Был обычный ноябрьский день. За окном тихо шел снег. Начальник милиции Машиностроительного РОВД и его первый заместитель подводили предварительные итоги года. Показатели отдела были неплохими, оставалось только удержать их до конца отчетного периода. Закончив с текущими делами, Агафонов решил внести ясность в вопрос об Осиповой и собранных на нее материалах. Все документы по ней хранились в сейфе у Агафонова. Эти материалы были бомбой замедленного действия. Если бы они попались на глаза сотрудникам учетно-регистрационной работы областного УВД, то Агафонова за сокрытие преступлений от учета в лучшем случае из МВД уволили бы, а в худшем — посадили бы. Пока материалы по Осиповой хранились у Агафонова, ответственность за принятие решения по ним нес он. Неприятный разговор Агафонов решил начать издалека.

— Меня иногда подмывает узнать, куда они Викторову дели, — как бы между делом сказал он. — Если она все еще в городе, то должна быть где-нибудь прописана. В женском общежитии комбината шелковых тканей, например.

— Ты рехнулся, что ли? — изумился Мустафин. — Ты куда лезть собрался? Во времена Чингисхана у монголов была поговорка «Бог на небе, каган — на земле!» С тех пор ничего не изменилось. Бог по-прежнему на небе, а каган — в Кремле. У него везде свои уши, он обо всем в стране знает и за всем следит. Ты еще слово сказать не успеешь, как на тебя тут же донесут. У меня нет ни малейшего желания стоять с бледным лицом перед следственной комиссией и давать объяснения, какого черта я или мои сотрудники вмешиваются в дела государственной безопасности. Ты не забыл, кто ты такой? И ты, и я — всего лишь мелкие сошки районного масштаба. А кто такая Таня Викторова, ты знаешь? Быть может, она через месяц уедет за границу и будет там изображать развратную дочку советского торгового служащего. А может, будет спать в Москве с резидентом ЦРУ и в постели выпытывать у него сокровенные планы наших врагов. Забудь о ней и больше никогда не вспоминай! Не было ее у нас в отделе, и никаких бумаг от нее мы не получали.

— Не получится! — возразил Агафонов. — У нас в следственном отделе есть уголовное дело по факту кражи перстня у Викторовой, так что она не мифический персонаж, а вполне реальный.

— Перстень — это другое дело, — успокоился начальник милиции. — Перстень — он сам по себе, он хвостов за собой не имеет.

— О хвостах я и хотел поговорить, — перешел к сути дела Агафонов. — Человек и пароход передал мне слова потомка пророка Моисея о синице и журавле. Синица, как я понимаю, — это перстень, а кто у нас выступает в роли журавля? Осипова и Абызова с зародышами? У нас есть на них материал, который не зарегистрирован в книге учета происшествий и преступлений. Бесконечно долго мы не можем держать этот материал без движения. Его надо регистрировать и принимать по нему решение.

— Хорошо, — вздохнул Мустафин. — Давай поговорим о таблетках и зародышах. Что мы имеем на данный момент? Ничего. У нас нет исполнителя преступления — Свиридовой. У нас есть тетрадь с записями Осиповой, по которой можно возбудить уголовное дело о незаконном предпринимательстве. Только как его доказывать? Проводить судебно-медицинскую экспертизу у всех женщин, кто получал от Свиридовой таблетки для выкидыша? Ты представляешь, какой объем работы предстоит сделать и сколько придется поработать с клиентками Осиповой, чтобы они прошли унизительную процедуру обследования? Вряд ли кто из девушек захочет, чтобы посторонние люди копались в их грязном белье и обсуждали подробности их интимной жизни. Даю гарантию: как только ты заведешь с ними речь о прерывании беременности, так тут же наткнешься на стену непонимания, и вся затея с экспертизами окончится пшиком, то есть ничем! Что в конечном итоге мы будем иметь, если возбудим уголовное дело? Осипова после консультации с адвокатом откажется от своих показаний и заявит, что в первый раз слышит о каких-то таблетках. Записи в тетради сделаны ее рукой, ну и что с того? Свиридова попросила ее сделать какие-то зашифрованные пометки, Осипова под ее диктовку записала. О чем эти записи, она не знает и никогда не интересовалась. Глупо звучит? Конечно, глупо, только опровергнуть будет нечем. Едем дальше! Абызова даст признательные показания? Нет. Место хищения таблеток ты найдешь? Тоже нет! Абызова не подотчетное лицо, она сама таблетки не получает, а только выписывает их. Подведем итог. Если мы возбудим уголовное дело по факту незаконного предпринимательства, то долго-долго будем его расследовать, а потом сами же и прекратим.

— Вы не так меня поняли, Александр Сергеевич! — сказал Агафонов. — Я логические цепочки соединять еще не разучился. Наш библейский «друг» ясно дал понять, что он нам дарит уголовное дело по краже перстня, а взамен просит никоим образом не бросать тень на Викторову в связи с делом о таблетках. Я считаю, что он предложил честный обмен.

— Тогда зачем ты начал этот разговор? — не понял хода мысли своего заместителя Мустафин.

— С материалом надо что-то делать. Он не может больше без решения лежать.

— Принеси его мне и забудь о нем, — распорядился начальник милиции.

Они еще немного поговорили о текущих делах. В конце встречи Мустафин спросил:

— Как ты думаешь, Абрамов с зародышами успокоился? Или он возмутится, что вся эта история закончилась ничем?

— Почему это ничем? — не согласился Агафонов. — Зародыши больше в роще около Девичьего домика не появятся. Вряд ли Осипова станет второй раз наступать на те же грабли.

— О ней можешь не беспокоиться. Осипова больше под страхом смертной казни запрещенные таблетки в руки не возьмет. Абрамов не станет выискивать, где был настоящий абортарий? События в душе общежития, о которых рассказали соседки Свиридовой, — это эксцесс исполнителя, случайность. Наверняка в районе есть квартира, где весь этот процесс происходил в более комфортных условиях.

— Никуда Абрамов не полезет, — немного подумав, ответил Агафонов. — В какой-то момент расследования он сломался. Он шел напролом, наплевав на запреты и субординацию, а потом вдруг наткнулся на препятствие, которое остудило его пыл так, что сейчас он о зародышах даже не вспоминает. Он на чем-то обжегся, испугался последствий и самоустранился от дальнейшего расследования, а кроме него оно никому не было нужно.

Агафонов принес начальнику материалы в отношении Осиповой, в которых были протокол изъятия у нее таблеток Абрамовым и собственноручно написанные показания о ее незаконной деятельности. Больше этих материалов никто не видел. Скорее всего, Мустафин сжег их на пустыре, чтобы не перегружать отдел ненужной работой.

Агафонов метко подметил, что Абрамов потерял интерес к истории с выкидышами. Причиной тому была Абызова. После того как на глазах у Абрамова Осипову отпустили домой, он понял, что Абызовой заниматься никто не будет — ей просто нечего предъявить без показаний Осиповой. Если на Абызову нельзя было воздействовать, то Абрамову предстояло принять решение, что дальше делать: начать без санкции руководства расследовать ее деятельность или умыть руки и забыть обо всем, что было с ней связано. Письмо — вот что удерживало Абрамова от действий в отношении бывшей любовницы! Абрамов прекрасно понимал, что если он начнет копать под Абызову, то она станет обороняться и пошлет его жене еще одно письмо, на которое супруга вынуждена будет отреагировать.

«Осипова наверняка рассказала Абызовой о том, что я поймал ее с таблетками, — размышлял Абрамов. — Светка насторожится и будет ждать дальнейших действий с моей стороны. Если действий никаких не последует, то мы разойдемся с ничейным результатом, сделаем вид, что никогда друг друга не знали. По-моему, это будет лучший вариант».

Как-то в ноябре, в субботу вечером, Абрамов отправил детей на улицу, а сам решил поговорить с женой.

— Ника! Я рассказывал, как мы накрыли целую шайку, которая занималась распространением таблеток для выкидышей? Представь, таблетки эти подпольные дельцы получали от некой Абызовой Светланы.

Услышав знакомое имя, жена Абрамова замерла, с ужасом ожидая, что же будет дальше. Иван краем глаза заметил, как супруга отреагировала на его сообщение, и продолжил:

— Эта Абызова проходила у нас свидетельницей по делу об убийстве в садовом домике. Она еще тогда не понравилась мне: изворотливая, скользкая как угорь. Никогда бы не подумал, что столкнусь с ней снова! Но вот пришлось.

Абрамов замолчал. Прищурившись, посмотрел в окно, припоминая события прошедшей весны, и продолжил:

— Абызова работала в паре с некой Осиповой. Осипова — подруга детства нашего начальника милиции. Как я ни бился, он не дал мне распутать их змеиный клубок.

— Ваня, да зачем тебе это? — воскликнула жена. — Начальник всегда прав будет, а ты только неприятности наживешь. Работают же другие у вас в милиции, не лезут куда не надо.

— Слушай дальше! — не обращая внимания на увещевания жены, продолжил Абрамов. — Абызова, чтобы запутать следствие, направила женам троих моих коллег письма, в которых сообщала, что она является их любовницей. Не всех троих, конечно, сразу, а каждого по отдельности. У мужиков в семьях был скандал, но, слава богу, все выяснилось, и ни одна семья не распалась.

— Вы ее за это к ответственности привлекать не будете? — спросила Ника.

— Кому охота в грязи копаться? Кто будет проводить служебную проверку и выяснять, были ли мои коллеги ее любовниками или нет? Пойми, что она не в воровстве их обвиняет и не в супружеской неверности черт знает с кем! Она конкретно говорит, что, скажем, Вася Пупкин был именно ее любовником, а не ее соседки. Короче, Мустафин запретил этой темой заниматься, хотя я лично был полон решимости вывести Абызову на чистую воду. Я говорю Агафонову: «Давай я за волосы эту сволочь притащу сюда, и пусть она в глаза нам повторит, что в своих паршивых письмах написала». Агафонов замахал руками как ветряная мельница и заорал: «Ты что, не слушал, что начальник сказал? Никаких разбирательств мы проводить не будем».

— Правильно сказал! — поддержала Агафонова Ника. — Тебя эти письма не касаются, так зачем в это дело лезть?

— То-то и странно! — возразил Абрамов. — Она всех грязью облила, а меня в стороне оставила? За что такая милость, спрашивается?

— Может, она нашего адреса не знает? — робко предположила супруга.

— Все может быть! — немного подумав, ответил Иван. — Ника! Если получишь письмо, то тут же скажи мне об этом. Я от Абызовой клеветы терпеть не буду. Не посмотрю, что Мустафин запретил ею заниматься! Скручу в бараний рог и все с нее, гадины, вытрясу.

— Ой, не лезь ты, куда не просят! — запричитала Ника. — Забудь об этой Абызовой. Пускай она живет как хочет!

На другой день Иван нашел время, заехал домой перед обедом, проверил стопку белья в шкафу и с удовлетворением отметил, что письмо Абызовой исчезло, словно его никогда не было.

Уладив дела семейные, Абрамов вспомнил о Журавлевой. Узнав, когда она будет работать в первую смену, он приехал на завод и прошел в цех крутильных машин. Журавлева заметила его еще в начале ряда станков и сделала вид, что поправляет слетевшую в станке нить.

— Привет! — подошел к ней Абрамов. — Как дела? Не соскучилась?

— Товарищ Абрамов, — не поднимая голову от слетевшей нити, сказала Журавлева, — если вы еще хоть раз подойдете ко мне, то я напишу заявление начальнику милиции, что вы запугали меня и заставили стать своей любовницей. Где находится конспиративная квартира, я еще не забыла. — Журавлева выпрямилась, посмотрела в глаза Абрамову. — Тебе пора домой, к жене, — сказала она. — С меня — хватит! Больше мы не знакомы.

Абрамов молча развернулся на каблуках и пошел к выходу из цеха. По дороге на КПП он прикидывал, как отомстит Журавлевой за хамство, но, приблизившись к проходной, решил, что размениваться на мелочи не стоит. Жизнь продолжалась. Моральный Рубикон был перейден.

«Если надо будет, то я завтра же себе новую Журавлеву найду! — подумал Абрамов. — Главное — с Девичьим домиком не связываться, а так — почему бы нет?»