Рита.
Рус, муж Риты.
Камский.
Мила, жена Камского.
Катька.
Голос Бориса Иваныча из телефона – возможно, состаренный голос Камского. Включается на «Пап?».
В таунхаусе на севере Москвы за столом сидят Рус, Рита и Камские. Молчат минуту.
Рус. Помянем.
Камский, не поднимая головы, выпивает.
Рита (Миле). Ох, это все так тяжело, так тяжело. Я даже не знаю, что сказать. Хотя, казалось бы, я должна знать, я сама…
Рус. Рита!
Рита виновато опускает голову.
Мила (Русу шепотом, косясь на Камского). Сорок дней прошло, все как надо сделали, не знаю, чем его расшевелить.
Рита. Сколько ему было?
Камский (с готовностью). Пятьдесят пять! И ведь не болел, даже когда зубы резались, ни на градус температура не подскочила.
Мила. Может, на памятнике это напишем? Или про давление лучше? (Русу.) А у вас хорошо, пусто, но просторно. Когда курьер приедет? (Протягивает Рите коробку.) Держи, с новосельем.
Рита открывает коробку, там две огромные варежки-прихватки, она надевает их на руки, снимает. Камский всхлипывает.
Мила. Будешь пироги печь.
Рита и Мила хмыкают.
Рита (режет лимон и ранит палец). Черт!
Рус (цокая на нее, как старый учитель, подходит, забирает нож, режет сам). Мы читали все твои посты про отца. Хорошо ты так, ну, в смысле, написал, так что за душу, по минутам получается, эээ, наблюдал. Могу себе представить.
Мила. Господи твоя воля. Зачем? Зачем тебе это представлять?
Рита. Это важно – делиться опытом.
Мила. У него полтыщи друзей. Было полтыщи. И у всех в ленте умирает чужой дядька. Каждый день про давление, про то, что он сказал или как прохрипел: «Воды». Он что, пророк Моисей?
Рус. Ну а вот это, «вам что, заняться нечем?» – перед тем, как… По-моему, Борис Иваныч как он есть. Хотя я его мало знал.
Мила. А кто его много знал? Сын родной, что ли?
Камский. Люда.
Мила. Я Мила.
Камский. С каких пор?
Мила. А как замуж за тебя вышла… И на похоронах народу было не то чтобы много. Так, кто не смог отказаться. (Смотрит на Риту.)
Рита. Я пойду дверь приоткрою, у нас такой противный звонок – мертвого подымет. Ой, извините.
Рус (подняв бровь на жену как на бестолочь). Ну давайте, за Борис Иваныча. Большое дело делал, науку двигал человек. Ну а мы всё топчемся. (И оглядывает комнату, и все с ним вместе крутят головами.) Уйдешь – и ни хрена не останется.
Рита (вернувшись). Даааа, а тут от Борис Иваныча все-таки вывеска историческая. Длинное такое название, я утром вспоминала и не вспомнила. Общество, общество помощи, помощи общество.
Камский открывает рот.
Рита (не унимается). Общественная помощь, помоги обществу, общество поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет, поможет.
Рус подходит и сзади обнимает ее. На ухо что-то шепчет, Рита вздрагивает. Рус спешно переводит разговор.
Рус. Мне там комментарий одной женщины понравился про клиническую смерть. (Цитирует по памяти. Все смотрят на него.) «Хочешь умереть – а уже умерла. Хочешь сойти с ума – а нет ума, мозг остался в теле. Хочешь, чтобы это на миг прекратилось, – но в вечности нет времени».
Мила. Эта стерва в поэзии упражнялась. Думаю, в такой ситуации только одна мысль: и чё? это все? уже? да ладно!
Рита роняет бокал с вином.
Рус (вытирая тряпкой вино). Ну, надеемся, вы не в обиде на нас.
Мила (перебивает). И чего эта поэтесса к Борис Иванычу примазалась?
Рус. Вы ее потом не пробили?
Камский. Нет. Папа был бы против. Он говорил, не надо. Человек захочет – сам объявится.
Рита (восхищенно). Ты ему читал комменты?!
Камский (не слышит ее). Ну, я собираю, что осталось: письма, дневники, всякие сообщения…
Рита (не слушая). У нас, на арт-терапии, было такое, приходил дедушка. Говорит, не хочу больше жить с тех пор, как прочел дневник жены. Она его никогда не любила. Каждый день начинала со слов: «Я его ненавижу за…» И, ну, в общем, не знаю, как сказать, он нам принес, а в группе один парень – графолог. В общем, она писала, не отрывая руки от страницы, пока силы не заканчивались, на следующий день – еще. Толстенная тетрадь, сто двадцать листов.
Мила. Таких не бывает.
Рита. Бывает.
Мила. Девяносто шесть всю жизнь были. Камский, сколько у Светки нашей тетради? Толщиной? Не сто же двадцать.
Камский не отвечает.
Рус. Как у нее дела?
Мила. Да черт их разберет, к ОГЭ не готовится, имя сменила.
Камский. Я решил сделать папабот.
Мила (резко поворачивается к Рите). Тебе не интересна твоя племянница?
Рус (отвечает за нее). Мы как раз собирались…
Мила. Смотри, а то соберешься – не узнаешь. Она теперь Вета, потому что одноклассница у нее Лана. (Пауза.) Обе они Светки.
Рита. Так и ты уже не Люда.
Рус смеется. Тормошит Риту, та рассеянно улыбается. Мила прищуривается на нее.
Камский (громче). Я решил сделать папабот.
Рус (из вежливости оборачивается на Камского). В смысле на работе такой проект пилишь?
Мила. Если бы на работе. Для себя. Запихнул отцовскую писанину в алгоритм, тот проштудировал, теперь вот ответы генерит. Да сроду бы Борис Иваныч так не отвечал, как эта хренотень.
Камский. Ты так хорошо его знала?
Мила (многозначительно). Знала.
Камский (оправдываясь). А я все детство с ним. Он другой был.
Рус. Старик, ну ты че, оно и понятно. Конечно. Детство. Ну чего, по третьей, что ли, не чокаясь за Борис Иваныча. Сдохнешь, пока доставка эта приедет. Блин, извините.
Рита. Мы на похоронах не были, потому что…
Рус смотрит на Риту.
Камский. Да ничего, ничего.
Мила. Я бы тоже не пошла, если б можно. И на работу бы не ходила, если бы можно. (Смотрит на Камского.)
Рус (толкая погрустневшего Камского в бок). А бота не пробовал продать? Идея-то крутая.
Камский молчит. Рита садится с ним рядом. Тоже молчит. Как бы за компанию.
Мила (смотрит в телефон, щелкает по экрану, читает). Бабка высказалась, та, которая вместо него лавры все получила. (Меняет голос на визгливый.) «Это был великий историк, открывать вывески, знать, где какое общество располагалось сто лет назад, все это проливает свет на будущее архе-оло-гии, нет, а, антропологии».
Ну и дальше понесло бабку – про науку задвигать. А он до комы мне сказал, пока челюстями шевелил, про вывеску эту.
Камский (вдруг начинает говорить, без пауз, как будто готовился). Умер папа. Я до сих пор не могу в это поверить. И не знаю, смогу ли. Кажется, что он в отъезде, в командировке этой своей, но это не так. Его больше нет. Он так много знал всего, он сыпал цитатами, почище поисковика, он какой-то молодой, что ли, был. Мать, я помню, говорила, что он нерешительный болван. Именно так и говорила. Странное какое-то словосочетание. Она вообще любила такие: «жестокое поколение». Это про нас. Человек ездил по всей стране, искал вывески разных эпох, ему казалось, это концентрированная мудрость, вроде поэзии, что ли. У него были руки такие, цвет неприятный, серо-белый. При жизни еще. Живот выпирал, да. Волосы в ушах росли, не знаю, зачем я это, но я все это замечал. А еще спина у него была крепкая – вся в веснушках. Мать, пока не развелись, называла: кукушкино яйцо. Да, так и называла, и это было любя. Последние лет десять он какой-то задумчивый был, словно виноватый, наверное, перед ней. Но ведь это она снова вышла замуж, он так и жил один. Зачем-то Бродского читал. Ну, точнее, понятно, зачем его читают, но ведь он не был снобом, и питерцем не был, и шестидесятником. Господи, ему всего девятнадцать было, когда я родился. Я когда все эти дневники оцифровывал, даже не читал, боялся, с ума сойду. Хотя, какие там все – кроме научных работ, еще стопка блокнотов осталась… На похоронах говорили, такой молодой, молодой, как будто это самое важное. Не знаю, проживи он до восьмидесяти – всем бы осточертел? Говорили бы: вовремя ушел, молодец? Я помню, он мелкого меня в лес водил: «Прогуляться не хочешь?» Ответа не дожидался, просто оделись и пошли. Да и там почти не говорили. Снег скрипел только. Именно зима вспоминается. В лесу холмы, овраги, некоторые под горки раскатаны, но мы не едем, санок, картонки нет с собой, никогда не брали, как с мамой. Да и мне при нем неудобно, ему, наверное, тоже. Маму никогда так не звал на прогулку… Я все думал, вот я окончу институт – и мы поговорим, вот я устроюсь на работу – и мы поговорим, вот я женюсь – и мы поговорим, вот родится у меня ребенок – и мы…
Слышится деловое покашливание. В гостиной стоит прямо в кроссовках Катька и сверкает очками.
Катька. У вас не заперто.
Рита. Суши пришли! Ну слава богу, сколько ж можно, все голодные.
Рус. В самом деле, вас только за смертью посылать.
Все смотрят на Камского, Камский плачет. Катька откашливается.
Рус. Ладно, вот возьмите. (Сует денег Катьке, докидывает пару купюр сверху.) Но в следующий раз пошустрее все-таки. Как вас зовут?
Катька (берет деньги не пересчитав, держит в руке, как что-то противное). Екатерина.
Мила. Прекрасное имя. А суши где?
Катька (оглядывает всех). Я из зоозащитной организации. Это недопустимо. Сидите тут, а животное…
Камский поднимает голову. Всматривается в Катьку. Нет, не знакомы.
Катька. У вас крыса застряла в решетке канализации. Животное мучается.
Рус. А мы при чем.
Катька. Решетка на вашей территории.
Рус. Послушайте, вы что от нас хотите, чтобы мы ее вытаскивали, что ли, вашу крысу.
Катька. Вашу крысу. Двор ваш, решетка канализации ваша, крыса тоже ваша.
Мила. Вот именно, мы дома, что хотим, то и делаем. Ну травил кто-то крыс, одна не спаслась.
Рита. Наоборот, почти спаслась.
Рита и Мила смотрят друг на друга. Пауза.
Катька. Я выпишу вам штраф за жестокое обращение с дикой природой, придется заявление составить в полицию. Статья…
Рус. Это что, шутка? Девушка, какая еще статья, мы, что, ее насильно погнали из подвала и не пускаем теперь во двор. В решетке держим.
Катька (взмахивая деньгами). Разные бывают случаи.
Камский (вздрагивает). Я проверю, покурю заодно.
Мила. Да сиди ты, проверит он.
Рус. Вы – гости, сидите, правда. Ладно, показывайте, кто там застрял у вас.
Катька. У вас.
Все вздыхают.
Рита. Я пойду. Мне подышать надо. Екатерина, да? Пойдемте.
Мила. Прямо то самое «Общество распространения между образованными женщинами практических знаний». Надо же было такое отчебучить. Назвали бы «богадельня».
Рита и Катька выходят, по пути Катька пытается всучить Рите деньги, та не берет.
Камский. Люд, все-таки вывеска начала двадцатого…
Мила. Ой, удивил! Со своей Людой еще. Да сколько там этих обществ в Твери было и все что-то распространяли – что теперь, всем восхищаться?
Камский. Основы феминизма.
Мила (отмахнувшись от Камского, обращается к Русу). Борис Иваныч ее обнаружил, на стене как-то вычислил, длиннющая такая вывеска, во всю стену, расчистил. Приехали с телека снимать, а его с инфарктом на скорой увозят. Машины прямо разминулись, говорят. Так и сняли без него.
Рус. Вывеску?
Камский. Передачу.
У канализационной решетки, откуда торчат крысиная голова и лапки, стоят Катька и Рита. Слышится писк, но очень слабый.
Рита. А как она так застряла?
Катька. Не знаю, не пролезла, не рассчитала. Не готова была бежать…
Рита. Крысы заразу переносят.
Катька. То есть вы травили крыс?
Рита. Нет, я про то, что… Как вы к нам попали вообще?
Катька. Было не заперто.
Рита. Мы только переехали и не знали, что есть зоозащитники в поселке. Как ваша компания называется.
Катька (думает.) ПэВэЭр.
Рита. ПэВэЭр? Никогда не слышала.
Катька. А новости вы вообще смотрите?
Рита (оглядываясь по сторонам). В последнее время нет, у меня как-то сил нет на них. Да и работы много. Весной, знаете, обостряется… (Обрывает себя.) Давайте ее вытащим, может, ее потянуть просто можно? За лапки, потихоньку.
Катька. Какие лапки, вы не видите, она едва дышит. Но тяпнуть может.
Рита. Как всё некстати.
Катька. Конечно, когда суши ждешь.
Рита. Что?
Подходит Камский с сигаретой. И чуть пошатывается. Видимо, еще поддал.
Камский. Вот он, легендарный мистер Джим. Был такой крыс, в космос летал. В капсулу не влезал, ему просто хвост обрубили астронавты – и вперед. В Германии родился, не знал, где умирать придется…
Катька (всматривается в него). Вы что предлагаете?
Камский. Ничего. Я покурить вышел.
Рита (оживляясь). Она так тянется, смотрите? Она живая еще, она хочет жить. Давайте (Хватает Катьку за руку.) решетку поднимем. И снизу ее вытащим за хвост, оттуда же она не укусит.
Катька. Или сама уйдет, откуда явилась, не будет мешать вам суши есть.
Камский. Решетка тонну весит, и ухватиться не за что. Девушка, как вас, Катерина, что там у вас принято делать в таких ситуациях?
Катька. У нас принято спасать жизни и оказывать содействие.
Камский (достает телефон, говорит). Пап, крыса застряла в канализации, что делать? Животное…
Оттуда голосом Борис Иваныча, похожим на голос Камского, но состаренным, размеренным: «Это естественный отбор. Нежизнеспособное животное должно погибнуть для стабилизации популяции».
Рита немного покачивается на месте, будто сейчас упадет в обморок.
Рита. А если она сама? Ну, знаете, надоело жить, бывает же, день за днем одно и то же. И думаешь, а что если взять и самой себе отмерить.
Подходит Мила.
Мила. Что тут? Господи. Блин. Она живая еще?
Катька. Да.
Рита. Это Джим.
Мила (не слушая ее). Там Рус звонит, разбирается, где суши. Вы долго мерзнуть будете? Пошли уже.
Камский. Тебе ее не жалко?
Мила. Мне тебя жалко, куришь как паровоз, еще и бронхит подцепишь по пьяной лавочке. Девушка, долго еще?
Катька. Пока не вытащим.
Мила. А, да, давайте деньги (Практически выдергивает купюры у Катьки из рук и держит, не убирает.) А кто будет тащить?
Катька. Вы. Жильцы обязаны оказывать нам содействие. Посмотрите, она же измучена.
Мила. Ну, на тощую она не тянет. Особенно на Риткином фоне. (Рите.) Ты ешь вообще? (Поворачивается к Катьке.) А эта, ваша, может, она как Винни-Пух. Похудеет и проскочит. Представим, что она в дикой природе, где нет людей ей помочь? (Никто не отвечает, Мила ждет и машет рукой.) Пошли, Камский.
Катька преграждает путь Миле.
Катька. Но она в вашем люке застряла.
Рус (подходя). Они говорят, суши доставили на адрес. Вот чудеса.
Мила. Теперь я понимаю, что с сестрой: к вам сюда еду не возят, а готовить она так и не научилась. Вот и высохла к херам.
Рита. Да, и не родила до сих пор.
Рус (вставая между ними и кивая на Катьку). Так, Екатерина, давайте мы поступим цивилизованно. Крыса, кажется, не выживет, у вас, возможно, есть еще дела, ну или животные, кого спасать, у нас – гости.
Катька не реагирует.
Рус. У ребят вообще папа умер. Сорок дней. Нам очень жаль, но вот. (Кивает, забирает у Милы деньги, добавляет еще из кармана и протягивает купюры Катьке, Катька не реагирует.) Сделаем вид, что мы не видели.
Мила. Не видели.
Рус. Да, вы не увидите, как она умрет, а утром, я вам обещаю, я сам похороню ее.
Камский. Его. Джима.
Рита. Из Германии в Штаты, потом в космос, и вот.
Катька. То есть вы сможете заниматься своими делами, зная, что у вас животное во дворе умирает. Отвернетесь. А потом, по умершему, будете горевать. С мертвыми-то ясно, что делать.
Камский. Пап?
Катька (не слушая его). Смерть, слава богу, неизлечима.
Голос Борис Иваныча из телефона: «В клятве Гиппократа сказано: „Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла“».
Мила. Выключи его.
Рус (убирая деньги в карман). Это что было вообще?
Камский. Папабот.
Мила. Я сказала, выключи. Чтобы я его больше не слышала.
Камский. Я два месяца его пилил.
Мила. А я два месяца металась между домом, работой, больничкой, ребенком и свекром, врачами, аптеками. Что ты там в посте своем написал: «Не стало папы, я не верю, кажется, куда-то вышел». А знаешь, почему ты не веришь? Потому что не видел. И прибежал уже тело оплакивать. А он лежал, умирал. В коме, ничего исторического уже не говорил, ничего умного, как «Википедия», на уши тебе не лил, Ницше не поминал. Он просто, мать его, лежал и дышал. Не слышно, весь в проводах, и пикалки эти кругом, люди какие-то бахилами шаркают. Медсестра подошла: возьмите, говорит, его за руку, скоро всё, – а я за телефон, тебе звонить, а она: не успеете. Один уйдет. Держите, это важнее. Вот и держу как дура, рука у него не сухая даже, пухлая Камская рука, не успел он схуднуть. Только какая-то неприятная, тяжелая, вроде индюшачье бедро купила, держишь и в пакет сунуть не можешь…
Камский. Ну какое бедро. Люда, побойся бога.
Мила. Заткнись. Я побоюсь, я и тогда боялась – смерть видеть. Знаешь, как страшно. Вот был человек, а стал покойник. На этой же койке, секунду назад. Держишь руку эту, трясешь. И ничего понять не можешь. Медсестры меня выпроваживают, в палате задерживаться не положено по инструкции. Надо в морг. Надо в морг.
Камский. Люда.
Мила. Пошел на хер! Ты свои данные обрабатывал, для истории сохранить Борис Иваныча. А кому она нужна, твоя история, тебе самому и нужна. Борис Иваныч без сына помер. Один. С невесткой, которую на дух не переносил.
Рус. Ну, это ты перегибаешь.
Мила. Рит, как он меня называл: хамка?
Рита. Хабалка.
Камский. Я же приехал, как ты позвонила, сорвался. Я же не знал, что в этот день.
Мила. А я знала? Ты меня спросил? Хочу ли я там быть? (Чуть успокоившись.) Сразу поехал? Ты, сука, пост этот гребаный писал или, скажешь, заготовочка? Запланированная публикация? Сопли по столу развозишь. Крысу полудохлую Джимом окрестил, блеснул про космос. Дочери бы лучше помог с физикой. Дура дурой растет.
Камский. Интеллект по материнской линии.
Мила. Да пошел ты! Чтоб ты тоже застрял в канализации вместе со своим папаботом.
Мила уходит за калитку. Рита бежит за ней.
Мила идет все быстрее, решительнее. Рита, спотыкаясь, догоняет, обе мерзнут, но на холод реагируют по-разному.
Рита (сутулясь, скручиваясь плечами внутрь, как свиток). Мила, почему? Почему? Да погоди ты.
Мила (распахнувшись, сотрясаясь всем телом). Иди домой, я такси заказала.
Рита. Такси сюда не проедет, надо к воротам. Или пропуск офо…
Мила. Значит, машину поймаю.
Рита. Тут никто не ездит, все паркуются у ворот.
Мила. Отвали, а? Можно я одна побуду или обязательно на ваши хоромы любоваться?
Рита. Ты же замерзла вся, давай, правда, в дом пойдем, там поговорим, ну не очень и хоромы, просто поселок элитный, ты же знаешь, мне-то оно… все Рус.
Мила. Ну, конечно, все Рус. Сначала отец все для тебя, потом мама: «Как она похудела, как она на океане отдохнула, а вот Риточка в Барселоне, у Стограды Фамилии».
Рита. Саграды.
Мила. Приятно принимать все, да? Все для тебя делают, а ты такая безучастная, хрупкая, робкая. Не заносила еще до дыр?
Рита. Что?
Мила. Роль. С детства ведь носишь не снимая, удивляюсь на тебя.
Рита. Слушай, мне очень жаль, что вот так с Борис Иванычем, что тебе пришлось, если бы ты мне позвони…
Мила. Не смеши меня, ты сама из одной болячки в другую, какая от тебя помощь, к тебе еще в больничку не надо ходить – и то спасибо.
Рита. Я не просила вроде.
Мила. Ну, судя по вашим ножам, недолго осталось. Чего тогда делать-то? К родителям вернешься? Или тебя приютить? На племяшку хоть посмотришь, то-то обрадуется.
Рита. Мы со Све…, с Ветой переписываемся иногда, она меня помнит.
Мила. А мать? Отец?
Рита. Хорошо, я наберу.
Мила. Нет, ты съезди. Съезди. И не как принцесса, а с сумкой еды.
Рита. Хорошо.
Мила. И мужа привези, пусть помолятся.
Рита. Мы разводимся.
Мила (не слушая Риту). А то они затрахали: Руслан то, Руслан это, Камский у них не может за столом нормально сидеть, вечно едой давится.
Рита. Чем давится, треской в маринаде?
Мила. Разводитесь?
Рита. Костей там сколько, я сама ее есть боюсь, треску эту.
Мила. Разводитесь.
Рита. Да.
Мила. Ха! Вот мать упадет. Русик твой ей, оказывается, и ремонт сделал, и икры прислал чуть ли не ведро к праздникам.
Рита. Какой ремонт.
Мила. Такой, когда мы с Камским обои клеили у них все выходные, а ты на тренинге зависала. Потом оказалось, что это вы всё там делали.
Рита. А икру мы посылали, да. Правда маленькую коробочку черной, маме.
Мила. За время пути коробка могла подрасти. Разводитесь! (Ей становится весело.)
Рита. Люд, я правда не вывожу.
Мила. Вот мать упадет. И когда же?
Рита. Когда разрешит. Пока хочет меня недееспособной выставить и положить.
Мила. С какого фига! То, что ты с ним разводишься, еще ничего не доказывает. То-то я думаю, ты про тетрадки какие-то мелешь весь вечер, крыса эта далась тебе.
Рита молчит, держит свитер за манжеты, так чтобы рукава не задрались. Мила смотрит на нее долгим взглядом. Кивает головой. Рита кивает в ответ.
Мила. Страх топит в себе сострадание. Аристотель. Папабот выдал седня.
Рита. Пойдем, крысу эту вытащим хоть.
Мила. Я покурю сначала.
Двор. Катька, Рус и Камский стоят возле канализационной решетки. Катька достает из сумки у пояса бутылочку воды. Наливает в колпачок. Подходит Рита.
Рита. Можно мне?
Катька (протягивая колпачок). Цапнет – я не отвечаю.
Рита садится на корточки, аккуратно подстраивает колпачок к морде крысы.
Рита. Ну пей, ну вот же, это же вода, просто вода, маленький, маленький Джим.
Рус. С какой стати Джим? Почему вы этой крысе имя дали?
Камский. Это естественно, тот, у кого есть имя, – считай, что твой знакомый.
Катька. Вряд ли.
Рус. Рита, убери руки от нее! Убери, сказал! Может, она заразная.
Рита продолжает сидеть возле решетки не оборачиваясь.
Рус (накидывается на Катьку). А почему вы подкрепление не вызвали? Что вы тут торчите у нас во дворе?
Катька. Нет подкрепления. Я одна.
Рус. Ваши документы.
Рита. Отстань от девушки. И не ори вообще, Джим спит, пусть поспит хотя бы.
Рус. Он сдох уже!
Камский (светит фонариком). Нет.
Рус. Рита, я сказал, иди в дом.
Камский смотрит на него, Катька тоже.
Рус. Рита!
Рита ложится щекой на асфальт возле решетки, смотрит на крысу, так, будто тоже застряла. Рус пытается ее поднять, оторвать от земли, она не встает. Камский тянет Руса за рукав.
Рус. Отвали, Камский. Не лезь, это наши семейные дела. Рита, ты хочешь, чтобы я позвонил? Я наберу, и они быстро приедут, ты знаешь, они с тобой справятся, но потом ты будешь на учете. (Осекается.)
Рита. Постыдись при посторонних.
Катька. Вставайте, правда, застудитесь.
Рита. А может, я так и хочу, застудиться, щекой примерзнуть к этой решетке, пусть он нас с Джимом вместе утром закопает. Камский, ты отвернись, потом пост напишешь.
Рус молчит.
Камский. Ри-ит, я к тебе всегда… Люда говорила, что у тебя… эээ… бывает… И голова чуть-чуть… Но я всегда, ты же знаешь…
Рита. Сказать тебе мое последнее слово? Для поста, а? Катерина, вы тоже послушайте. Бесполезно прятать ножи. Глупо выбрасывать бритвы. Бывают тетради на сто двадцать листов, исписанные ненавистью, и крысы, которые так и не выбрались. Потому что.
Камский пятится к дому.
Рус (снова лезет в карман за деньгами). Так, Екатерина, последнее предложение. Сколько вам заплатить, чтобы вы оставили нас в покое? Жена нездорова, у ребят горе. Нам не до крысы вашей.
Катька. Вашей.
Рус рычит, бежит в дом, отпихивая на ходу Камского, прибегает с ножом замахивается на крысу, Рита приподнимается и удерживает его руку. Со стороны кажется, что он хочет убить Риту. Катька, словно очнувшись, наваливается и толкает его, нож улетает в решетку.
Все слушают, как нож упал на дно колодца. Звякнул. Над решеткой стоит Камский, вовсе пьяный.
Камский. Г-глубоко там.
Рус (садится на асфальт, трет лоб). Жрать охота.
Рита. Да.
Камский (икая). Л-любопытно, что Джим вылез сюда. Это ж с-сколько он прополз по потемкам.
Катька (отряхиваясь, Камскому). А можно я вопрос задам?
Рус. Чего? Господи, какая дурацкая ночь. Куда Мила ушла?
Катька. Папе.
Камский достает свой телефон.
Камский. Надо сказать «пап».
Катька. Пап, что ты знаешь о беженцах?
Все смотрят на Катьку.
Звучит голос Бориса Иваныча из телефона.
2014 год 1 мая
В лагере ПВР[11] Лена с дочкой, дочка школу не успела окончить, Лене больше тридцати не дашь, а может, так и есть, паспорт я не проверял. Лицо у нее мученическое какое-то, иссушенное, глаза, как у княжны Таракановой, все чего-то сверху ждет. И она ничего не спрашивала у меня. Историк и историк. Особняк им выделили, конечно, знатный, там бы копать и копать, а они его сначала под летний лагерь детям, потом вот беженцам на растерзание. Этот еще, завглавчертегознает пункта сказал: люди важнее. Да кто спорит, дайте я стены обследую, а потом сели хоть беженцев, хоть пришельцев. Не положено. Ладно, комнату мне отдельную оформил, там вожатые спали. Узкая, три кровати застелены колючими одеялами с белыми невнятными полосами. Лена приходила, как дочка уснет. Кровати скрипучие, конечно. Все три. Так что мы часто засыпали на полу. Потом, во сне ее начинало трясти, она вскакивала, одевалась, сгребала одеяла с кроватей, какие-то кульки из них вертела. Проснувшись, понимала, что не там. Кулек из одеял падал на пол, и сама она садилась ко мне ближе. Где отец дочки, я не спрашивал. Боялся, что его убило и она начнет рыдать, а главное, скажет, что никто с ним не сравнится и что она все еще его любит. Даже если и так – плевать. Просто неприятно было бы это услышать. Женщина тебе говорит, что она с тобой на безрыбье (и ты с ней по тем же причинам), но когда слова произнесены вслух, высказаны, придется реагировать. Менять тактику, бросать ее, грубить, ревновать. Глотать такое нельзя. Его в конце концов убило, эту заслугу не перевесить, даже научным открытием, да и того у меня нет.
2014 год 6 мая
Лена сказала: она никто, никто теперь без меня.
2014 год 9 мая
За Победу не пили, Катю отправили в город с остальными беженцами – пусть смотрит парад. Я давно забросил работу, не простукивал стен, не лазал в подвал. Казалось, стукни по стене, и все развалится. Ничего из командировки (разведки) не принесу. Я никто, твердит Лена. А выходит, как у Бродского: ты никто и я никто. Она не читала, но ее совестно этим корить, она жила тяжелее моего. Что там, у меня? Институт закончил, сына родил. И с тем бабки валандались, а я науку двигал – не продвинул…
2014 год 25 мая
Вместе мы почти пейзаж, говорю. Лена хмыкает. Не улыбается, растягивает губы в улыбку, когда надо. Словно королева, одетая в пожертвованный кем-то костюм адидас, а порой, под утро, – в мою рубашку.
2014 июнь
Она выправляла какие-то документы, справки, что-то надо было подтвердить, где-то регистрироваться. В пэвээрах тоже всю жизнь жить не будешь. Я делал фотографии стен, подмахивал отчеты: «Несмотря на усилия и вложенные средства экспедиция не достигла успеха». Остальное сюда писать не хочу, все в отчетах. Тут о Лене, о лете.
Катька с каким-то подростком хотят вместе в Москву. Ее ровесник. Тоже беженец. Они всерьез готовятся сдать ЕГЭ, поступать, жить в общаге, пожениться.
Ей сколько, говорю?
Отвечает: семнадцать.
Все ясно – я закруглил диалог. И правда ясно, в их возрасте нет колеи и хоть влево, хоть вправо. А мне…
Ну вот куда мне их. Такая вот близость, как с Леной случилась, опасна. Срастешься, себя потеряешь. Я проходил такое. Да и работа, мне сорок семь, еще все впереди.
Катька незаметно уходит.
2017 год
Беженцы. Я больше ее не видел.
Ни ее, ни Катьку.
Все пэвээры закрылись.
Что мы топчем – в том нам гнить.
Все сидят ошарашенные. Камский смотрит на телефон, а потом роняет его в канализацию. Неслышно подходит Мила с курьерской сумкой.
Мила. Это что за? За дверью нашла у вас.
Мила с Русом начинают есть суши из коробки, прямо руками. Рита уходит в дом. Рус сначала подрывается бежать за ней, потом, вспомнив, что нож в канализации, сидит на месте. Потом оглядываются на крысу. Рита выходит с подаренными прихватками, забирает у них бутылку соевого соуса.
Мила. Ты куда унесла соус?
Рита подходит к решетке. Поливает спину крысе.
Мила. Дай сюда.
Рита льет осторожнее. Мила надевает на руки прихватки, тянет крысу. Вытягивает.
Мила держит крысу на руках. Рита звонит в ветеринарку.
Рита (в трубку). Да, наша крыса, домашняя… В решетке канализации застряла… Да, просидела… Ничего не делать?.. Или выживет или нет?.. Да не вешайте трубку!
Камский (подходит к Миле). Дай. (Забирает прихватку и крысу.)
Камский держит крысу на руках в прихватке. Смотрит. Смотрит. Смотрит.
Свет гаснет.
конец
Москва, 2023