чая, ставит на стол. Утирает рот салфеткой, и все равно губы блестят.
Директор (говорит без интонации). А, это вы, моя дорогая. Ну, освоились.
Мать. Нет.
Директор. Славно, славно, я же говорил, все будет хорошо. У нас вам будет хорошо – самый интеллигентный поселок страны.
Мать. Был, в восьмидесятые…
Директор. А теперь у нас живут дети и внуки той интеллигенции. И нам с вами довелось их образовывать. Вы же чувствуете, какая атмосфера на уроках?
Мать. Пофигистическая.
Директор. У нас бы сказали: вдумчивая. Вот видите, моя дорогая, что значит наследственность. Откуда вы родом.
Мать. Из Москвы. Можно я еще верхний свет включу?
Директор. Конечно, можно, только вот школа, как все учреждения, находится в весьма бедственном положении, которое, увы, не поправить, щедрыми вспомоществованиями диксоновцев.
Мать. Дети не знают, что такое береза.
Директор. Ну, моя дорогая, а зачем им береза. У нас нет деревьев. А блинчиков мы им напечем, конечно, согласуем только… (Подходит к окну, смотрит на надпись про Таймыр.) А что! Будет «Самая северная Масленица в стране». Про нас напишут!
Мать. Удачи. Когда зарплата?
Директор. Что?
Мать. Ой, простите: когда самая северная зарплата с надбавкой?
Директор подходит к ней, смотрит в глаза, поправляет на ее шее шарф так, будто хочет забрать его себе. Мать отступает.
Директор. А знаете что. Вам бы заняться внеклассной работой. К примеру, статью про нас написать. Безынициативность я вряд ли могу вознаградить… Ученики говорят, вы им «не продали» Саврасова.
Мать. С какой стати! Это признанный шедевр и я не галерист.
Директор. Славно, славно. Так значит, договорились. Не забудьте в статье упомянуть, что Масленицу у нас встречают и самый северный храм, и самый северный аэропорт, и самое северное здание в сталинском ампире.
Мать. Где я должна упомянуть?
Директор. Думаете, не надо…
Мать. Не надо статью эту вашу писать, никому она не нужна, какой смысл петь «Во поле березка стояла», если дети деревьев никогда не видели. Пусть свое празднуют.
Директор. У нас общие праздники на все народы.
Мать. Снег до мая не сойдет? Зачем нам сейчас жечь чучело зимы за два месяца до, полярной ночью.
Директор. Потому что Масленица.
Мать. Это без меня.
Директор. Моя дорогая, ну чем вам помочь, хотите, я принесу вам в класс несколько копий Саврасова? Так, в библиотеке – раз, у меня дома – два, в кабинете музыки – три.
Мать. У вас не знаю, а в библиотеке висит Васнецов. Над пианино – Шишкин.
Директор. Славно, славно, так значит, договорились. Я вам Васнецова и Шишкина над доской повешу, а вы с детьми напишете про Масленицу. Подключите отличников, нужен детский приятный голос.
Мать. Отличников? Откуда они у вас?
Директор. У вас.
Мать. Мой сын не пишет статей на заказ.
Директор. Быть может, зря – тогда и отношения бы наладились. (Пауза.) С классом. Подумайте, моя дорогая, это может быть всем выгодно.
Мать. То есть вы отучите их его презирать?
Директор. Любить, моя дорогая, научим их любить. Масленицу, Саврасова…
Мать. Моего сына…
Директор. Славно, славно, вы умная женщина, хоть и не из Диксона.
За окном раздается оглушительный лай собак. Кажется, даже фонарь от этого гвалта мигает чаще. Директор вальяжно подходит к окну. Берет кружку со стола, прихлебывает чай. Спокойно смотрит, будто там фильм показывают или вишни цветут.
Мать (продолжая вздрагивать от шума). Что там?
Директор. Медведь.
Мать. Какой?
Директор. Белый, разумеется.
Мать (достает из сумки телефон, звонит, слышит гудки, сбрасывает, снова набирает. Говорит в трубку). Ну, же, ответь мне. (Директору.) У школы прям?
Директор. Похоже у Морпорта. Зря волнуетесь, собаки его прогонят. У нас самые северные собаки. Еще во времена покорения Арктики завезли двести пятьдесят отборных, вот они и остались с нами, эээ, зимовать.
Мать. А если он кого из детей…
Директор. Ну, что вы, наши дети привычные.
По коридору слышится стук каблуков, хлопанье не то полами верхней одежды, не то крыльями. Входит Завуч. Кругленькая такая тетушка, в белом кардигане.
Завуч (Матери). И вы тут. Очень кстати, я к вам с конструктивной критикой.
Мать набирает какой-то номер, не отвлекаясь на нее.
Мать (в телефон). Алё, Женя, да, какой у вас был урок сейчас? А мой там? Ушел? Алё? Алё? Я тебя не слышу! Связь оборвалась. (Директору и Завучу.) Да что же у вас, и сеть не ловит!
Директор. Вы за окно посмотрите, полярный круг. Стихия.
Сова. Не мучьте телефон. Он не был на моем уроке.
Директор. Прогул.
Мать. А где он был? Почему вы мне не набрали?
Завуч. Я что, должна бросить целый класс и искать вашего сына? У вас урока не было, я решила, вы его забрали в виду…
Мать. В виду чего? (Натягивает пуховик.)
Завуч. В виду тепличности. Поколение такое безалаберное. До трех лет все в памперсах, мы уже в восемь месяцев на горшке сидели.
Директор. Факт.
Мать. Какое еще поколение? Я? Мой сын? (Директору.) Почему вы никому не звоните?!
Пауза. Никто ей не отвечает.
Мать. Организуйте поиски! Что вы молчите?
Завуч. Может, вы сначала дома посмотрите? Наверняка ваш мальчик просто… читает.
Директор. За поселком закреплена территория в двести двадцать тысяч квадратных километров – почти как вся площадь Великобритании.
Мать. Да какая к черту Британия, нужно ребенка найти.
Завуч. Ну, знаете, возможно, отец знает, где он. Или тогда нам нужно сначала найти отца?
Директор. Ха.
Мать (смотрит на нее презрительно, достает телефон, набирает короткий номер, кричит). Алё, полиция, да, мальчик, девять лет. Пропал из школы. Не дозвонилась, да. Кто спит? Почему? Ну, первая полярная ночь в жизни у него, да. Зевал на уроке? (Мать сама вдруг зевает вдруг в трубку.) Погодите, это ничего не значит. Делайте что-нибудь. Приезжайте сюда. Не буду я двое суток ждать!
За окном раздаются выстрелы.
Мать. Что? Что это?
Директор. О! Это Петрович. Проснулся, теперь я спокоен, с медведем улажено.
Мать. Он его убил?
Директор. Боже сохрани. Редкий, краснокнижный зверь.
Мать. А мой сын, по-вашему, не редкий? Почему вы не организуете поиски по территории?
Директор. На севере главное – не сеять панику. А звери…
Завуч (подхватывает). Нам есть чему у них поучиться.
Мать. У кого?
Директор. Они детенышей не теряют.
Завуч. Полярная сова при недостатке кормов…
Снова выстрелы. Мать выбегает за дверь, Завуч, переглянувшись с директором, накидывает белую шубу и спешит за ней.
«Но на что похожи стены нашего салона и наших кают! По углам везде лед и иней, постепенно утончающийся по мере удаления от бортов. Это самые чистые уголки: тут копоти нет, тут вы можете видеть причудливую игру самоцветных камней, светящихся даже при свете „коптилок“. Но далее уже хуже: благодаря вечным подтекам воды, вечной сырости, краска пластами отстает от дерева и грязными закоптелыми лохмотьями висит по стенам. Под ними видно промозглое, потемневшее дерево, скользкое от сырости и плесени.
Но со всею этой копотью, со всею этой грязью, сыростью и холодом мы свыкались постепенно за полтора года. Благодаря этой постепенности, она не резала нам глаза, мы к ней привыкли. Потому-то мне и было жалко оставлять „Св. Анну“ в то последнее утро, когда я проснулся в своей каюте».
Старый Морпорт в стиле сталинского ампира, потрескавшийся зеленый фасад. Впрочем, еще очень крепкое здание. Будто без ремонта лет десять стоит всего: особенности климата – всё, как в морозильнике, хранится дольше. На крыше Морпорта сидит Мальчик, смотрит на поселок и думает, прилетят ли сюда грачи хоть когда-нибудь? Или, как у Саврасова, ребенок должен умереть, чтобы взрослые ощутили весну? Ночь черная, в прозелень. Холодно – не то слово, просто ноздри смерзаются на вдохе. Слышен лай собак.
Мальчик. Как им не холодно тявкать?
Вдруг на крышу возле мальчика приземляется большая пестрая чайка. Они с мальчиком смотрят друг на друга и отворачиваются. Перед ними – белая пустыня Карского моря с застрявшим бог весть когда во льдах кораблем, то есть судном, – название не видно, не прочесть.
Мальчик. Я бы назвал судно Анной, как маму.
Судно лежит на боку, так заваливается в ручье берестяной игрушечный кораблик. Мальчик помнит, как пускал такие с отцом. И большая рука поднимала борт и ставила ровно.
Мальчик. Слушай, чайка, ты ж местная? Когда судно застряло?
Бургомистр. Погоди, я расскажу, а то забуду. В «Википедии» написано: «Бургомистр – одна из самых крупных чаек, достигающая 64–65 см в длину. Вес – 1,5–2 кг. Оперение имеет бледную окраску: основной цвет белый, спина и крылья голубовато-серые, кончики крыльев белые. Клюв желтый, ноги желтовато-розовые».
Мальчик. И где бургомистр этот?
Бургомистр. Я – бургомистр.
Мальчик. А грачей у вас нет?
Бургомистр. Вечно приезжаете и начинаете перечислять чего нет. Солнца нет, травы нет.
Мальчик. Деревьев нет, коры-бересты – нет.
Бургомистр. Именно. Присмотрись к тому, что есть. (Показывает на себя.)
Мальчик смотрит и отворачивается.
Бургомистр. У нас самый северный морпорт, самый северный аэропорт, церковь – и то самая северная.
Мальчик. Магазин забыл. Где ананасы по тыще рублей. И аж две мусорных кучи.
Раздаются выстрелы. Мальчик и Бургомистр вздрагивают.
Бургомистр. Давненько не стреляли. Почтили старика.
Мальчик. Ты бургомистр Диксона или чего?
Бургомистр (снова декламирует). Название, по всей видимости, объясняется склонностью этой птицы селиться вблизи птичьих базаров и регулярно «взимать дань» с их населения в виде яиц и птенцов.
Мальчик. То есть ты вор?
Бургомистр. Полегче.
Мальчик. А можешь грача украсть где-нибудь?
Бургомистр. Я Бургомистр, я руковожу.
Мальчик. Руковожу. Руко вожу. Нет у тебя рук, чтобы водить.
Бургомистр. А зачем тебе грач? Купи попугая. Я у одних в окне видел, желтый такой, мягенький. (Прищелкивает клювом – вроде как облизывается.) Ну или, повторюсь, есть достойный кандидат. Откашливается. Распространен кругополярно в Европе, Азии и Америке. Обитает на скалистых побережьях материков и островов; реже в приморских частях тундры.
Мальчик. Это кто?
Бургомистр. Да я же! Бургомистр.
Мальчик. Грачи прилетели – весна пришла. А с ней, может, и мама одумается.
Бургомистр. Весна. Вес-на. В-есна. Весн-а – вспомнил! Это когда лед растает.
Мальчик. Нет! Это когда грачи совьют гнезда на березах.
Бургомистр. Грачи, грачи… Это у них мясо водорослятиной воняет? То есть, я хотел сказать, как они выглядят?
Мальчик. Да как ты, только поменьше и черные.
Бургомистр. У нас все в белом, кроме меня. Разве что…
Мальчик. Что?
Директор. Да живет один дурень на судне. Тетрадку сторожит. Почернел весь, света белого не видит полгода.
Мальчик. А вторые полгода?
Бургомистр. А вторые полгода мы и сами никого не видим. Темень. Полярная ночь – слыхал?
Пауза. Оба оглядываются. Затем Мальчик начинает спускаться с крыши.
Бургомистр (декламирует). Бургомистр, как и большинство чаек, всеяден. В его рацион входят рыба, моллюски, падаль, морские звезды, яйца и птенцы, мелкие млекопитающие, ягоды.
Бургомистр смотрит вниз, на Мальчика, примеряясь спикировать и напасть, но отступает, понимая, что не справится с такой крупной добычей. И просто летит следом. Словно огромный не очень-то белый ангел.
«А пока, Анна, ты еще хороша. Пусть там, внутри, уже началось разрушение, но оно еще незначительно. Это даже нельзя назвать разрушением. С болью в сердце отрывается каждая доска от бесчисленных переборок твоих. Кучка людей все теснее и теснее сбивается в глубине трюма, отчаянно отбиваясь от беспощадно-суровой стихии. Одна забота у них: как можно дольше растянуть провизию».
Коридор заброшенного дома облепило сугробом, так, будто снег растет из стен и сыплет прямо с потолка. Тут светлее и будто чуть теплее, чем на улице. Мать боится дышать на отмерзшие даже в варежках пальцы, чтобы зверя не привлечь. Кажется, зверь не далеко, вот он сопит и хрюкает, скрипит под его шагами снег. А может, это лишь кажется. Мать вжимается в заснеженную стену и озирается. В комнату не пройти, косяк двери занесен под верхнюю балку.
Мать. Можно ли в снегу задохнуться? (Раскапывает снег, бормочет.)
В зоопарке пеликаны
Видят Африку во сне.
Черепаха рядом дремлет,
Слон стоит, закрыв глаза.
Во входную дверь, которую буран давно распахнул настежь, а сугроб теперь так и удерживает, влетает что-то белое, круглое. Мать визжит и пытается пробить сугроб, спрятаться в комнате.
Завуч (отряхивая свою белую шубу). Тише, вы что, с ума сошли… Да еще надушились!
Мать. Да я не.
Завуч. Цыц!
Мать (шепотом). Вы его видели?
Завуч. Мы прошли всю улицу Таяна до Морпорта… Почему вы не в дутых штанах? Где ваш шарф?
Мать начинает проверять шею и всхлипывать.
Завуч. Возьмите себя в руки, теперь самое время. Лучше бы раньше. Но что уж.
Мать. Что вы имеете в виду?
Завуч. Ничего. Тихо. Зверя привлечете.
Мать. Я прошла всю Воронина, вдоль моря, как по пустыне. Господи, как же вы тут живете.
Раздается лай собак где-то вдалеке. И тут же эхо этого лая. Кажется, собака бранится сама с собой.
Завуч. Мы не господи, но если вам надо – сходите в церковь.
Мать. Пойдемте еще раз пройдем по поселку.
Завуч. Медведь рядом где-то. Сидите тихо.
Мать. Не могу я сидеть.
Завуч. Я вашему сыну сказала на природоведении. (Декламирует.) «Полярная сова – кочевая птица, редко размножающаяся в одних и тех же местах или с одними и теми же партнерами». И знаете, что он спросил?
Мать. Нет.
Завуч. А что сова делает при недостатке денег?
Пауза.
Завуч. А я ответила: не размножается вовсе!
Мать. На что вы намека…?
Завуч. Тихо вы! Я не хочу, чтобы медведь напал из-за вашей истерики.
Мать. Я не понимаю, за что вы меня так ненавидите.
Завуч. Так, ладно, бегите первая, я за вами.
Мать. Господи, какой буран!
Завуч. Опять свое. А впрочем. Колокол слышите? Вот и идите на церковь, можете прямо внутрь пойти, согреетесь хоть. Молиться не обязательно, у нас тут не поможет.
Мать (выглядывая на улицу). А что поможет?
Завуч. Дутые штаны. И мозги. А лучше к нам вообще не приезжать. Тихо!
Завуч затягивает Мать внутрь. Вдоль дома проходит что-то большое. Не поймешь впотьмах, машина на гусеничном ходу или медведь. Или оба.
Завуч (злобно). Знаете, нас всех собирались перевезти в Норильск. А с вашим приездом – везде понаписали: «Москвичи переселяются на Диксон. Новая жизнь острова. Весна!»
Мать. В Диксон. По правилам русского языка, в поселок. В Диксон.
Завуч. А у нас остров. Северная Куба. На Кубу.
Мать. Я не знала, что кому-то мешаю.
Завуч. Думать надо, прежде чем гнездо вить. Птицы всегда думают. Наши, полярные – так точно. За ваших грачей судить не возьмусь. «Шумят ли мои дубравы, малыш!?»
Мать. Вы что, подслушиваете?
Завуч. Делать мне нечего. Дети сами приходят, делятся.
Мать. Стучат.
Завуч. Информируют.
Мать выходит на улицу, там нет медведя. Завуч идет за ней, не отстает.
Мать. И что не так с Саврасовым? Это у вас, между прочим, разнарядка сверху – встречать весну, устроить Масленицу.
Завуч. Разумеется, мы уже заказали муку – десять килограмм на блины, ванилин, сахар, яйца, два килограммовых ведерка сметаны, четыре брикета сливочного масла. Будет весенний завтрак. Дорого, конечно, но родительский комитет обещал помочь.
Мать. По-вашему, этого достаточно?
Завуч. Ну, песню выучим, поводим хоровод в спортзале.
Мать. А чувства?
Завуч. Так, если медведь выйдет, начинайте раздеваться. Полагаю, вам не привыкать.
Мать. Что?
Завуч. Раздевайтесь и бросайте одежду на снег и идите дальше. Он остановится понюхать, с вашими духами – так точно. Выиграем время.
Мать. А вы раздеваться не планируете?
Завуч. Только в самом крайнем случае.
Мать. Так что не так с Саврасовым?
Завуч. Во-первых, у нас есть свои, арктические пейзажисты. Вы только сбаламутили детей этими березками…
Мать. Лучше, чтобы они сидели всю жизнь как в сугробе?
Завуч. Во-вторых, грач – не наша птица. В-третьих, как вы им про Масленицу объяснили? Зачем умершая дочка, «Могила над Волгой»?
Мать. Это боль, без которой не возможна надежда.
Завуч. Им по десять лет, а многим еще девять – не рано ли?
Мать. А «Ананасы в шампанском»?
Завуч. Скажите спасибо Илоне Юрьевне, она у нас большой поэт.
Мать. Это Игорь Северянин.
Завуч. Не говорите этого ей в магазине, если не хотите покупать одну просрочку.
Звонят колокола. Мать поднимает руку перекреститься, снимает варежку.
Завуч. Не поможет. Отмерзшие пальцы очень больно отогревать.
«Но это было давно, еще в первую половину первой зимовки. Тогда „Св. Анна“ была такой чистенькой, такой нарядной, как в Петербурге у Николаевского моста, когда предлагалось желающим „прокатиться“ на ней вдоль берегов Сибири „по стопам Норденшельда“. Еще свежа была краска на стенах и потолках, как зеркало блестело полированное дерево мебели и великолепные ковры украшали полы ее кают. Кладовые и трюм были битком набиты всевозможным провиантом и деликатесами. Чего только там не было!»
Мальчик идет по льду к застрявшему старому судну. Кажется, что весной, когда прилетят грачи и все оттает, оно поднимется и уплывет отсюда далеко.
Мальчик. Хорошо бы и меня взял на борт. Нас с мамой.
Поднимается вихрь, слепит Мальчика, глаза засыпает снегом. Мальчик кружится, как юла, останавливается и, не видя очертания судна, просто идет наугад. Вдруг утыкается во что-то мягкое, вспыхивают два глаза, отражая дальний свет, как у кошки.
Сова. Смотри куда прешь.
Мальчик. Вы сова?
Сова. Нет, пингвин. Че надо?
Мальчик. Ну, я шел на корабль. На судно. Может, заблудился.
Сова. Проход – пятьсот.
Мальчик. Куда?
Сова. Да хоть куда, на все четыре.
Мальчик. А если я домой пойду?
Сова. Все равно заплатишь. Там, у берега Бургомистр отоварит.
Снова раздается лай собак.
Сова. Вообще, не советую назад. Походу, медведь в поселке тусит.
Мальчик. И ему платить?
Сова. Не, ему не надо, так сожрет.
Мальчик (роется в карманах. У него там сто рублей и какие-то монеты. Протягивает сторублевку Сове). Остальное потом.
Сова. Когда именно?
Мальчик. Весной.
Сова. Когда полярная ночь того? Или когда ледовая переправа того? А может, когда ты свалишь отсюда, а я останусь с этой вшивой сотенной. Нашел дуру.
Мальчик. И что вы предлагаете?
Сова (садится на снег, расправляет крылья, как Завуч свой противный белый кардиган. Немыслимо крутит головой. И вдруг замирает). Кря, крё, кри.
Мальчик (словно это игра в «Крокодила»). Полярная утка?
Сова. Вспомнила! Кредитование. Ты иди, короче, но должен будешь. С процентами.
Мальчик обходит ее стороной, проваливаясь в сугробы, идет мимо. Сова смотрит ему вслед. Потом поднимается в воздух. Летит за ним.
Сова (кричит сверху). Это не тебя с собаками ищут?
Мальчик. Нет.
Сова. Двойной тариф с тебя возьму, я тут подумала. Ночной, за снег и все такое.
Мальчик. Ты же не таксист. И ночь у вас тут по полгода.
Сова. Ну. Полгода год кормит.
Мальчик. А давно судно застряло?
Сова. Сколько себя помню.
Мальчик. А у тебя дети есть?
Сова (гордо выпятив грудь, декламирует). Полярная сова – кочевая птица, редко размножающаяся в одних и тех же местах или с одними и теми же партнерами.
Мальчик. При недостатке кормов не размножается вовсе.
Сова (очень довольная, кивает). Слушай, я, пожалуй, с тобой пойду. На судне живет один дурень: сильно мне задолжал.
Мальчик. А грачи там не живут?
Сова. Это которые?
Мальчик. Черные, крикливые, глазастые. Прилетают, гнездятся на березах. Как прилетели – тогда и весна.
Сова. Черные – сразу нет. У нас тут выделяться нельзя, сожрут.
Мальчик. А дурень твой за вход на судно с нас денег возьмет?
Сова. Щас прям. Да и откуда. Дурень же, я говорю. В прошлом году тетрадку какую-то сторожил.
Мальчик. Так он – пес?
Сова. Какой пес? А, не. Как объяснить… Бургомистра нашего видел? Ну, этот такой же, только мелкий и тощий. Чайка – по-вашему.
«Пришлось досками заделать световые люки, вставить вторые рамы в иллюминаторы или просто заколотить их, пришлось перенести койки от бортов, чтоб ночью одеяло и подушка не примерзали к стене. Пришлось сделать вторую обшивку с прокладкой войлока и толя на потолки; пришлось подвесить тазы, чтоб с отпотевающих потолков вода не бежала на койки и столы. Там и здесь появлялись куски парусины для той же цели».
Судно вблизи большое, но не огромное. Внутри – совсем темно. Слышится будто колыбельная, которую Мать пела Мальчику. А может, он сам это бормочет, потому что страшно.
Мальчик.
Где-то плещут океаны,
Спят медузы на волне.
В зоопарке пеликаны
Видят Африку во сне.
Черепаха рядом дремлет,
Слон стоит, закрыв глаза.
Снятся им родные земли
И над землями гроза.
Сова. Про пеликанов я что-то слышала от бабки. Вроде мы родня. А слон – водоплавающий или перелетный?
Мальчик. Слон и есть слон.
Сова. Эй, дурень, ты тут еще?
На столе возле консервной банки лежит тетрадка, а на ней дремлет Глупыш.
Сова. Дурень, я к тебе гостя привела.
Глупыш. Я – Глупыш.
Сова. Да хоть пеликан. Мы к тебе по делу. Я – задолженность погасить, а этот – за грачами.
Мальчик. Хотя бы за одним.
Глупыш. Увы. Грачи в средней полосе, здесь – заполярье. У нас водятся Глупыши, Белые совы, Бургомистры.
Бургомистр. Я тут!
Сова. Здрасте, своей улицы мало?
Бургомистр. Я сопровождающий, мы с человеком весну ищем.
Мальчик. А что у вас в банке консервной?
Глупыш. Это был светильник, когда оставалось чуть-чуть жира, промасленная марля горела. Полярник, пока было видно, записывал свои мысли. (Читает.)
«При входе в помещение вы видите небольшое красноватое пятно вокруг маленького, слабого, дрожащего огонька, а к нему жмутся со своей работой какие-то „силуэты“. Не рассматривайте их… Они очень грязны, сильно закоптели… Мыло у нас уже вышло, пробовали варить сами, но неудачно. Пробовали мыться этим мылом, но не рады были: насилу удалось соскоблить с физиономии эту „замазку“».
Мальчик. Прочтите еще, вдруг там про грачей?
Глупыш (читает).
«Что-то ждет тебя, „Св. Анна“? Суждено ли тебе проспать все тяжелое время, чтоб в одно прекрасное утро вместе с ложем, на котором почила ты далеко в Карском море, очутиться где-нибудь между Шпицбергеном и Гренландией? Проснешься ли ты тогда, сойдешь ли спокойно на родную стихию – воду, расправив широкие белые крылья свои и радостно полетишь по глубокому морю на далекий теплый юг из царства смерти к жизни, где залечат твои раны, и все пережитое тобою на далеком севере будет казаться только тяжелым сном?»
Бургомистр. Хорошо написано, размашисто. Про крылья опять же. Только не очень наш север хвалят.
Сова. Старомодный язык.
Мальчик. А люди здесь и погибли?
Глупыш. Не знаю, при мне уже не было никого, только вот тетрадка да светильник.
Мальчик. Вы читаете в темноте?
Глупыш. Я еще весной выучил наизусть. (Декламирует.)
«Или в холодную, бурную, полярную ночь, когда кругом завывает метель, когда не видно ни луны, ни звезд, ни северного сияния, ты внезапно будешь грубо пробуждена от своего сна ужасным треском, злобным визгом, шипением и содроганием твоего спокойного до сего времени ложа, с грохотом полетят вниз твои мачты, стеньги и реи, ломаясь сами и ломая все на палубе?»
Сова. Пошли отсюда. Он сумасшедший. С таких все долги списывают.
Мальчик. Это как сейчас ночь…
Ветер беснуется и свистит снаружи. Судно и впрямь трещит. Всем страшно. Только Глупыш закрыв глаза продолжает.
Глупыш. «В предсмертных конвульсиях затрещат, ломаясь, все суставы твои и через некоторое время лишь кучи бесформенных обломков да лишний свежий ледяной холм укажут твою могилу. Вьюга будет петь над тобой погребальную песню и скоро запорошит свежим снегом место катастрофы. А […] кучка людей в темноте будет в отчаянии спасать что можно из своего имущества, все еще хватаясь за жизнь, все еще не теряя надежды…»
Бургомистр. Вот! Побольше бы про надежду. Надежда – наше северное дело.
Сова. И на что ты надеешься?
Бургомистр. Что лед растает. Под ним – рыба.
Мальчик. А я – что грачи прилетят. И мы с мамой вернемся домой.
Сова. Так, банку с жиром я, пожалуй, конфискую, в уплату долга.
Мальчик (Глупышу). Вы тут замерзнете. Хотите, я вас заберу домой?
Глупыш. Конечно, хочу. Но я храню бортовой журнал. И не могу оставить «Анну». Навестите меня весной.
Бургомистр. Приятель, ты не доживешь.
Сова. Готова поспорить.
Мальчик. Разве весна сюда придет?
Глупыш молчит.
Мальчик (достает из-за пазухи тетрадку в линейку, в которой рисовал на уроке белого медведя). Напишите про «Анну». Все записывайте, меня так учили дневник вести. Легче пережить. Когда было невмоготу, я из дома удирал. А меня приводили назад и просили все записывать. И про кораблик в ручье, и про шорты, и про щенка, которого нельзя, мы же уезжаем! и про развод… Про друзей, которых и в Москве-то не густо было, а теперь я тут один. Просил хоть кошку завести – мама сказала: давай обживемся. Да и разоришься тут на кормах и наполнителях кошачьих туалетов. Из Норильска их, что ли, возить?
Бургомистр. У нас так не принято. Песочек. С весны набирают и норм. А собак редко кто держит.
Сова. Уличных хватает.
Бургомистр и Сова (будто цитируя). Последняя надежда и последний корм полярника!
Осекаются, косятся на Глупыша. А тот уже уткнулся в тетрадку. Пишет в темноте.
Площадь у школы. Тут – самая северная церковь, самый северный магазин и много еще всего самого промерзшего. На заборе написано «Добро пожаловать на Диксон» (выходит, Завуч права или была права). А посреди площади стоит и ревет белый медведь. Огромный как сугроб. Здесь всё – его.
Завуч и Мать жмутся к стене. Медведь копается в мусорной куче, оборачивается и идет прямо на них. Раздеваться ни одна не решается, вдруг медведь не среагирует – замерзнешь, да и всё.
Директор (из окна школы кричит). Держитесь, мои дорогие. Я вызвал подмогу.
Мать. Вот спасибо.
Завуч. Тихо вы! (И пятится, пятится к школьному крыльцу и забегает внутрь.)
На площадь выбегают Мальчик с Бургомистром и Совой. Мальчик снимает куртку и размахивает ею, но медведь не обращает на него внимания.
Бургомистр. Не переживай. Как говорится, если тебя съели, все равно есть два выхода.
Мальчик. Мама!
Мать. В церковь, скорее, прячься. Кому сказала! Бегом!
Хор.
– И свечку поставь!
– За здравие!
– За упокой!
– За весну!
– За грачей!
Бургомистр. Медведи вовсе охренели. Припираются, когда им надо. Без договора.
Сова. И не платят ни копейки. Держи!
На Мальчика сверху прилетает консервная банка с застывшим жиром, светильник.
Мальчик бросает банкой в медведя, тот уворачивается и двигается на Мальчика. Но, вдруг, принюхивается, принюхивается к «светильнику», да и засовывает нос в банку.
Хор.
– А вытащить не сможет!
– Самый северный намордник!
– Заморыш поборол медведя.
– Охренеть!
Медведь начинает трясти головой, лапами, из глаз его катятся слезы. Мальчик пытается подойти ближе. Зверь не подпускает.
Мать. Отойди от медведя щас же! Это что тебе, кошка?
И тут же слышится заливистый лай собак, которые со всех сторон тявкают на медведя, а тот пятится, пятится, к магазину.
Машина, приехавшая на гусеничном ходу, опускает окно, оттуда показывается дуло: стреляет в медведя. Медведь падает, остается лежать неподвижно. Буран всё кружит.
Из тетрадки Глупыша:
«Медведя погрузили в сон с одного выстрела. Потом разжимали банку. Язык сильно порезан, но ничего, жить будет. Оказалось, это медведица. Медвежонок, пришедший с ней, прятался за продмагом, куда выбрасывали просрочку и месяц не вывозили мусор. Чтобы вернуться в дикую природу, на восстановление сил медведице выделили 50 кг рыбы и расположили семейство на территории школы. Про Диксон двое суток трубили все газеты, пройдясь по неблагоприятной экологической ситуации в поселке: из-за не утилизированных консервных банок чуть не потеряли краснокнижное животное».
конец
Москва, 2025