В воскресенье Агафонов в девять утра уже был на работе. Вскоре приехал Нетто, сопровождавший Игоря Моисеевича в субботу.

— О, человек и пароход! — вместо приветствия воскликнул Агафонов.

— Моя фамилия Нетто, — с невозмутимым видом ответил контрразведчик. — Советую вам перечитать Маяковского и убедиться, что легендарный дипкурьер, в честь которого назвали пароход, имел фамилию Нетте.

— Перечитаю при случае, — заверил Агафонов.

— Вам пакет! — продолжил Нетто. — Получите и распишитесь.

Забрав расписку, Нетто сказал:

— Один наш общий знакомый просил передать, что синица в руках всегда надежнее, чем журавль в небе.

— Очень мудрое высказывание! — «восхитился» Агафонов.

После ухода контрразведчика он вскрыл пакет без адреса и пояснительных надписей. В нем находились два комплекта документов, скрепленных обычными канцелярскими скрепками. Первый комплект был проверочным материалом для возбуждения уголовного дела по факту кражи личного имущества гражданки Викторовой. В своем заявлении Викторова сообщала, что у нее был похищен перстень с изумрудом стоимостью 528 рублей 36 копеек. В объяснении она уточняла, что перстень похитила ее соседка по комнате Каменева. В материалах также были допрос Викторовой, справка из оценочного бюро о стоимости перстня, расписка Викторовой о получении перстня на хранение до решения суда. Все документы, кроме заявления о краже, были отпечатаны на пишущей машинке. В объяснениях и протоколе допроса верхние графы остались незаполненными.

«Лихо работают! — отметил Агафонов. — Получить справку из оценочного бюро в субботу или в ночь на воскресенье — это сродни подвигу. С них в будний день справку замаешься трясти, а тут раз — и все готово!»

Агафонов позвонил Мустафину.

— Ко мне приходил человек и пароход, — сказал он. — Он принес готовый материал на возбуждение уголовного дела. Как поступить: самому возбудить дело или отдать материал в следствие?.. Понял, отдам.

Отложив первый комплект документов, Агафонов взялся за второй. Он состоял из материалов трех допросов Викторовой и нескольких справок. Материалы допросов были также отпечатаны на машинке с пустыми графами, куда можно было вписать любого сотрудника, «допрашивавшего» свидетельницу. Графы с датами также были незаполненными.

— Интересно, что они выдумали? — пробормотал Агафонов и принялся за изучение документов.

«По поводу обнаружения в нашем общежитии трупа сотрудника милиции Алексеева могу показать следующее…»

Далее от лица Викторовой шел рассказ о том, как Алексеев влюбился в нее и напросился в гости. Она, не желая ссориться с сотрудником милиции, не стала ему отказывать. Вечером они распивали принесенное Алексеевым спиртное. После полуночи пришла с работы Каменева. У нее с собой была бутылка водки. Она угостила Алексеева водкой из этой бутылки, и он потерял сознание. Потом Каменева переодела Алексеева в чужую одежду и одна, без посторонней помощи, унесла его на лестничную клетку. Зачем Каменева отравила Алексеева, свидетельница не знала.

— Чушь, конечно! — возмутился Агафонов. — Где бы она ночью отравленную водку взяла?

Спорить, тем более заочно, с могущественным Комитетом государственной безопасности было бесполезно, и Агафонов вписал себя в графу «допрос произвел».

Следующий допрос был посвящен убийству сына Изместьевой. В нем Викторова намекала, что Каменева является психически больным человеком, способным на неподдающиеся логическому объяснению поступки.

Прочитав показания, Агафонов погрустнел.

«Они хотят вывести Каменеву из игры, — подумал он. — Какой может быть спрос с психически больного человека? Шла Каменева по коридору, увидела ребенка и зачем-то сбросила его из окна».

Следующий допрос был о вымогательстве денег Свиридовой у Каменевой.

«Интересно, как они объяснят, что Викторова снимала деньги со своих счетов, чтобы откупиться от вымогательницы?» — подумал Агафонов.

Изложенная от лица Викторовой версия поразила его. Свидетельница утверждала, что никогда никаких денег Каменевой не давала, сберкнижки на предъявителя не имела. Пятьсот рублей со своего счета она сняла для личных нужд. Мало того, к материалу была прикреплена справка, что Викторова снятые деньги не потратила, а продемонстрировала их во время допроса. В справке были указаны номера купюр и их достоинство.

— Черт возьми! — воскликнул Агафонов. — Что за дебильная история! Она приехала к нам в отдел с пачкой денег в кармане?

Он еще раз перечитал материалы допросов и убедился, что сотрудники КГБ вывели Викторову из числа подозреваемых в простые свидетели, показания которых можно огласить в суде без явки самого свидетеля.

— Да и хрен с ним! — сказал Агафонов и подписал все документы. — Пусть думают, что я — идиот, который не удосужился проверить у Викторовой карманы. Плетью обуха не перешибешь.

Последними в материале были справки о состоянии здоровья Викторовой и о необходимости ее срочного лечения в специализированном лечебном учреждении в Подмосковье. Тут же была копия заявления Викторовой об увольнении с завода «Химволокно».

«Не удивлюсь, — подумал Агафонов, — что директор завода уже подписал приказ о ее увольнении по собственному желанию. Похоже, что больше мы Таню Викторову не увидим. Из общежития она съедет, на работе больше не появится… Интересно, зачем она им понадобилась? Иностранных дипломатов соблазнять? А что, у Викторовой голову задурить какому-нибудь падкому до интимных приключений иностранцу запросто получится! Пожелаем ей успехов на этом нелегком поприще и займемся ее подругой, самой опасной преступницей в городе…»

Каменеву привезли в одиннадцать часов. Агафонов не захотел оставаться с ней один на один и попросил присутствовать во время допроса Абрамова. После бессонной ночи, полной тяжких дум и ожидания чего-то ужасного, Каменева выглядела смертельно уставшей и помятой. Она с готовностью взяла предложенную сигарету, закурила.

— Куда вы Танюху дели? — спросила она, пуская дым в потолок. — С ней все в порядке?

— Таня уехала, но кое-что нам оставила. Посиди, послушай, что она про тебя пишет.

Агафонов зачитал показания данные Викторовой на первом допросе. Каменева вскочила с места. Абрамов силой усадил ее на стул.

— Кто в это поверит? — трясясь от ярости, спросила она. — На кой черт бы мне вашего Алексеева травить? Где бы я ночью бутылку водки с растворенными таблетками взяла?

— Я готов записать твою версию событий, — сказал успокаивающим тоном Агафонов. — Начнем?

— Нет! Давайте дальше, — предложила Каменева.

Остальные показания Викторовой, в том числе заявление о краже, Каменева выслушала молча. Когда Агафонов закончил, она попросила дать ей время подумать.

— В клетке подумаешь или сразу в ИВС отвезти? — спросил Агафонов. — Пока ты у нас, я могу послать людей в общежитие за вещами. Будет в чем в следственный изолятор заехать.

— Лучше бы я вместо Свиридовой этой твари продажной шею свернула, — откровенно призналась задержанная. — Кому я теперь объясню, что я к Алексееву отношения не имею?

— С Алексеевым у тебя не самая опасная ситуация, — объяснил Агафонов. — Ребенок! Вот кого тебе на суде не простят! Может быть, ты объяснишь, зачем ты его из окна сбросила?

— Мне надо подумать, — помолчав, ответила Каменева. — Я не хочу одна за все отвечать.

Абрамов увел ее. Агафонова вызвал Мустафин, внезапно появившийся на работе. В кабинете у него были в полном обмундировании прокурор района и дежурный следователь из городской прокуратуры. Взглянув на них, Агафонов понял, что игра с его участием окончена и он может с чистой совестью отправляться домой, отдыхать после напряженной трудовой недели.

— Держи!

Мустафин протянул Агафонову постановление в возбуждении дела по факту убийства сына Изместьевой. До этого момента считалось, что был несчастный случай и ребенок сам выпал из окна.

— Это копия, — пояснил прокурор. — Передайте нам материалы по Каменевой и выпишите на нее протокол задержания. Дальше следствие будем вести мы.

— Понятно!

Агафонов велел Абрамову выписать на Каменеву протокол задержания в качестве подозреваемой, а сам спустился к ней, в помещение для задержанных.

— Каменева, тебе — кранты! — подойдя к решетчатой двери, сказал он. — Прокурор лично приехал к нам удостовериться, что ты задержана и через полчаса будешь отправлена в изолятор временного содержания. Там ты пробудешь не более суток. Я думаю, что уже завтра утром прокурор района арестует тебя. Пока у нас есть время, я предлагаю небольшую сделку. Ты рассказываешь мне, зачем убила ребенка, а я обещаю собрать твои вещи и передать их в ИВС. Чеснок, чай, сигареты. Грев на первое время в тюрьме я тебе обеспечу. Договорюсь в СИЗО, они передачку примут. Поговорим, пока у нас время есть?

Каменева усмехнулась и с этой усмешкой преобразилась: вместо некрасивой женщины напротив Агафонова оказалась жестокая, опасная хищница, готовая ради достижения своей цели пойти на любое преступление.

— Послушай, начальник, что я тебе расскажу: грев твой мне не нужен, я не первоходка.

Каменева говорила на уголовном жаргоне свободно, не подбирая слов и выражений. Сказанное ею на литературный русский язык можно было перевести так: «Я не собираюсь идти по делу организатором преступлений. И Осипова, и Викторова будут сидеть со мной на одной скамье подсудимых. Передачки, ни вещевые, ни продовольственные, мне не нужны. Я не в первый раз в следственный изолятор попаду, так что проживу в нем без милицейских подачек. Мне за все скопом больше десяти лет не дадут. Выйду — воздам каждому по заслугам».

Вместо слова «воздам» Каменева сказала «попишу», что точнее было бы перевести как «убью». Агафонов выслушал ее и, ни слова больше не говоря, вышел в дежурную часть.

— Ей-богу! — обратился к нему немолодой помощник дежурного по отделу. — Я не первый год работаю, но половину сказанного ею не понял. Она на каком жаргоне говорит, что я некоторые слова в первый раз слышал?

Агафонов задумался на мгновение и ответил:

— Она говорит на воровском жаргоне, принятом в мужских исправительно-трудовых колониях, расположенных за Уралом, где-нибудь в Пермском крае. У нее там оба брата сидели.

Прошло две недели. В городской прокуратуре Агафонов встретил знакомого следователя, лет на десять моложе его.

— Что же вы нам бракованную убийцу подсунули? — панибратски спросил следователь.

— В смысле? — не понял Агафонов. — Это ты сейчас про кого говоришь?

— Про Каменеву, про кого же еще? Судебно-психиатрическая экспертиза установила, что она находится в реактивном состоянии и не может в настоящее время принимать участие в следственных действиях.

— Обалдеть! — восхитился Агафонов. — Подскажи по-дружески: каким чудодейственным образом вы смогли направить ее на экспертизу через неделю после заключения под стражу? Она еще в тюрьме освоиться не успела, а вы ее уже в закрытый стационар поместили? Туда обычно по три месяца очереди ждут, а вы раз — и все порешали!

— Прокурор ездил в психбольницу, договаривался с главврачом. Говорит: «Когда я ее допрашивал, с первых слов заподозрил, что у нее не все дома. Зачем зря время тянуть?» Он оказался прав! В нашей больнице ее из реактивного состояния вывести не смогут, так что сейчас Каменева по этапу поехала в Москву, в институт имени Сербского. Пока они ее из реактивного состояния не выведут, мы дело возобновлять не будем.

Агафонов посмотрел в сторону кабинета прокурора и подумал, что договариваться в психбольницу о внеплановом осмотре экспертами подозреваемой в двух убийствах Каменевой ездил не прокурор, а скорее всего загадочный Игорь Моисеевич или его бесстрастный помощник с редкой фамилией. Прокурору бы врачи навстречу не пошли, сославшись на занятость, а человеку-пароходу они отказать бы не посмели.

Вернувшись в отдел, Агафонов нашел справочник по психическим заболеваниям и прочитал в нем раздел, посвященный реактивному состоянию больного.

«Реактивный психоз — это форма психического заболевания, развитию которого послужило длительное влияние травмирующей психику ситуации. Одно из главных отличий этой группы расстройств — нарушение функций головного мозга без органических повреждений. Клинические проявления сильно различаются».

«Вот оно! — догадался Агафонов. — Клинические проявления при реактивном психозе могут быть различными. При желании под это определение можно подогнать все что угодно. Если Каменева при проведении ознакомительной беседы с врачами упомянула хоть одно жаргонное словечко, то они могут с чистой совестью написать в заключении: “Испытуемая не отдает отчет, где находится и с какой целью ее опрашивают врачи”. После постановки диагноза “реактивный психоз” ее будут лечить долго-долго, пока она на самом деле умом не тронется. Коллеги Игоря Моисеевича не могут допустить, чтобы Каменева на следствии или в суде начала давать показания против Викторовой. Неплохо придумано! Какой с дурака спрос, пока его не вылечат? Ни один следователь его показания принимать во внимание не станет».

В конце ноября Агафонову сообщили из учетной группы Машиностроительного РОВД, что пришли документы о прекращении уголовных дел по фактам убийств сына Изместьевой и Свиридовой в связи со смертью лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого. Он тут же перезвонил следователю, чтобы узнать подробности.

— Я сам толком ничего не знаю и, честно говоря, не хочу знать, — признался следователь. — К нам пришло извещение из прокуратуры Омской области, что во время этапирования в Москву Каменева умерла от острой сердечной недостаточности. Слаба здоровьем оказалась! Ее труп вскрывали на каком-то полустанке в поселковой больнице. Там же и похоронили, на местном кладбище, так как родственники за телом не приехали. Да черт с ней, с этой Каменевой! Нам же возни меньше. Учетные материалы на раскрытие преступлений я уже выставил, так что по показателям ты только вырастешь. Поздравляю с двумя успешно раскрытыми убийствами! Неплохое подспорье к концу года.

Агафонов положил трубку и живо представил, как все происходило.

Заключенных по территории Советского Союза обычно перевозили поездом в специальных арестантских вагонах. С виду это были обычные пассажирские вагоны с зарешеченными окнами. Внутри такие вагоны были разбиты на купе и помещение для охраны. Купе были четырехместными, отгороженными от общего коридора решетчатой дверью, чтобы конвоиры в любой момент могли проконтролировать поведение арестованных. Каменеву, как особо опасную преступницу, находящуюся в состоянии реактивного психоза, должны были перевозить отдельно от остальных арестованных женщин. Каждый арестантский состав сопровождал врач — офицер медицинской службы внутренних войск. Врачи, хоть гражданские, хоть военные, — они же люди! Они не могут денно и нощно контролировать каждое свое слово. Кто-то из врачей мог рассказать политически вредный анекдот, а кто-то мог в присутствии тайного агента госбезопасности шамкающую речь Брежнева пародировать. Гражданскому врачу за предосудительное поведение наказание не грозило, а военного врача могли со службы уволить за потерю политической бдительности. Направить завербованного КГБ врача в нужный состав было несложно.

Врач арестантского поезда был обязан трижды в день снимать пробу с приготовленной пищи. Он мог сделать это в вагоне-ресторане поезда, а мог пройтись по составу и попробовать еду в любом из вагонов. Кроме того, врач был обязан выборочно проконтролировать работу раздатчиков пищи, раскладывающих из общего котла порции по тарелкам. Раздатчиками пищи и конвоирами в поезде были рядовые срочной службы внутренних войск МВД СССР.

Дальнейшее было дело техники. Вечером врач пришел в вагон, в котором находилась Каменева. Незаметно от раздатчика пищи подсунул ей в чай крохотную таблеточку мгновенно растворимого снотворного. Каждую ночь врач совершал обход арестантских вагонов, чтобы проверить, все ли в порядке с заключенными. Такой обход был необходим, так как среди арестованных было полным-полно психопатов, припадочных и просто больных людей. Многие из них нуждались в поддерживающей терапии или просто таблетке успокоительного средства. Около купе Каменевой врач должен был остановиться и изобразить, что ему не нравится ее дыхание. Начальник караула, офицер конвойной службы, тут же открыл ему дверь в купе и встал рядом, чтобы в случае чего оказать врачу помощь. Врач осмотрел Каменеву и заявил, что у нее начинается сердечный приступ. Для купирования нарастающей боли он вколол спящей женщине специальный состав и сообщил о происшествии в штабной вагон. Начальник эшелона запросил помощь на ближайшей станции и приказал высадить Каменеву из состава для оказания ей медицинской помощи в условиях стационара. На маленькой станции поезд остановился на пару минут, бесчувственную Каменеву вынесли на платформу и оставили под охраной местной милиции. К приезду скорой помощи Каменева была уже мертва. Вскрытие в морге при районной поликлинике констатировало смерть от острой сердечной недостаточности.

«Они даже на время изолировать Каменеву не стали, — подумал Агафонов. — В крутой игре — крутые ставки! После смерти Каменевой нам остается только догадываться, зачем она ребенка из окна сбросила. В ее сумасшествие я не верю, как не верю в то, что совершенно здоровая женщина могла внезапно умереть от острой сердечной недостаточности. Да и черт с ней! Других забот хватает».